Почему ты вернулся?

Жить под надзором оказалось не так уж и плохо. По крайней мере, Миша старался создать для Анфисы более-менее комфортные условия, чтобы она не чувствовала себя, как какая-нибудь принцесса в башне. Она спокойно ходила на учёбу, заходила в магазины, гуляла. Просто теперь везде за ней, словно хвостик, следовал Дмитрий. Это был парень её возраста, который работал на Мишу и, как шутили остальные, удостоился чести стать её телохранителем. Спорить и уверять Мишу, что в этом нет необходимости, Анфиса уже не пыталась. Она понимала, что это бесполезно, да и так ему будет намного спокойнее. Радовало лишь одно: стоило переступить порог квартиры и все словно испарялись. Она могла спокойно порисовать и побыть наедине со своими мыслями. Правила Анфиса усвоила очень быстро.  Она знала, когда Мише лучше не мешать, когда лучше к нему подойти, когда стоит задавать вопросы, а когда  нет. Всё это она схватила на лету, будто втягиваясь в эту игру. Но больше всего ей нравилось хозяйничать. С тех пор как она стала жить в этой квартире, она всегда готовила завтрак и ужин обычно именно в это время она виделась с Мишей. — Он приедет сегодня поздно. Голос Димы раздался как гром среди ясного неба. В этот момент Анфиса стояла у плиты, и, услышав это, едва не швырнула лопатку в сторону. Ей очень хотелось запустить и сковородку, но она сдержалась. — И где он? Она обернулась, посмотрев на молодого человека. Дима пожал плечами. — Весь в делах, проблемы решает. Ты же знаешь. Это было уже не в первый раз, и раздражало Анфису всё сильнее. С тех пор как она переехала, она и так видела его не чаще, чем раньше, когда жила отдельно. Анфиса нахмурилась, отвернулась к плите и с силой провела лопаткой по сковороде. Анфиса хотела что-то ответить, но в этот момент у Димы зазвонил телефон. Он нахмурился, глянул на экран и тут же стал серьёзнее. — Да, — коротко ответил он, отходя в сторону. Анфиса невольно прислушалась, делая вид, что занята готовкой. — Нет, сегодня не получится… — тихо говорил Дима. — Он занят… Да, я понимаю. Нет, без него такие вещи не решаются. Анфиса напряглась, замедляя движения. — …по поводу М… — произнёс он чуть тише, но достаточно отчётливо. У неё внутри всё сжалось. — Да, я передам… — продолжил Дима. — Но вы сами понимаете, это не быстро. Он сбросил вызов и на секунду остался стоять неподвижно, будто собираясь с мыслями. Анфиса медленно обернулась, стараясь, чтобы это выглядело как можно более естественно. — Рабочие дела?  — Да, ничего интересного.  Ну что-то в этом диалоге, насторожило Анфису. Может ей все это показалось, и она сходит с ума? Но Миша ведь говорил что его кто то сдал, может быть это так и было?  Она выключила плиту бросила все в раковину, устало потёрла виски, от такого количества мыслей казалось что голова вот-вот взорвётся.   — Аппетита нет, лягу пораньше.  Она уже направлялась в сторону комнаты, как голос Димы её остановил. — Я мог бы составить компанию, умираю с голоду. — Дима улыбнулся.  Если бы Дима предложил ей такое, пару месяцев назад, возможно она бы согласилась. Но теперь, влияние Миши было слишком заметным.  — Я вам не личный повар, приготовь сам. — Холодно и отстраненно, она словно бросила эту фразу в него, и хлопнула дверью, что вела в спальню. Еще с утра Горшенев думал, что придет домой, к Анфисе, как обычно ближе к вечеру или того раньше. Но была донесена информация о крысе в их кругу, от Скальпа, который точно не ошибается в своих догадках. Гвоздь. Тот самый наглый человек, в глазах которого только поиск выгоды, решил, что он умнее всех. Попался на воровстве из общака, забирая себе долю больше, чем у других. В одном из бетонных зданий он несколько часов подряд внедрял ему о верности своим понятиям и что такое авторитет. Не простыми словами эти дела решались, разумеется, за такое в бетон вкатывают. Михаил долго стоял в стороне, не прикасаясь к нему, это делали за него другие. Но терпение в