Сломанная корона

Шли месяцы. Изуку считал их по цветению сада, который разбил во внутреннем дворе. Камелии распустились к началу зимы, хризантемы держались до первых заморозков. Он ухаживал за ними сам, отказываясь от помощи садовников — это было единственное, что принадлежало ему здесь по-настоящему. Кацуки приходил иногда. Стоял в дверях, наблюдал, как Изуку возится с землёй, и никогда не заговаривал первым. Но и не уходил сразу. Изуку привык к его молчанию. Оно перестало быть тяжёлым. Их ночи тоже изменились. Кацуки больше не спал на краю кровати, но и не приближался. Между ними всегда оставалось расстояние — достаточно, чтобы чувствовать тепло, но не касаться. Изуку иногда просыпался и видел, что Кацуки смотрит на него. Не отводит взгляд, даже когда понимает, что его заметили. Просто смотрит — долго, пристально, с чем-то, что Изуку боялся называть своим именем. --- — Ты всё ещё принимаешь травы? — спросил Кацуки однажды вечером, когда они уже легли. Изуку замер, не зная, что скрывается за этим вопросом — забота или очередное напоминание о том, что между ними только политика. — Нет, — ответил он честно. — Перестал месяц назад. Лекарь сказал, что долгое подавление может навредить. Молчание. Изуку чувствовал, как напряглось тело Кацуки рядом. — Тогда твой запах будет усиливаться, — сказал Кацуки. Голос его звучал ровно, но Изуку научился слышать то, что скрывалось за этой ровностью. — Скоро начнётся первая течка. — Я знаю. — Ты знаешь, что это значит? Изуку повернулся к нему. В темноте он почти не видел лица Кацуки, только блеск глаз. — Я знаю, что если ты не захочешь… меня, придётся вызывать лекаря. И это будет унизительно. Для нас обоих. Кацуки резко сел. — Дело не в том, хочу я или нет, — сказал он, и в голосе его появилась знакомая хрипотца. — Ты прекрасно знаешь, что я хочу. — Тогда в чём проблема? — В том, что я не знаю, как быть с тобой после, — выдохнул Кацуки. — Если я переступлю эту черту… я не смогу притворяться, что между нами ничего нет. А я не знаю, как быть тем, кто… — Он замолчал, сжав кулаки. — Кто что? — Кто любит тебя, но при этом разрушил твоё королевство. Изуку не дышал. — Кацуки… — Не надо, — перебил он, и голос его сломался. — Не надо сейчас. Но Изуку уже протянул руку и коснулся его спины. Кацуки вздрогнул, но не отстранился. — Я не просил тебя любить меня, — прошептал Изуку. — Я просил только дать нам время. — Я дал. — Голос Кацуки был глухим. — И что изменилось? — Может, хватит ненавидеть? — Изуку убрал руку. — Война остаётся в нас только потому, что мы сами её держим. Кацуки резко повернулся. В темноте его глаза горели. — Ты хоть понимаешь, что предлагаешь? — прохрипел он. — Ты предлагаешь мне забыть, что мои солдаты убивали твоих. Что я держал твоё королевство на коленях. Что я женился на тебе не потому, что хотел. — А теперь? — Изуку смотрел на него не отрываясь. — Теперь ты хочешь меня? Кацуки молчал так долго, что Изуку уже думал, что не ответит. — Ты не представляешь, как сильно, — выдохнул он наконец. — Это сводит меня с ума. Каждый раз, когда ты проходишь мимо. Когда ты в саду, и ветер приносит твой запах. Когда ты спишь рядом, и я чувствую твоё тепло. Я хочу тебя так, что иногда мне кажется, я сойду с ума. Изуку сглотнул. — Тогда возьми, — прошептал он. — Я же твой муж. Кацуки замер. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым, и запах карамели заполнил всю комнату — густой, пьянящий, почти невыносимый. — Если я сделаю это сейчас, — сказал он, и голос его был низким, хриплым, — я не смогу остановиться. Я не хочу, чтобы наш первый раз был таким. Когда ты… когда твоё тело просто не может сопротивляться. — А если я не хочу сопротивляться? Кацуки издал сдавленный звук. — Изуку, — прошептал он. — Пожалуйста. Не искушай меня. Я не хочу причинить тебе боль. — Ты причиняешь мне боль своим молчанием, — ответил Изуку, и слёзы покатились по щекам. — Каждый день. Каждую ночь. Ты рядом, но тебя нет. Ты смотришь на меня, но не видишь. Ты говоришь, что любишь, но не позволяешь себе быть рядом. Это больно, Кацуки. Кацуки