В сиянии звезд

— Снова стабильно, — скучающе донеслось из соседнего денника. — Ты в своем репертуаре. Иван удивился тону. Обычно только Унша был удручен его результатами, но сейчас Лука первым выразил недовольство временем. Победитель сегодняшних соревнований будто жаловался на отсутствие достойной конкуренции. — Ехал так, как считал нужным, — возразил Иван, прежде чем унести в сбруйку амуницию. Вернувшись, он сам заглянул в денник к Правителю. — Зато ты выложился на полную. Отец доволен хотя бы одним из нас. — И опять не тобой, — сухо заметил приятель. Вздохнув, он почесал коня за ухом и только потом вынес в проход седло. Следующие слова потребовали времени и сил спросить то, что, судя по всему, давно его беспокоило: — Слушай, ты ведь не собираешься бросать? Идея не казалась такой уж фантастической — Иван не раз над ней думал, но ответ всегда был один. — Пока нет, — он постарался угодливо улыбнуться. — Меня отец не отпустит, забыл? Кто-то должен работать со Звездочетом, представлять конюшню, соответствовать ожиданиям. Стабильно и без рисков — все, как ему нравится. Лука скривился, будто унюхал что-то неприятное. Он прикрыл за собой денник, чтобы поговорить спокойно, не отвлекаясь на коня. — Ты ехал так, будто хотел произвести впечатление, а не выиграть, — сощурившись, заметил он. Иван усомнился, уж не заразился ли Лука проницательностью, пообщавшись с Уншей. На следующих словах тот начал загибать пальцы. — И пока смотрел на Тилла, чуть на стременах не подпрыгивал. Со ссадиной своей носишься, будто вытянул счастливый билет. Здесь он попал в точку. Не желая врать приятелю, Иван улыбнулся более искренне. Все-таки за годы знакомства Лука хорошо его выучил. — Подумал, пусть Тилл лучше злится, чем переживает, — гордость и надежда Унши беззаботно пожала плечами, вновь растянув губы так, что в приглушенном свете конюшни блеснул белый клык. — Логика и здравый смысл с ним никогда не работали. Тилл понимает только эмоции. — Вы оба больные, — скептически хмыкнув, подвел итог Лука. Он подхватил седло и уздечку и вопросительно выгнул бровь, когда Иван так и не сдвинулся с места. — И чего ты стоишь? — последовал резковатый вопрос. — Иди уже, отвлекай его от поражения новыми побоями. Так по-взрослому. Это было очень похоже на Луку. Он мог вести себя грубо и безжалостно бить по слабым местам, но в итоге все сводилось к простой, детской обиде. Перед уходом Иван ненадолго сжал его плечо и подмигнул. Пострадавшую щеку свела неприятная судорога. — Ты еще найдешь достойного соперника. Но, возможно, им буду не я.

