Сломанная корона

Лето пришло в Мэйдзи неожиданно — жаркое, душное, с грозовыми ливнями, которые обрушивались на город внезапно и так же внезапно заканчивались. Изуку сидел в саду, наблюдая, как капли дождя стекают по листьям камелий, и ждал. Кацуки обещал вернуться к началу лета. Лето уже наступило, а его всё не было. — Ты опять не спишь, — раздался голос Каминари за спиной. Изуку не обернулся. Каминари опустился на скамью рядом, протягивая чашку с чаем. — Откуда ты взялся? — Эйджиро сказал, что ты не притронулся к ужину. Я решил проверить. — Я не голоден. — Врёшь, — Каминари вздохнул. — Изуку, ты должен есть. Ты и так слишком худой. — Я поем, когда Кацуки вернётся. Каминари ничего не ответил. Он просто сидел рядом, глядя на тёмное небо, и Изуку чувствовал его присутствие — спокойное, надёжное, как стена. — Денки, — позвал Изуку. — Мм? — Ты знаешь что-то, чего не говоришь мне? Каминари помолчал. Слишком долго. — Нет, — сказал он наконец. — Я знаю ровно столько же, сколько и ты. Последние вести были две недели назад. Кацуки выбил Шигараки из ущелья и преследует его к южным перевалам. — Две недели, — повторил Изуку. — Это много. — На войне это не много. Иногда гонцы не могут пробиться. Это не значит, что… — Я знаю, что это не значит, — перебил Изуку. — Но я всё равно боюсь. Каминари положил руку ему на плечо и сжал. — Я тоже, — тихо сказал он. — Каждый день. --- На следующее утро Изуку проснулся от шума за окном. Он накинул халат и выглянул в коридор, где слуги бегали туда-сюда с встревоженными лицами. Его сердце ухнуло вниз. — Что случилось? — спросил он, хватая за рукав пробегающую мимо служанку. — Не знаю, Ваше Высочество, — женщина выглядела испуганной. — Говорят, у ворот суета. Кто-то приехал. Изуку не стал ждать объяснений. Он побежал, не замечая, что босиком, что халат распахнулся, что волосы растрёпаны. Он бежал по коридорам, мимо изумлённых стражников, мимо застывших придворных, и в голове стучало одно: жив, жив, только будь жив. У ворот было полно народу. Изуку расталкивал всех локтями, не обращая внимания на возмущённые возгласы, пока наконец не пробился вперёд. Кацуки стоял посреди двора. Живой. Грязный, в пробитых доспехах, с повязкой на руке, из-под которой сочилась кровь, но живой. Он отдавал приказы своим солдатам, и голос его звучал хрипло, но твёрдо. — Кацуки, — выдохнул Изуку, и голос его сорвался. Кацуки обернулся. Увидел его — босого, в распахнутом халате, с мокрым от слёз лицом — и всё его суровое выражение исчезло. — Изуку, — сказал он, и в голосе его не было командных ноток. Только усталость и облегчение. Изуку рванул к нему, забыв обо всём на свете. Врезался в грудь Кацуки, обхватил руками, чувствуя запах крови, пота и карамели, который был сильнее всего остального. — Ты жив, — прошептал он. — Ты жив. — Жив, — Кацуки обнял его в ответ, прижимая так крепко, что Изуку стало трудно дышать. — Я же обещал. — Ты опоздал на две недели. — Прости. — Ты ранен. — Пустяки. — Ты… — Изуку не мог говорить. Слёзы душили его, и он просто стоял, вцепившись в Кацуки, и боялся отпустить. Кацуки поднял его на руки, несмотря на протестующий крик лекаря где-то рядом. Изуку обхватил его за шею, чувствуя, как дрожит тело альфы от напряжения. — Пойдём, — сказал Кацуки. — Я хочу домой. --- В покоях Кацуки рухнул на кровать, и Изуку тут же принялся стягивать с него доспехи. Металл пропитался кровью, застёжки не поддавались, и Изуку проклинал себя за то, что руки дрожат так сильно. — Не торопись, — тихо сказал Кацуки, наблюдая за ним. — Я никуда не денусь. — Замолчи, — огрызнулся Изуку, и сам удивился своему тону. — Ты вернулся в таком виде и говоришь, чтобы я не торопился? Кацуки слабо усмехнулся, но спорить не стал. Когда доспехи наконец сняли, Изуку увидел рану — глубокий порез на предплечье, который уже начал затягиваться, но вокруг него кожа была воспалена, красная, горячая. — Тебя лечили? — спросил Изуку, нащупывая пульс на шее Кацуки. Пульс был слишком быстрым. — Лекарь в лагере сделал всё, что мог, — Кацуки поморщился, когда Изуку начал разматывать грязную повязку. — Но я не дал ему закончить. Нужно было возвращаться. — Нужно было остаться и долечиться! — Изуку едва сдерживал крик. — Ты