смотрел на него. В темноте его глаза блестели. — Прости, — прошептал он. — Прости меня. И он сделал то, чего не делал никогда за всё время их брака. Он протянул руку и притянул Изуку к себе. Крепко, почти до боли, утыкаясь лицом в его волосы, вдыхая запах зелёного чая и свежей травы. Изуку замер на мгновение, а потом обнял его в ответ. — Я тоже прощаю, — прошептал он в плечо альфы. — Я простил тебя давно. Они лежали так всю ночь. Не целовались, не шли дальше — просто держали друг друга. --- На следующее утро Изуку проснулся от того, что Кацуки гладил его по волосам. — Ты смотришь на меня, — сонно пробормотал Изуку. — Смотрю, — тихо ответил Кацуки. — У тебя веснушки. — Знаю. — Раньше я их не замечал. — Раньше ты не смотрел так близко. Кацуки усмехнулся. — Дурак, — сказал он. Изуку открыл глаза. Солнце только начинало вставать. — У нас получится? — спросил он. — Правда получится? Кацуки наклонился и поцеловал его в лоб. — Я постараюсь, — сказал он. — Я очень постараюсь. --- Через несколько дней у Изуку появились неожиданные гости. Его покои были скромными, но ухоженными — он старался сделать их похожими на уголок дома. На столе лежали книги из Тайсё, на подоконнике — засушенные цветы из его сада. Дверь открылась без стука, и на пороге появились двое. Первый был высоким, с ярко-рыжими волосами, собранными в хвост, и широкой улыбкой, которая, казалось, освещала всю комнату. Второй — светловолосый, с живыми золотистыми глазами и лёгкой, почти небрежной улыбкой. — Принц Изуку? — спросил рыжий, склоняясь в поклоне. — Я Киришима Эйджиро, генерал армии Мэйдзи. Это мой друг — Каминари Денки, советник по внешним связям. — Очень приятно, — Изуку поднялся, чувствуя себя немного неуверенно. — Чем обязан? — Простите, что без предупреждения, — Киришима выпрямился, и его улыбка стала чуть виноватой. — Мы хотели представиться раньше, но Кацуки… ну, он не очень любит, когда кто-то приближается к вам. — Кацуки-сама очень… заботлив, — добавил Каминари, и в его голосе прозвучала лёгкая насмешка. — Но мы решили, что пора нарушить его приказы. Изуку почувствовал, как к щекам приливает тепло. — Вы друзья Кацуки? — Друзья — громко сказано, — Киришима почесал затылок. — Скорее, люди, которые вынуждены его терпеть. И, кажется, единственные, кому он доверяет. — Мы слышали о вас, — Каминари подошёл ближе, с интересом рассматривая книги на столе. — И о том, как вы оказались здесь. Хотим сказать… это несправедливо. Изуку удивился. — Несправедливо? — Вы — принц побеждённого королевства, которого выдали замуж за наследника врага, — прямо сказал Каминари. — Вы живёте здесь, вдали от дома, от семьи, и, насколько мы знаем, Кацуки до недавнего времени даже не разговаривал с вами. — Денки, — предостерегающе сказал Киришима. — Что? Я просто говорю правду. — Каминари повернулся к Изуку. — Мы хотим, чтобы вы знали: если вам что-то понадобится — помощь, поддержка, просто компания, чтобы не сойти с ума в этом дворце, — вы можете обратиться к нам. Изуку смотрел на них, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди. За всё время, что он здесь, никто не предлагал ему дружбы. Только холодная вежливость и любопытство, приправленное презрением. — Спасибо, — тихо сказал он. — Я… я очень ценю это. Киришима улыбнулся так широко, что его глаза превратились в щёлочки. — Отлично! Тогда, может, выпьем чаю? И вы расскажете нам о Тайсё. Мы никогда там не были, а говорят, у вас самые красивые сады во всех королевствах. — Были, — поправил Изуку, и в голосе его прозвучала грусть. — Сейчас там уже не до садов. Повисло неловкое молчание, но Киришима быстро его нарушил: — Тогда вы расскажете, какими они были. А мы покажем вам лучшие места в Мэйдзи. Честно говоря, Кацуки — ужасный гид. Его идея экскурсии — это показать казармы и сказать «здесь всё». Изуку невольно рассмеялся. Впервые за долгое время. --- С того дня они стали навещать его регулярно. Но вскоре Изуку заметил, что Каминари стал приходить один. Сначала раз в несколько дней, потом почти каждый день. Киришима появлялся реже, и когда