момент иссякло, Горшеневу пришлось лично марать руки, оставляя на них кровь. Пришлось потом тщательно проследить за тем, как ребята вывозят гвоздя и затирают хлоркой с уксусом кровяные следы и запах мяса. Дверь квартиры открылась на растапашку, глухим ударом ударяясь о стену. Он был вымотан. От парня разило дешевым перегаром, крепким табаком и запахом хлорки, а на казанках все также оставалась застывшая кровь. И, кажется, этот "аромат" будет преследовать его до конца своих дней. Из кухни был еле уловимый запах приготовленного ужина, он тут же вместе со своей курткой оставил все свои мысли о сегодняшнем дне в прихожей. Было теперь мерзко возвращаться в дом, волоча за собой этот тошнотворный запах, когда его действительно ждали. В этот момент, Дмитрий, поняв, что Миша теперь дома и надобности в своем нахождении здесь не было, вышел из гостиной и оглядев, на первый взгляд жалкий образ Горшенева, попрощался с ним с колкой фразой в его адрес, на что старший недовольно фыркнул. Пока он смывал чью то смерть со своих рук в ванной, он почувствовал взгляд в затылок, моментом напрягающий. Посмотрев через зеркало, там стояла Анфиса. — Чего смотришь? — Прорезался его сорванный в тех бетонных стенах голос. Старший опережает её возможные вопросы, а может и самому захотелось оповестить. — Припозднился слегка. Дела были. Стоило ему спросить, почему она смотрит, как она тут же закатила глаза. Она ждала его весь день, и этот вопрос показался ей до нелепости глупым. В глубине души она злилась, и всё происходящее её раздражало. — Дима предупреждал, что ты задерживаешься. Анфиса скрестила руки на груди и ответила холодно. Но, заметив, насколько он устал и вымотан, она глубоко вздохнула, стараясь унять внутреннее раздражение. Она прекрасно понимала, что они не собирались строить идеальную семью, как в американских фильмах. Переступив через себя, Анфиса подошла к нему, положила руки ему на плечи и слегка надавила, разминая напряжённые мышцы. Её движения были мягкими и осторожными  пыталась снять с него усталость. — Голодный? Я приготовила ужин, пусть и поздний… На её губах промелькнула лёгкая улыбка. О том, что Дима предлагал ей поужинать, она говорить не стала это показалось ей лишним. Обняла его со спины, целуя в плечо.   Тяжести мира ему хватало и за порогом квартиры, тут, Анфиса хотела подарить ему хотя бы каплю спокойствия, и ощущения того что она ждёт его всегда.  Они направились к кухне.  Она остановилась у плиты, сняла крышку с кастрюли и, взяв тарелку, принялась накладывать еду. Поставив перед ним тарелку, Анфиса на мгновение задержала на нём взгляд, словно прикидывая, стоит ли продолжать разговор. Затем всё же отвернулась к столешнице, опершись на неё ладонями. — Слушай… — она чуть нахмурилась, подбирая слова. — А почему именно Диму ты попросил… ну, чтобы он за мной присмотрел? Когда она прижалась со спины и поцеловала его в плечо, он невольно вздрогнул. Мышцы под её руками были как из крепкого металла, напряженные и упругие. Ему хотелось оттолкнуть её, наорать, чтобы она не трогала его своими слишком чистыми для него руками, пока он сам не отмылся от сегодняшнего дня, но сил на пререкания не осталось. Миша молча кивнул, выключая воду из крана, как только стекающая с его рук вода стала прозрачной. Он молча принялся за еду, ел жадно и быстро, не чувствуя самого вкуса. Был слишком голоден чтобы распробовать её кухню. И так почти каждый вечер. Тарелка достаточно быстро опустела. Вопрос Анфисы заставил его замереть с ложкой в руке. Он медленно поднял на неё глаза. — А кого хотела? — Он криво усмехнулся, и эта усмешка больше походила на оскал. — Я его с малолетки знаю. Он только вышел оттуда раньше, чем меня перевели.  Он отодвинул тарелку и тяжело оперся локтями о стол, глядя на Анфису. — Потому что он единственный в этом гребаном городе, кто не смотрит мне в спину с ножом. Пока что. — Парень подался вперед, нависая над столом. Голос был его тихим, ближе к шепоту, но пронзающим до мозга костей.  — Когда я только что откинулся, я был пустым местом. Все связи со старыми знакомыми за эти восемь лет оборвались. И когда я пришел к Калининским, у которых старший вместе со мной сидел, мне дали тачку и этого щенка.  Он откинулся на спинку стула, смотря уже сквозь Крючкову. Не любил он вспоминать этот период сразу после откидки. Слишком много там было холода, голода и непринадлежности ни к какой части общества. — Через недели полторы нас прижали. Пацаны, что там были дропанули так, что пятки сверкали, а этот остался. Палил в молоко, пока патроны не кончились. Его ногами запинывать стали, я его вытаскивал. — Он вновь подался чуть вперед, слегка повышая голос, указательным пальцем тыкая себе в грудь на слове "Я". — Если бы не я, то он бы траву в лесу удобрял. Он жизнью мне обязан. Горшенев берет стакан воды и делает несколько глотков, после небрежно ставя его обратно на стол, что несколько капель упало на скатерть. Но он не заметил. — Если бы я к тебе другого и авторитетного поставил, то на следующий день он бы использовал тебя, продал бы. А Дима знает, что сдохнет, если поступит так. Я его тогда спас, я его своими руками и прикончу, если оступится. Старший замолчал, сделав тяжелый, уставший выдох. Он встал, стул со скрежетом отодвинулся, сам же подошел к окну, опираясь лбом о холодное, слегка ободряющее стекло. Все, что ей сейчас говорил Миша, Анфиса слушала, затаив дыхание. На миг ей показалось, что, возможно, она действительно ошибалась насчёт Димы, и всё совсем не так, как ей казалось раньше. Может быть, он и правда возвращает так называемый долг и в целом хороший человек? Хотя Анфиса вообще сомневалась, что хорошие люди ещё остались. С каждой фразой Горшенёва по коже Анфисы пробегали мурашки. Ей казалось, что, если бы это понадобилось, если бы так сложились обстоятельства, Миша смог бы убить и её. Отвёз бы куда-нибудь в лес или отправил бы кого-то сделать это за него и больше никто никогда ничего не узнал бы. От этих мыслей ей стало не по себе. И так тянулись день за днём. Большую часть времени Анфиса проводила с Димой. Он даже научил её играть в карты и нарды, отвозил на учёбу, иногда терпеливо смотрел с ней её пресловутые сериалы, чтобы ей не было так скучно. Но когда Анфиса рисовала, она предпочитала оставаться одна. Уже вечерело. Дверь в спальню была приоткрыта, а в соседней комнате сидели ребята. Было странно видеть у них не только Диму, но и ещё пару незнакомых парней. Громкие разговоры мешали сосредоточиться и невольно притягивали внимание. — Да, Димка, мог бы сейчас с девками в бане быть, а не нянчиться здесь, — раздался насмешливый голос. — Скальп такое не каждый день устраивает: сауна, пиво, девчонки… грех пропускать. — Да он просто Миху боится, — хмыкнул третий. — Давно бы уже и тут себе развлечение нашёл. Парни расхохотались. Дима фыркнул, но в голосе его сквозило раздражение. — Яйца мне ещё дороги, — усмехнулся он. — И вообще, меньше трепаться надо. Сами-то что, только языками чесать умеете? — Да ладно тебе, святой нашёлся, — протянул один. — Сидишь тут, как примерный. Прямо не узнать. — Смотри, привыкнешь ещё, — добавил другой с усмешкой. Снова смех. Анфиса невольно прислушивалась, затаив дыхание. Она знала, что Миша сегодня уехал на встречу со Скальпом, но и представить не могла, что такие встречи могут проходить именно так. Пар в бане стоял такой густой, что казалось, его можно было резать ножом. В воздухе мешались запахи распаренного березового листа, хлорки и пива, что распивали мужчины. Михаил сидел на нижней полке, облокотившись на колени и свесив тяжелые руки. Кожа его раскраснелась, старые шрамы на плечах и спине выделялись яркими полосами, напоминая о временах, когда за авторитет приходилось платить. Напротив, развалившись на верхней полке, пыхтел Скальп, грузный, потный мужик с толстой цепью на шее. По соседск были еще мужчины, что