мог потерять руку! — Я не мог оставаться там дольше, — Кацуки поймал его руки и сжал. — Я знал, что ты ждёшь. Каждый день, каждую ночь. Я чувствовал. Изуку замер. Смотрел в красные глаза Кацуки, и в них не было ничего, кроме правды. — Дурак, — прошептал он. — Ты такой дурак. — Твой дурак, — ответил Кацуки. Изуку не выдержал. Он наклонился и поцеловал его — жёстко, требовательно, вкладывая в этот поцелуй всю боль, весь страх, всё ожидание последних двух недель. Кацуки ответил, и в его поцелуе тоже было всё — усталость, облегчение, любовь. Когда они оторвались друг от друга, в комнату без стука ворвался лекарь, а за ним — Киришима и Каминари. — Хватит тискаться, — рявкнул старик-лекарь. — Дайте мне посмотреть рану, пока ваш муж не загноил всю руку. Кацуки хотел огрызнуться, но Изуку наступил ему на ногу, и альфа заткнулся. Киришима и Каминари замерли в дверях. Каминари выглядел так, будто готов был разрыдаться от облегчения, Киришима — будто сам только что вернулся с поля боя. — Живой, — выдохнул Киришима. — Живой, — подтвердил Кацуки. Каминари шагнул вперёд и, неожиданно для всех, схватил Кацуки за здоровую руку. — Если ты ещё раз так напугаешь Изуку, я лично отравлю твой ужин, — сказал он, и голос его дрожал. — Ты видел, во что он превратился? Он не ел, не спал, только смотрел на дорогу и ждал. — Денки, — попытался остановить его Изуку. — Нет, пусть говорит, — Кацуки сжал руку Каминари в ответ. — Я знаю. Я всё знаю. И я больше так не сделаю. — Обещаешь? — спросил Каминари. — Обещаю. Каминари кивнул, отпустил его руку и отступил к Киришиме. Киришима обнял его за плечи, и Каминари наконец позволил себе выдохнуть. — Ладно, — сказал лекарь, заканчивая перевязывать руку. — Если будете менять повязку каждый день и не будете напрягать руну, через две недели заживёт. А теперь — все вон. Его Высочеству нужен отдых. — Я остаюсь, — сказал Изуку. — Я и не предлагал вам уходить, — проворчал лекарь. — Только не мешайте ему спать. Когда все ушли, Изуку опустился на край кровати и взял Кацуки за руку. — Ты правда больше так не сделаешь? — тихо спросил он. Кацуки посмотрел на него. В его глазах была усталость, но и что-то ещё — твёрдое, нерушимое. — Я не могу обещать, что меня не ранят, — сказал он. — Война есть война. Но я обещаю, что буду осторожнее. И я обещаю, что всегда буду возвращаться. — Этого мало, — прошептал Изуку. — А что ты хочешь? — Я хочу, чтобы ты был рядом. Каждый день. Не уезжал на месяцы. Не заставлял меня ждать у ворот и бояться, что ты не вернёшься. Кацуки притянул его к себе, и Изуку уткнулся лицом в его плечо, чувствуя, как слёзы снова текут по щекам. — Скоро, — сказал Кацуки. — Я покончу с Шигараки, и мы больше никогда не будем расставаться надолго. Я обещаю. — Ты много обещаешь, — всхлипнул Изуку. — И всегда выполняю, — Кацуки поцеловал его в макушку. — А теперь спи. Ты не спал две недели. — Я не хочу спать. — Врёшь. Изуку хотел возразить, но тело не слушалось. Тепло Кацуки, его запах, ровное биение его сердца — всё это действовало как снотворное. Он провалился в сон, даже не заметив, как закрыл глаза. --- Он проснулся от того, что кто-то гладил его по голове. Сначала Изуку не понял, где находится. Кровать была слишком большой, слишком мягкой, и пахло здесь не так, как в его покоях. А потом он вспомнил. Кацуки. Вернулся. Изуку открыл глаза. Кацуки лежал рядом, опираясь на здоровую руку, и смотрел на него. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, но в красных глазах горело что-то тёплое. — Ты всё ещё смотришь на меня, — сонно пробормотал Изуку. — Всегда буду смотреть, — тихо ответил Кацуки. — Даже когда я стану старым и морщинистым? — Особенно тогда. Изуку улыбнулся, чувствуя, как тепло разливается в груди. — Ты ранен, — напомнил он. — Я в порядке. — Ты не в порядке. Ты потерял много крови, ты не спал, ты… — Изуку, — Кацуки перебил его. — Я в порядке, потому что я дома. Потому что ты рядом. Всё остальное неважно. Изуку не нашёлся, что ответить. Он просто придвинулся ближе, положил голову на грудь Кацуки и слушал, как бьётся его сердце. — Расскажи мне, — попросил он. — О чём? — О войне. О том, что случилось. Кацуки помолчал. — Шигараки отступает, — сказал он наконец. — Мы