появлялся, между ним и Каминари чувствовалось какое-то напряжение — не враждебное, а скорее… другое. Взгляды, которые они бросали друг на друга, лёгкие касания, которые казались случайными, но Изуку знал, что случайных касаний не бывает. Он не спрашивал. Это было не его дело. С Каминари они быстро нашли общий язык. Тот оказался удивительно начитанным, любил обсуждать книги и политику, и — что было для Изуку особенно ценно — никогда не смотрел на него с жалостью. — Ты не жертва, — сказал Каминари однажды, когда они сидели в саду. — Я знаю, что многие здесь думают иначе. Но ты приехал сюда сам, чтобы спасти своё королевство. Это не слабость. Это сила. Изуку посмотрел на него. Каминари пил чай, глядя на цветущие камелии, и на его лице не было привычной легкомысленной улыбки. — Спасибо, — тихо сказал Изуку. — Ты первый, кто сказал мне это. — Просто говорю правду, — Каминари пожал плечами. — Кстати, ты знаешь, что Киришима влюблён в меня? Изуку поперхнулся чаем. — Что? — Эйджиро, — Каминари усмехнулся, наблюдая за его реакцией. — Он думает, что я не замечаю. Но я всё замечаю. — И… ты? — осторожно спросил Изуку. Каминари долго молчал, глядя куда-то вдаль. — Я тоже, — сказал он наконец. — Но мы оба такие идиоты, что боимся сделать первый шаг. — Почему? — Потому что если что-то пойдёт не так, мы потеряем не только любовь, но и дружбу. А она для нас важнее. Изуку смотрел на него и думал о Кацуки. О том, как они семь лет молчали, боясь сделать шаг навстречу. — Иногда, — сказал он тихо, — молчание стоит дороже, чем риск. Каминари повернулся к нему, и в его глазах появилось что-то новое — удивление, смешанное с пониманием. — Ты прав, — сказал он. — Наверное. Они больше не возвращались к этому разговору, но после него Изуку заметил, как изменился Каминари. Он стал чаще смотреть в сторону Киришимы, когда тот появлялся. Стал дольше задерживаться на прощание. Однажды Изуку увидел, как их пальцы соприкоснулись, когда Каминари передавал Киришиме свиток, и оба замерли на мгновение дольше, чем нужно. Изуку улыбнулся про себя. Похоже, его слова что-то изменили. --- Каминари стал его самым близким другом в Мэйдзи. Они проводили часы в библиотеке, споря о книгах. Гуляли по саду, когда Кацуки был занят на военных советах. Изуку рассказывал о Тайсё — о том, каким оно было до войны, о розах, которые цвели в его детстве, о качелях, на которых он сидел, когда был маленьким. — Кацуки сидел на этих качелях? — спросил Каминари однажды. — Да, — Изуку улыбнулся воспоминанию. — Он сказал, что мы не будем дружить. А потом не отпускал мою руку. — Как романтично, — усмехнулся Каминари. — Наш суровый принц, оказывается, умеет быть нежным. — Он умеет, — тихо сказал Изуку. — Просто ему нужно время. Каминари посмотрел на него долгим взглядом. — Ты очень терпеливый, — сказал он. — Я бы не смог ждать семь лет. — А я бы не смог не ждать, — ответил Изуку. --- Через две недели Изуку впервые почувствовал, что с его телом что-то не так. Сначала это был просто жар. Лёгкий, едва заметный, но настойчивый. Потом — слабость в коленях, головокружение, запахи, которые стали острее, ярче. Запах Кацуки, пропитавший всё вокруг, стал почти невыносимым — сладким, манящим, необходимым. Он понял, что началось. Каминари навестил его утром. Он пришёл один — Киришима был в казармах. Изуку сидел в кресле, кутаясь в плед, и чувствовал, как тело горит изнутри. — Изуку? — Каминари нахмурился, заметив его состояние. — Ты выглядишь… неважно. — Всё нормально, — ответил Изуку, но голос его дрогнул. Каминари подошёл ближе и вдруг замер. Будучи бетой, он не чувствовал запахов так остро, как альфы, но он был достаточно опытен, чтобы понять, что происходит. — Твоя течка? — тихо спросил он. Изуку кивнул, чувствуя, как лицо заливает краска. — Я вызову лекаря, — сказал Каминари, уже направляясь к двери. — Нет, — Изуку схватил его за рукав. — Не надо. Я… я хочу дождаться Кацуки. Каминари посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло беспокойство. — Он на военном совете. Может не вернуться до вечера. — Я подожду, — прошептал