пришли сюда для расслабления и выпить холодного, хорошего пива. — Слышь, Миха. — Скальп вытер лицо полотенцем. — делов то там на копейку. Склад на Кушелевке это золотая жила. Нам там свои люди нужны. Ты пацанов подтянешь, я перевозку. На фурах щас можно такие бабки поднять, что твои рынки яслями покажутся. Горшенев смотрел перед собой, держа в руках кружку пива, которая быстро из раза в раз опустошается. — Посмотрим. — Бросил Миша. — Сначала проверить надо, чья у них крыша. В этот момент дверь распахнулась. С облаком холодного воздуха в парную зашли три девчонки в ярких купальниках, они смеялись, принося с собой запах дешевых духов, который в этой духоте казался убийственным. — Вот и на сладенькое пришло! — Скальп поднялся с полки, повторно вытирая свое лицо полотенцем. Одна из девчонок села рядом с ним, вторая с Мишей, вторая пошла к другим двум парням. Михаил даже не повернул голову. Блондинка коснулась его плеча, приобнимая его, на что брюнет оскалился и сбросил ее руку, как какое то назойливое насекомое. — Не лезь. — Цедит он, и в его голосе было столько ледяного холода, что девчонка тут же отпрянула, испуганно глядя на остальных. — Ну ладно тебе, Мих, расслабься хоть щас! — Хлопает его по плечу гордеев, а другой рукой приподнимает даму, пододвигая ее ближе к себе. Брюнет промолчал, допивая пиво, которого оставалось треть поллитровой кружки.  — Я закончил. На днях приеду с вердиктом насчет складов. — Он ставит с глухим звуком кружку на полку и поправляя полотенце на поясе выходит из помещения. Ему было тошно от этой фальшивой роскоши, от запаха потных тел и дешевого веселья. В голове пульсировала одна мысль: домой. К тишине, к запаху её волос, к названной иллюзии нормальной жизни. Холодный питерский воздух ударил в лицо на выходе из бани, выбивая из легких остатки пара, обжигая своим холодом. Он сел в свою машину и тронулся домой. Дома его встретила тишина. Он, разумеется, был осведомлен о том, что здесь будут еще пацаны, помимо Дмитрия, но сейчас оставался только последний. Без лишних предисловий, он как обычно, молча покидает квартиру по приходу Горшенева. Анфиса даже не думала готовить ужин. Все её мысли были заняты тем, что она случайно услышала и от этого внутри всё кипело. В таком состоянии она не была уже очень давно. Крючкова изводила себя до тех пор, пока не щёлкнул замок входной двери. К этому моменту она уже собирала его вещи в сумку резко, зло, почти не глядя. Если она не может уйти то уйдёт он. И плевать, чья это квартира. Сейчас ревность выжигала всё разумное. Она вышла в коридор и с силой швырнула сумку на пол. — Пока я тут сижу и жду тебя, как последняя дура, ты паришься в бане с какими-то девками?! — её голос сорвался на крик, резкий, как пощёчина. Она даже не дала ему открыть рот. Следом в коридор полетели её шуба, телефон, украшения  всё, что он когда-то ей дарил. — Забирай! Мне от тебя ничего не нужно! Отдашь это своим… — она запнулась, но тут же с нажимом договорила — своим девкам! Анфиса развернулась и почти вбежала в спальню, но не выдержала и крикнула оттуда, так, чтобы он точно услышал: — Как вообще можно знать, что тебя любят, и тащиться к каким-то… к каким-то шалавам?! Слово «любят» вырвалось само  впервые, открыто, без защиты. И от этого стало только больнее. Она со всей силы захлопнула дверь, провернула ключ в замке. Руки дрожали, дыхание сбилось. Обида накрыла такой волной, что сдержаться уже не получалось. Михаил замер в дверях, так и не успев снять куртку. Тяжелая сумка, набитая его вещами, больно ударила по ноге  что заставило отвернуться, а следом под ноги полетело золото: цепочки, кольца, те самые безделушки, которые он доставал через комиссионки. Грохот захлопнувшейся двери в спальню отозвался в его ушах звоном разбитого стекла. Михаил медленно опустил взгляд на рассыпанные украшения. Одно кольцо зацепилось за ворс ковра и тускло поблескивало в полумраке. "Любят" — это слово ударило