***

— Я вижу огромный потенциал… Едва Иван ступил в конюшню Урака, до него долетел обрывок чужого разговора. Присмотревшись, он различил сгорбленный силуэт коневладельца в дверях денника Фредди. — Подумаешь, повалы и обнос, — продолжал убеждать он. — Важен только результат, и ты его показал. Как же давно мне хотелось сбить спесь педанту Унше и размазне Исааку. Возомнили о себе невесть что. — Вот и ехал бы сам, — приглушенно донеслось из денника. — А больше ничего не хочешь? — тут же осадил собеседника Урак. — Сейчас все дороги открыты вам, молодым. Ты хотел спорт? Пожалуйста, я дал тебе лошадь и предоставил все условия, теперь запишу на соревнования от своей конюшни. Отрабатывай, как и договаривались. Последовавшее невнятное бурчание Иван уже не смог разобрать. К счастью, вдоволь наигравшись в важного тренера, Урак сам ушел, освободив очередь для следующего посетителя к своему нерадивому ученику. Тилл возился с подпругами. Он уже давно отпустил их и теперь попеременно то вставлял в стремена, то вынимал оттуда, будто вовсе не понимал, чего хотел добиться. В последний раз Иван видел его в таким потерянным, когда Тилл только начинал работать с Фредди и совсем не видел перспектив. Видимо, нынешняя ситуация мало отличалась от его незавидного старта в спорте. С запозданием парень все-таки заметил появление Ивана и оставил седло в покое. — Тоже пришел позлорадствовать? — устало спросил он, прежде чем махнуть рукой. — Валяй. Со вторым местом тебя, ублюдок. Иван молча проглотил оскорбление — по опыту знал, что за Тилла говорило разочарование в себе. К тому же его раздражение играло на руку им обоим. Быстрее выплеснет негатив — скорее успокоится. — Плевать на место. Урак прав, — после возражения Ивана зрачки Тилла опасно сузились. — Унша не будет доволен, пока я не приду первым, объехав Луку. — Тогда какого черта ты этого не сделал? — Тилл рывком сдернул повод с шеи коня, а потом, закинув уздечку на седло, стянул и его. — При разнице в четыре секунды ты проигнорировал все срезы, хотя Звездочет прошел бы их без единой запинки. Как вообще можно не выиграть с такой лошадью? — И зачем мне это? — Иван ненадолго, как бы случайно, перегородил ему выход из денника и только потом отошел, когда появился риск получить тяжелым седлом по хребту. — Какой смысл нагружать Звездочета на отборочных? Мне его здоровье и ноги важнее прихотей отца. Вовремя прикусив язык, Иван умолчал, что чуть ранее Лука оказался полностью прав на его счет. Прикрываясь красивой ложью, на маршруте он думал исключительно о Тилле и выбирал удобный маршрут, который после него смогут повторить другие участники. В те короткие пятьдесят секунд он чувствовал на себе восхищенный взгляд Тилла и хотел проявить себя с лучшей стороны, даже если этого никто не поймет. По возвращении из сбруйки Иван продолжил мягче и спокойнее: — Ты уже доказал многое, проехав на сложной лошади. Это все оценили, даже Унша, — он настойчиво заглянул Тиллу в глаза, надеясь увидеть там прежние азарт, веру в себя и нежелание останавливаться перед трудностями. Но сейчас там осталась только хорошо знакомая Ивану пустота, накопившаяся за жизнь, посвященную нелюбимому делу без любимого человека рядом. Хотя, наверно, в случае Тилла она означала что-то другое. — Без обноса и штрафов ты бы превзошел таймер Луки. Поверь, теперь с этим будут считаться. — Тебе легко говорить! — не выдержав, Тилл наконец закричал на всю конюшню, забыв об осторожности. Фредди потрясенно выронил изо рта пучок сена. — У тебя все есть, но ты не хочешь ни спорта, ни результатов. Тогда какого черта тебе вообще надо? Кулаки неконтролируемо сжались поверх белой ткани карманов бриджей. В ушах зашумело, а в голове стало пусто. И тут произошло то, чего Иван сам от себя не ожидал. Уверенно шагнув к Тиллу, он обхватил ладонями его лицо и настойчиво поцеловал. Переместившись, пальцы вжались в затылок, впились в мягкие пепельные пряди, чтобы усилить контакт еще больше, не позволить уйти и наконец получить желаемое. Спортивные достижения никогда не привлекали Ивана. Единственное, чего он хотел, всю жизнь ускользало, как бы близко он ни подбирался. Плевать на отца и тренировки, места и награды. Тилл дернулся в его руках, попытался оттолкнуть, и тогда Иван ненадолго сжалился. Отстранившись на мгновение, он позволил сделать ровно один вдох, прежде чем поцеловал снова. Собственные легкие горели, сладкая горечь разливалась по телу. После долгих лет ожидания он получил то, что так долго искал. И Тилл, заключенный в объятия, подобные кандалам, наконец-то начал размякать и затихать, перестал так активно вырываться. Внезапно ранее пострадавшую скулу обожгло острой болью, когда Тилл снова замахнулся справа. Схватившись за щеку, Иван отшатнулся достаточно, чтобы более осмысленно увидеть результат собственных действий. Тем же кулаком, которым нанес удар, Тилл утер губы, а потом, поморщившись, повторил еще несколько раз, уничтожая даже воспоминания. Злость мешалась с удивлением и чем-то абсолютно немыслимым. Еще минуту назад он обвинял самого себя, а сейчас вдруг запутался в обуревающих чувствах и попытках осознания. Тилл потерялся в происходящем и разрывался между яростью за навязанное нарушение границ и запоздалым пониманием причины, движущей другим, когда-то хорошо знакомым человеком. Впав в оцепенение, он едва ли мог выдавить хоть слово. Прикосновение к макушке мягкого лошадиного носа, высунувшегося из денника через прутья, заставило его отпрыгнуть и затравленно дернуться. Иван должен был испытать триумф, но вместо этого сбежал, поджав хвост. Кажется, он только что перешел черту, к которой поклялся никогда не приближаться. На губах еще чувствовался вкус Тилла. Притормозив у раздевалки и жадно вдохнув, Иван, несмотря на онемение и все еще пульсирующую боль в скуле, осторожно коснулся кожи подушечками пальцев. Каким бы эгоистичным ни был его поступок, он не пожалел ни на мгновение. И Тилл наконец прекратил самокопание, пусть и не так, как изначально задумывал Иван. Зато пострадавшее лицо не выбивалось из первоначального плана выбесить и отвлечь. Даже побои все еще оставались приятным и таким необходимым вниманием со стороны Тилла.