Изуку. Каминари помолчал, потом вздохнул. — Тогда я посижу с тобой, — сказал он, опускаясь в кресло напротив. — Не оставлю же я тебя в таком состоянии одного. Изуку хотел возразить, но сил не было. Он откинулся на спинку кресла, чувствуя, как жар разливается по телу, как мысли путаются, а запах Кацуки, оставшийся на подушках, становится почти невыносимым. Каминари молчал. Он просто сидел рядом, иногда наливая воду в чашку и поднося к губам Изуку, когда тот начинал дрожать. Это было неловко, но Изуку чувствовал — Каминари не осуждает его. Просто помогает. — Спасибо, — прошептал Изуку, когда жар стал спадать. — За что? — Каминари усмехнулся. — Я ничего не делал. — Ты остался. Каминари пожал плечами, но Изуку заметил, как его уши покраснели. --- Кацуки нашёл их в таком положении через час. Он ворвался в комнату, не постучав, и замер на пороге, увидев Изуку, свернувшегося в кресле, и Каминари, сидящего рядом с чашкой воды. — Что здесь происходит? — рявкнул он, и его запах стал резким, агрессивным. — Твоя течка началась, — спокойно ответил Каминари, поднимаясь. — Я остался, чтобы он не был один. Всё. Кацуки перевёл взгляд на Изуку, и его лицо смягчилось. Он подошёл, опустился на корточки рядом с креслом. — Изуку? — тихо позвал он. — Я в порядке, — прошептал Изуку, открывая глаза. — Каминари помог. Кацуки повернулся к Каминари. В его взгляде не было благодарности — только облегчение. — Уходи, — сказал он, но голос его был не злым, а скорее усталым. — Уже ухожу, — Каминари направился к двери, но на пороге остановился. — Будь с ним нежнее, чем с врагами на поле боя. И он закрыл за собой дверь. --- Кацуки остался один с Изуку. Он сидел на полу, глядя на него снизу вверх, и его глаза были тёмными, полными желания и страха. — Я могу вызвать лекаря, — сказал он. — Не надо, — Изуку протянул руку и коснулся его щеки. — Останься. Кацуки прикрыл глаза, вдыхая его запах. — Я не знаю, смогу ли остановиться, — прошептал он. — Я не прошу тебя останавливаться, — ответил Изуку. Кацуки открыл глаза. В них горело что-то дикое, первобытное, но когда он наклонился к Изуку, его движения были медленными, почтительными. Он поднял его на руки — легко, будто Изуку ничего не весил, — и перенёс на кровать. Свет свечей падал на их лица, делая тени глубокими, а взгляды — слишком откровенными. — Ты уверен? — спросил Кацуки, нависая над ним. — Более чем когда-либо. Кацуки поцеловал его. Нежно, почти благоговейно, но Изуку чувствовал дрожь в его руках, напряжение в каждой мышце. Альфа сдерживался из последних сил. — Не сдерживайся, — прошептал Изуку в его губы. — Я хочу чувствовать тебя. Всего. Кацуки зарычал — низко, гортанно, и этот звук пронзил Изуку насквозь. Он сорвал с него кимоно, и ткань полетела на пол. Потом свою одежду. Изуку впервые видел его таким — не сдержанным, не контролирующим каждое движение, а настоящим. Шрамы на его теле в свете свечей казались серебряными, мышцы перекатывались под кожей, и когда их тела соприкоснулись, Изуку почувствовал жар, который шёл от него, как от пламени. — Ты пахнешь так… — Кацуки не договорил, уткнувшись лицом в его шею. — Я не могу думать. — Не надо думать, — Изуку обхватил его ногами, притягивая ближе. — Просто будь со мной. Кацуки вошёл в него одним движением, и Изуку вскрикнул — от неожиданности, от полноты, от того, как правильно это было. Кацуки замер, давая ему привыкнуть, и его лоб был покрыт испариной, руки дрожали. — Больно? — прохрипел он. — Нет, — выдохнул Изуку. — Продолжай. Кацуки начал двигаться. Медленно, глубоко, и каждый толчок отзывался в Изуку дрожью, которая поднималась откуда-то из глубины, захватывая всё тело. Он вцепился в плечи Кацуки, чувствуя, как мышцы альфы напрягаются под пальцами, как его дыхание становится прерывистым, как запах карамели заполняет всё вокруг, смешиваясь с его собственным запахом зелёного чая. — Кацуки, — простонал он. — Быстрее. — Ты уверен? — Да. Кацуки ускорился. Его движения стали резче, глубже, и Изуку чувствовал, как внутри нарастает что-то огромное, неудержимое. Он кричал, не в силах