его под дых сильнее, чем любой кулак на стычке. Он почувствовал, как внутри закипает глухая ярость, перемешанная с дикой болью. Он к этим девкам он даже не прикоснулся. Он сидел в той парилке, задыхаясь от жара, и думал о том, как решать вопрос со складами, а не о том, как трахнуть бабу. Михаил подошел к запертой двери, сжимая пальцы в кулак, а до сих пор не зажившие костяшки неприятно — Не доводи до греха, Анфиса. — Глухо произнес тот. — Открой. Горшенев закрыл глаза. Ему хотелось выбить эту дверь одним ударом плеча, ворваться внутрь и встрясти её так, чтобы из головы вылетели все эти дурные мысли. За тот период, как они стали проводить время вместе, он ни разу не позволил себе думать о других девушках. И сейчас его правду не хотели не то, что принимать, а даже слушать, растаптывая в прах. — Открывай. — Уже громче и тверже произносит старший. Агрессия вытесняла всю усталось, которую он нажил за последние дни. Он несильно ударил кулаком по двери, не дождавшись никакого ответа, а лишь прерывистое дыхание, еле слышное с той стороны. — Открывай, пока я эту дверь нахер не выбил! — Еще один удар.  — Эти шкуры - декорация, поняла?! Я не для потрахаться из дома пропадаю, я пытаюсь найти пути, чтобы мы завтра не сдохли, чтобы, блять, сюда не завалились с пушками и чтобы за тобой следом не приходилось этому щенку хвостом ходить! Он тяжело дышал, пытаясь выпустить весь пар и не довести ситуацию до греха самому. Старший отпрянул от двери, распинывая перед собой разбросанные вещи, чтобы было где пройти. — Ты так и не поняла, что свою гордыню то нужно засунуть в жопу, куда подальше?! — Говорит тот, находясь в проеме уже другой комнаты, но так, чтобы Крючкова слышала. — Ты до сих пор не поняла меня?! В каком дерьме я варюсь и что мне приходится делать, для того, чтобы жила ты и жил я? От одной его фразы, по девичей спине побежал холод. Анфиса ощутила как по горячим, красным от нервов щекам, побежали холодные, соленые дорожки слез, а в горле встал ком. Она словно потеряла голос в этот миг.  Медленно, девушка села на пол, спиной упираясь в дверь.  От его удара, Анфиса вздрогнула.  Стало страшно. Она ведь могла его послушать, могла узнать что же было на самом деле. Но не могла быть уверенной в том, что Миша просто не начнет врать, лишь бы она успокоилась и не трепала его и без того истонченные нервы.  — Нет, не открою. — Наконец прорезался ее голос. — Ты слишком зол.  Сказать напрямую что ей стало теперь страшно, Крючкова не могла. Все эти чувства мешались со стыдом.  Она вела себя как глупая, инфантильная девчонка. Требовала внимания, что ей так недоставало из за отсутствия Миши.  Боялась, потому что знала что он мог сделать страшные вещи, и это никогда не выходило у нее из головы.  — Так зачем ты возишься со мной? Выставил бы меня и всё! — Она поднялась, крикнув в ответ. — Или в бетон бы закатал, как всех, было бы проще!  Но на самом деле, это было куда страшнее смерти. Если он действительно выставит ее.  Замок двери щелкнул. Прятаться было совершенно бессмысленно и бесполезно. Миша стоял в проеме, его темный силуэт, заслоняющий свет из коридора. Взгляд его глаз, острый и тяжелый медленно прошелся по её дрожащей фигуре, задерживаясь на мокрых дорожках слез и покрасневшем лице. — В бетон, значит? — его голос был тихим. Он не кричал, как Анфиса могла ожидать, теперь между ними нет преграды виде толстой двери, чтобы криками пытаться до нее достучаться. — Вот так ты меня видишь, да? Он сделал шаг внутрь, теперь нависая над Крючковой своим тяжелым силуэтом.  Эти слова ударили по больному, хуже любого ножа, ведь она видит в нем исключительно плохое и, видимо, как Миша считал, ни капли хорошего, раз речь зашла за бетон. — Если бы я хотел тебя закатать в бетон, то я бы давно это сделал. — Горшенев сел на корточки прям перед ней, его плащ расползся по полу от сокращения дистанции. —  Ты бы давно жила в своей хрущевке, которую сдали, если бы я действительно всего этого хотел. И жила бы ты в постоянном страхе, что к тебе опять нагрянут. Торговала бы на рынке, где, сама знаешь, не все спокойно. И побиралась бы себе на булку хлеба, чтобы не сдохнуть от голода.  