разбили его основные силы в ущелье. Он ушёл в горы, но без армии он не опасен. Ещё пара месяцев — и война закончится. — А Тоёку? — Тоёку разорено. Шигараки сжёг свои же земли, чтобы мы не могли там закрепиться. — Кацуки поморщился. — Его собственные генералы начали переходить на нашу сторону. Народ ненавидит его. — А что будет с Тоёку после войны? — Мы восстановим его, — сказал Кацуки. — Не из милости, а потому, что пустые земли — это новые войны. Нужен мир. Настоящий. Изуку поднял голову и посмотрел на него. — Ты изменился, — сказал он. — Знаю. — Раньше ты хотел просто уничтожить врага. — Раньше я был дураком, — Кацуки коснулся его щеки. — Я думал, что сила решает всё. Что если быть самым сильным, то никто не посмеет тебя тронуть. Но я ошибался. — И что изменило тебя? — Ты, — просто ответил Кацуки. — Твои письма. Твоё терпение. То, что ты ждал меня семь лет, даже когда я заслуживал, чтобы ты забыл. Изуку чувствовал, как слёзы снова подступают к глазам. — Я не мог забыть, — прошептал он. — Даже когда пытался. — И я не мог, — Кацуки поцеловал его в лоб. — Поэтому я здесь. И никуда не уйду. --- Через несколько дней Кацуки уже мог вставать с кровати. Изуку следил за ним, как ястреб, заставляя менять повязки, пить горькие отвары и не переутомляться. Кацуки ворчал, но подчинялся — к большому удивлению Киришимы и Каминари, которые заходили проведать их каждый день. — Он стал ручным, — заметил как-то Каминари, наблюдая, как Кацуки послушно протягивает руку для перевязки. — Заткнись, — буркнул Кацуки. — Ай-яй-яй, какой грозный, — Каминари спрятался за спину Киришимы. — Эйджиро, защити меня. Киришима вздохнул, но послушно загородил собой Каминари. — Ты тоже хорош, — проворчал Кацуки. — Спуску от него нет. — Любовь, — философски заметил Киришима. — Она меняет людей. Изуку покраснел. Кацуки посмотрел на него и вдруг улыбнулся — открыто, искренне, без тени той привычной злости, которая была его защитой столько лет. — Любовь, — повторил он, и в его голосе не было насмешки. — Наверное. --- В середине лета Кацуки снова уехал. На этот раз ненадолго — Шигараки объявился на северной границе, и нужно было закончить то, что начали. Изуку провожал его у ворот. Кацуки был в новых доспехах, с перевязанной, но уже зажившей рукой, и выглядел так, будто сама смерть боялась его. — Возвращайся, — сказал Изуку. — Вернусь, — Кацуки поцеловал его, не стесняясь никого. — Жди. — Я всегда жду. Кацуки сел на коня и уехал, не оглядываясь. Изуку стоял у ворот, пока всадники не скрылись из виду, а потом почувствовал, как чья-то рука легла на его плечо. — Вернётся, — сказал Каминари. — Я знаю. — Пойдём, я сварю чай. И покажу тебе кое-что. — Что? — Секрет, — Каминари подмигнул. — Про карты, которые я нашёл. Путь в Тайсё. Изуку посмотрел на него, и сердце его забилось быстрее. Не от страха, не от ожидания, а от надежды. — Пойдём, — сказал он. --- Через месяц Кацуки вернулся. С победой. Шигараки был разбит, его армия рассеяна, сам он скрылся в неизвестном направлении. Война, которая длилась годами, наконец закончилась. Изуку ждал у ворот. На этот раз не босиком и не в распахнутом халате — в парадном кимоно, с аккуратно уложенными волосами, но с тем же замирающим сердцем. Кацуки спешился и подошёл к нему. В его глазах была усталость, но и что-то ещё — радость, облегчение, любовь. — Я вернулся, — сказал он. — Я знаю, — ответил Изуку. Кацуки обнял его, и весь двор, все придворные, все слуги видели, как наследник престола Мэйдзи обнимает своего мужа, принца побеждённого королевства, как будто тот был самым дорогим в его жизни. — Твои родители, — прошептал Кацуки в ухо Изуку. — Я отправил гонца. Мы едем в Тайсё. Изуку замер. — Когда? — Через неделю. — Ты серьёзно? — Я всегда серьёзен, когда речь о тебе. Изуку не сдержался. Он заплакал, и Кацуки не стал его утешать. Он просто держал его, пока слёзы не закончились, и тихо говорил что-то — о доме, о мире, о том, что больше никогда не придётся выбирать между долгом и сердцем. Рядом стояли Киришима и Каминари. Киришима обнимал Каминари за плечи, и Каминари не отстранялся. — Домой, — прошептал Каминари. — Домой, — согласился Киришима. И впервые за долгое время это слово не звучало горько.