сдерживаться, и Кацуки заглушал его крики поцелуями — жадными, почти грубыми. — Я люблю тебя, — выдохнул Кацуки, и его голос сорвался. — Я люблю тебя так долго. Он опустил руку между их телами, обхватив член Изуку, и несколько быстрых движений — Изуку вскрикнул, выгибаясь, чувствуя, как тело сжимается вокруг Кацуки, как мир взрывается белым светом. Кацуки последовал за ним, вжимаясь в него до предела, и Изуку почувствовал, как горячая влага заполняет его изнутри. Они лежали так, тяжело дыша. Кацуки сполз с него, но тут же притянул к себе, утыкаясь лицом в волосы. — Ты как? — прошептал он. — Я не сделал тебе больно? — Нет, — ответил Изуку, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Это было… идеально. Кацуки усмехнулся. — Дурак, — сказал он. — Это ты идеальный. Он поцеловал его в макушку и крепче прижал к себе. --- Утром Изуку проснулся от того, что Кацуки держал его в объятиях и не отпускал. Тело ломило, но внутри было тепло и спокойно. — Как ты? — тихо спросил Кацуки. — Живой, — усмехнулся Изуку. — Ты не представляешь, как сложно было не… — Я представляю, — перебил Изуку. — Я чувствовал. Кацуки замолчал. — Я чувствовал, что ты хотел быть грубее, — тихо сказал Изуку. — Что твоё тело требовало этого. Но ты сдерживался. Ради меня. Кацуки ничего не ответил. Он просто прижал Изуку крепче. — Я обещал, — сказал он наконец. — И я всегда держу свои обещания. — Все? — Все. — Тогда пообещай мне кое-что ещё. — Что? Изуку повернулся в его руках и посмотрел прямо в глаза. — Пообещай, что больше не будешь молчать. Что бы ни случилось… говори со мной. Кацуки долго смотрел на него. А потом улыбнулся. — Обещаю, — сказал он. И поцеловал его. --- Через несколько дней Каминари снова пришёл к нему. На этот раз с Киришимой. Они стояли чуть ближе, чем обычно, и Киришима смотрел на Каминари так, будто тот был солнцем. — Ты в порядке? — спросил Каминари, усаживаясь напротив. — В полном, — Изуку улыбнулся. — Спасибо тебе. За тот день. Каминари отмахнулся: — Пустяки. — Не пустяки, — тихо сказал Киришима, и в его голосе прозвучало что-то тёплое. — Ты всегда заботишься о других. Это не пустяки. Каминари покраснел. Изуку заметил, как Киришима под столом взял его за руку. И Каминари не убрал ладонь. Изуку улыбнулся. Похоже, его слова всё-таки помогли. --- Через месяц Изуку понял, что снова начал ждать. Но теперь это было другое ожидание. Не то, от которого болит сердце, а то, от которого оно поёт. Он ждал, когда Кацуки вернётся с военных советов. Ждал, когда они будут ужинать вдвоём. Ждал ночей, когда можно будет лежать рядом и слушать, как бьётся сердце альфы. Каминари и Киришима стали его семьёй в этом чужом королевстве. Они приходили вместе, иногда порознь, и Изуку чувствовал, что понемногу перестаёт быть просто заложником. Он чувствовал себя… дома. --- Однажды вечером Кацуки вернулся позже обычного. Он был мрачен, и его запах снова стал горьким. Изуку знал этот запах — что-то случилось. — Шигараки, — сказал Кацуки, не дожидаясь вопроса. — Он снова начал. Напал на наши пограничные земли. Изуку почувствовал, как похолодело внутри. — Ты должен ехать. — Да. — Надолго? Кацуки посмотрел на него. В его глазах была боль — от предстоящей разлуки, от того, что он снова вынужден выбирать между долгом и сердцем. — Не знаю, — сказал он честно. — Может, на месяц. Может, на год. Изуку подошёл к нему и взял за руку. — Тогда иди, — сказал он. — И возвращайся. — Я вернусь, — Кацуки сжал его пальцы. — Я всегда возвращаюсь. В ту ночь они не спали. Говорили о том, что боялись сказать раньше. О детстве, о письмах, о том, как Кацуки злился на себя за то, что не отвечал. — Я был дураком, — сказал Кацуки под утро. — Был, — согласился Изуку. — Но теперь ты мой дурак. Кацуки рассмеялся — тихо, но искренне. — Твоя взяла, — сказал он. Кацуки уехал на рассвете. Изуку стоял у ворот и смотрел ему вслед. Рядом, незаметно подошедшие, стояли Каминари и Киришима. Каминари положил руку на плечо Изуку, а Киришима — на плечо Каминари. — Он вернётся, — сказал Каминари. — Я знаю, — ответил Изуку. И он ждал.