Сломанная корона

Церемония бракосочетания состоялась через месяц. Изуку не запомнил почти ничего из того дня. Слишком много лиц, слишком много взглядов, слишком много шепотов за спиной. Аристократы Мэйдзи смотрели на него с любопытством и плохо скрываемым презрением — омега из побеждённого королевства, который занял место рядом с наследником престола. Его родители присутствовали на церемонии. Император Хизаши выглядел старше своих лет, императрица Инко не проронила ни слезинки, но Изуку видел, как дрожат её пальцы, сжимающие веер. Они уехали сразу после пира — Кацуки сдержал слово, войска Мэйдзи не вошли в Тайсё, но это не значило, что императора и императрицу ждал тёплый приём. Изуку проводил их до ворот. Прощаясь, мать коснулась его щеки холодной ладонью. — Будь сильным, — сказала она. — И помни: ты всегда остаёшься принцем Тайсё, что бы здесь ни случилось. Он кивнул, не доверяя своему голосу. А потом карета уехала, и он остался один на чужой земле. --- Первые недели во дворце Мэйдзи были… странными. Кацуки не трогал его. Это было первое, что Изуку заметил. Они спали в одной комнате — так требовал этикет, — но альфа держался на расстоянии. Кровать была огромной, и Кацуки ложился на самый край, повернувшись спиной к Изуку. Он не прикасался к нему, не говорил лишних слов, не пытался сблизиться. Изуку не знал, радоваться этому или бояться. Он быстро понял, что его положение здесь было… неопределённым. Слуги обращались к нему с подобающим уважением — «Ваше Высочество», «господин», — но за спинами он слышал другое. «Тот, из Тайсё». «Омега, которого навязали принцу». «Интересно, сколько он протянет?» Император Масару был вежлив, но холоден. Он относился к Изуку как к части соглашения — необходимой, но не более того. Императрица Мицуки же… Мицуки была сложнее. Она не скрывала, что недовольна этим браком, но в её недовольстве не было ненависти. Скорее, горечь. — Ты похож на своего отца, — сказала она однажды, встретив Изуку в коридоре. — Такие же глаза. И такая же глупая храбрость. — Благодарю, Ваше Величество, — ответил Изуку, не зная, что ещё сказать. Мицуки фыркнула, но в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на уважение. — Мой сын — дурак, — добавила она, уже уходя. — Но не такой дурак, каким кажется. Дай ему время. Изуку не понял, что она имела в виду. Но слова запомнил. --- Прошёл месяц. Два. Три. Изуку привыкал к новой жизни. Он изучал дворец, запоминал коридоры, имена слуг, распорядок дня. Он находил занятия, чтобы не сойти с ума от безделья — читал книги из библиотеки Мэйдзи, учил местные законы и обычаи, писал письма родителям (хотя знал, что каждое письмо сначала прочитывают советники Кацуки). Кацуки был рядом, но одновременно за тысячу миль. Они завтракали вместе, потому что так было принято. Ужинали вместе, потому что так было принято. Спали в одной комнате, потому что так было принято. Но между ними не было ничего, кроме этикета. Кацуки никогда не спрашивал, как прошёл его день. Не интересовался, что он читает. Не замечал, что Изуку почти не ест за завтраком, потому что волнение перед встречей с мужем лишало его аппетита. Однажды Изуку попытался заговорить первым. — Кацуки-сама, — сказал он за ужином, и его голос прозвучал слишком громко в тишине зала. — Я хотел спросить… — Не называй меня так, — перебил Кацуки, не поднимая глаз от тарелки. — Терпеть не могу эту официальность. — А как мне тебя называть? — По имени. Без «сама». Мы женаты, а не на приёме. Изуку помолчал, переваривая это. — Кацуки, — осторожно произнёс он. — Я хотел спросить… можно мне получать больше книг из Тайсё? Я скучаю по нашей литературе. Кацуки наконец поднял глаза. В его взгляде было что-то, чего Изуку не мог прочитать. — Делай что хочешь, — сказал он. — Мне всё равно. Это было больнее, чем если бы он сказал «нет». --- Война между королевствами официально закончилась, но напряжение не исчезло. Шигараки Тоёку, узнав о браке, пришёл в ярость. Союз между Мэйдзи и Тайсё лишал его главного козыря, и он не собирался мириться с этим. В королевстве Тоёку начались волнения. Слухи о том, что Шигараки готовит новое наступление, доходили до дворца почти каждый день. Кацуки стал ещё более замкнутым, проводил целые дни в кабинете с отцом и генералами, возвращался поздно ночью, когда Изуку уже делал вид, что спит. Изуку чувствовал, что что-то меняется. Не между ними — в самом Кацуки. Альфа был напряжён, как сжатая пружина, и его запах стал горьче, тяжелее. Изуку, чьё тело всё ещё подавляло первую течку с помощью трав, знал, что это значит. Война, напряжение, близость омеги, который официально принадлежал ему… всё это давило на Кацуки, заставляло его инстинкты биться о клетку разума. Однажды ночью Изуку проснулся от резкого движения. Кацуки метался во сне, его дыхание было прерывистым, и запах карамели стал почти невыносимым — сладким, тяжёлым, опасным. — Кацуки, — тихо позвал Изуку, садясь на кровати. — Ты… — Не подходи, — прохрипел Кацуки, резко открывая глаза. В темноте они светились красным — инстинкт взял верх над разумом. — Не подходи ко мне, Изуку. — Что с тобой? — Я сказал, не