Голос был тихим, но словно предвещал угрозу, говорил, что будет, если она сейчас возьмет и уйдет. Он резко схватил ее за подбородок своей грубой, мозолистой ладонью, заставляя смотреть на него, хоть и понимал, что этот жест может показаться грубым для нее.  — Ты правильно делаешь, что боишься. — Произнес старший, видя в ее глазах страх, словно ожидавший того, что он посмеет ударить. — Но ты боишься не того. Тебе следует бояться той правильной жизни, которой уже не будет ни у тебя, ни у меня.  Он отпустил её, резко подрываясь с места, наворачивая круги по комнате.  — Ты думаешь я там одно что с бабами обжимался? Нет, я думал о том, как прогонять, сука, фуры через Кушелевку, чтобы зелень с этого получать. — Старший остановился, демонстративно показывая свои руки. —  Думал о том, как совсем недавно в этих руках трескался чей то череп, Анфиса. Мне вот вообще не до баб в банях. Со стороны все это было похоже на бред сумасшедшего, каждая его фраза звучала с нотой сумасшествия. Но он все это прожил на своей шкуре, его нервы, которых итак дай бог осталось, и те начинают сдавать, когда Крючкова начинает что то надумывать, чего вовсе не было и не могло произойти.  — Я прихожу сюда, чтобы отдохнуть, один или с тобой. Почему я должен отчитываться? Это ты так в себе не уверена, Анфис, или во мне ты не уверена? Каждое его слово, каждая фраза будто гвоздями вбивались невидимым молотком в подкорку её сознания. Его даже не возмущало то, что она выставила его вещи из его же квартиры. Анфиса прекрасно понимала что его злила сама истерика и её недоверие. На секунду ей действительно показалось, что он сейчас её ударит. Но здравый смысл всё же цеплялся за надежду, что он не позволит себе этого. Никто и никогда не прикасался к ней так грубо. Анфиса чувствовала, как дрожит, и, осознав это, попыталась успокоиться. Но ничего не выходило. — Я… Она хотела ответить на все его вопросы, хотела сказать, что не уверена в Диме, что слышала разговор парней… Но не могла. Анфиса боялась, что Миша просто ей не поверит. Скажет, что она всё выдумала, что никто не мог говорить ничего подобного, что у Димы нет никаких грязных мыслей. Ведь она знала, как сильно Миша ему доверяет. — Ты прав… Я… Это всё так глупо. Как я могла так подумать о тебе… Анфиса вдруг почувствовала себя неблагодарной. Миша обеспечивал ей безопасность, старался создать условия, в которых ей было бы спокойно и комфортно. А она отплатила ему недоверием и своими истериками. — Прости меня, Миша… не злись, пожалуйста. Крючкова сама шагнула к нему навстречу, посмотрела в его карие глаза и обняла. — Я вела себя глупо, потому что люблю тебя и боюсь потерять. Теперь Анфиса говорила уверенно, без тени сомнения. Её слова, такие неожиданные и искренние, пробили ту броню, что он успел построить вокруг себя. В его глазах на секунду мелькнула растерянность, сменившаяся глубокой, почти физической болью, и только потом облегчением, которое не мог скрыть. Когда Анфиса шагнула к нему и обняла, Миша не сразу ответил. Его руки медленно поднялись, Он притянул её к себе с такой силой, как будто забирал её в свой крепкий бронированный замок вместе с собой. — Любишь? Сначала ждешь пока я тебя в бетон закатаю, а потом на шею бросаешься с чувствами. — Вздыхает старший, но через секунду понимает, что звучало это слишком скептически по отношению к её чувствам и признавая это, просто обнял крепче.  — Я не злюсь. — Прохрипел он, и в этот раз слово прозвучало совершенно иначе, беззлобно, почти ласково. — Я просто устал. Устал от твоих накрученных мыслей, ведь можно банально спросить. Старший резко выдохнул и на мгновение в его глазах промелькнула та самая невыносимая усталость, которую он старательно пытался скрывать долгое время. Но теперь, становится ясно, что порой следует самому начать говорить, давать себе отдых, чтобы не вгонять близких людей в ужас. — Это пацаны че то наговорили? От них наслушалась? — Сейчас он пытался делать голос более твердым и это у него неплохо получалось. Только когда он повторил её слова про бетон, Анфиса поняла, насколько глупо это прозвучало. Всё это было сказано на эмоциях из раздражения и злости. На самом деле она никогда не хотела, чтобы Миша сделал что-то плохое. Ей просто хотелось хотя бы один день побыть с ним вдвоём в тишине и спокойствии. А ещё лучше уехать куда-нибудь вместе, отдохнуть. Но она понимала, что это звучит почти как фантазия. Не в их мире. — Они просто громко разговаривали… Я случайно услышала и сама себя накрутила, — спокойно, но всё ещё неуверенно сказала Анфиса. Наверное, она и правда всё неправильно поняла. В следующий раз стоило просто спросить у самого Миши. Ведь за всё время, что они были вместе, он ни разу ей не солгал. — Они говорили, что ты поедешь в баню, что там будут девочки… Кто-то сказал Диме, что если бы он тебя не боялся… Она на секунду осеклась, не зная, стоит ли продолжать. Но раз уж начала, молчать дальше не было смысла. — …что если бы он тебя не боялся, то давно бы уже нашёл здесь развлечения. Но я не знаю, что он имел в виду… Может, я всё услышала не так. И всё же такие двусмысленные разговоры она замечала не впервые, и у Димы, и у других парней, которые приходили в этот дом. Сейчас ей казалось глупым скрывать это от Миши. Он должен был знать. Миша внимательно слушал, его взгляд не отрывался от её лица. Когда она начала говорить про "девочек" и "развлечения", он напрягся, но не перебил. Его челюсть слегка сжалась, но в глазах не было той злости, которая могла пугать. Теперь там читалось напряжение, как у человека, который пытается сложить весь паззл. Да и он не думал, что его деловые встречи могут интерпретировать именно так. — "Развлечения", значит. — повторил он, и его голос был тихим. Но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. — Поговорить с ним надо. Михаил поверил её словам. Она не могла это взять из воздуха, как он считал, ведь такие, как те пацаны, что были у него дома, вовсе свой базар не фильтруют и говорят сразу, что думают. — Пока я не разберусь с ним, он сюда ногой не ступит, если даже имеет такие мысли. — Произносит старший, спустя определенную паузу. Голос сменился на твердый и уверенный в своих словах. Но Горшенев понимает, что в данный момент загружать себя ещё и этим - будет не самой лучшей идеей, на сегодня он вымотан абсолютно полностью, как будто бежал марафон.  — Можешь забыть об их разговоре. — Он медленно выпустил ее из своих объятий, кладя руки ей на плечи и заглядывает ей в глаза. — Здесь никого из них больше не появятся. Ради твоей безопасности и моего спокойствия. Поняла? Возить тебя буду сам, по возможности. Но не они.  Михаил, может, и не показывал своих эмоций, но он был сильно напряжен такими словами его же "товарищей". И он и она прекрасно поняли, что значило слово "развлечься" в лексиконе тех парней, до костей пробирала злость, ведь те переступают не только границы Анфисы, но и самого Горшенева.  — Ложись спать пока. — Глухо произносит старший, вновь слегка приобнимая ее, но почти в этот же момент он покидает комнату. Анфисе стало жутко не по себе. Она словно ощущала весь внутренний шторм Миши после того, как рассказала ему об этих разговорах. И всё же ей было безмерно приятно, что он воспринял её слова со всей серьёзностью. Единственное, что её беспокоило, это то, что теперь Мише придётся самому разбираться с её проблемами. Ещё утром она мечтала об этом, но прекрасно понимала, что у него есть свои дела. Она не стала говорить ничего лишнего и задавать вопросы. Собрала вещи из коридора, разложила всё по местам и упала в кровать. Её эмоциональный диапазон будто обнулился она даже не заметила, как уснула.