подходи! Он вскочил с кровати и отступил к стене, тяжело дыша. Изуку видел, как дрожат его руки, как он сжимает и разжимает кулаки, пытаясь взять себя под контроль. — Твой запах, — выдавил Кацуки. — Он стал сильнее. Ты перестал принимать травы? Изуку замер. Он действительно перестал. Лекарь в Тайсё предупредил его, что долгое подавление течки может быть опасным для здоровья, и он решил, что раз брак уже заключён, то больше нет смысла откладывать неизбежное. — Я подумал, что раз мы… — Ты не подумал! — Кацуки ударил кулаком по стене, и Изуку вздрогнул. — Ты не представляешь, как трудно мне держать себя в руках. Каждую ночь. Каждый день. Твой запах везде — на подушках, на одежде, в этой проклятой комнате. И я… Он не договорил. Изуку смотрел на него, и в груди что-то сжалось. Всё это время он думал, что Кацуки просто не замечает его. Но Кацуки замечал. Слишком хорошо. — Прости, — тихо сказал Изуку. — Я не хотел… — Не извиняйся, — Кацуки провёл рукой по лицу, и его дыхание постепенно выравнивалось. — Это не твоя вина. Ты… ты просто существуешь. И этого достаточно, чтобы я терял голову. Изуку не знал, что ответить. Он сидел на кровати, прижимая одеяло к груди, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. — Кацуки, — прошептал он. — Ты… ты хочешь меня? Тишина. Кацуки стоял у стены, не оборачиваясь, и его плечи были напряжены до предела. — Это не имеет значения, — сказал он наконец. — Я не возьму тебя силой. Никогда. Даже если моё тело будет кричать об этом. Ты не моя игрушка, Изуку. Ты… — его голос сорвался, — ты принц Тайсё. И я не позволю себе превратить тебя в заложника ещё и в этом смысле. Он вышел из комнаты, и до утра не вернулся. Изуку остался один. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Но он уже не мог понять — от боли это или от чего-то другого. --- На следующее утро Кацуки вернулся. Он выглядел уставшим, под глазами залегли тени, но он был спокоен. Сел завтракать, как ни в чём не бывало. — Я распорядился, чтобы тебе привезли книги из Тайсё, — сказал он, не глядя на Изуку. — И ещё. Если хочешь, можешь разбить сад во внутреннем дворе. Тот, что рядом с твоими покоями. Розы, наверное, не приживутся — климат здесь другой, — но можешь попробовать. Изуку смотрел на него, не веря своим ушам. — Ты… ты помнишь про розы? Кацуки замер с чашкой у губ. Его лицо на мгновение стало растерянным, почти испуганным, но он быстро взял себя в руки. — Я много чего помню, — сказал он глухо. — Это ничего не меняет. — Что не меняет? — Нас. — Кацуки поставил чашку и поднялся. — Этот брак — политический. Я не забываю об этом ни на минуту. И тебе советую не забывать. Он ушёл, оставив Изуку одного в столовой. Но в тот же день во внутренний двор привезли саженцы. Не розы — они действительно не прижились бы, — а хризантемы и камелии. Цветы, которые могли расти в этом климате. Изуку стоял среди ящиков с саженцами и чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Кацуки мог бы ничего не делать. Мог бы просто игнорировать его, как делал всё это время. Но он привёз цветы. Цветы, которые помнил. — Дай ему время, — сказала тогда Мицуки. Изуку решил подождать. --- Прошёл ещё месяц. Отношения между ними не стали теплее, но изменились. Кацуки перестал избегать его взглядов. Иногда, когда они ужинали, он задавал вопросы — короткие, небрежные, словно между делом. — Что читаешь? — Как твой сад? — Ты сегодня не притронулся к рису. Не нравится? Изуку отвечал односложно, боясь спугнуть эту хрупкую перемену. Он заметил, что Кацуки стал возвращаться в спальню раньше, перестал спать на самом краю кровати. Теперь между ними было всего несколько дюймов. Однажды вечером Изуку не удержался. — Кацуки, — позвал он, когда они уже легли. — Мм? — Ты говорил, что не выбросил мои письма. Ты… читал их? Долгое молчание. Изуку уже думал, что Кацуки не ответит. — Читал, — сказал он наконец. — Каждое. По нескольку раз. — И… что ты чувствовал? Кацуки повернулся к нему. В темноте его глаза блестели, и Изуку не мог разобрать выражение его лица. — Я чувствовал, — медленно произнёс Кацуки, — что ненавижу тебя. За то, что ты заставляешь меня чувствовать то, что я не должен чувствовать. За то, что ты продолжаешь писать, когда между нами кровь. За то, что ты не сдаёшься. — А теперь? Кацуки долго смотрел на него. А потом протянул руку и коснулся его щеки — впервые за всё время их брака. — Теперь я чувствую, — прошептал он, — что был дураком. Но это ничего не меняет. — Почему? — Потому что война не заканчивается, когда подписан мир. Она остаётся в нас. В том, как мы смотрим друг на друга. В том, что я сделал с твоим королевством. — Он убрал руку. — Ты не должен прощать меня, Изуку. Я не прошу прощения. — А если я уже простил? Кацуки замер. — Не надо, — сказал он, и в его голосе прозвучала мольба. — Не надо делать это сейчас. Дай мне время. Дай нам время. Изуку кивнул, хотя Кацуки в темноте вряд ли мог это видеть. — Я подожду, — сказал он. — Я умею ждать. Кацуки ничего не ответил. Но когда Изуку закрыл глаза, он почувствовал, как горячая ладонь накрыла его руку под одеялом. И не отпускала до самого утра.