Сломанная корона

Кодаю было всего несколько дней от роду, когда Изуку впервые остался с ним наедине. Кацуки уехал на совет, который нельзя было отложить, и Изуку сидел в детской, глядя на спящего сына. Кодай лежал в колыбели, сжимая кулачки, и его дыхание было таким тихим, что Изуку то и дело наклонялся, чтобы проверить, дышит ли он. Сердце колотилось где-то в горле. Он боялся прикоснуться, боялся сделать что-то не так, боялся, что этот маленький, хрупкий комочек может сломаться от одного неловкого движения. Когда Кодай проснулся и заплакал, Изуку растерялся. Он взял его на руки, пытаясь вспомнить, что говорили лекари, как правильно держать, как укачивать. Кодай плакал громче, выгибаясь, и Изуку чувствовал, как паника поднимается изнутри. — Тише, — шептал он. — Тише, маленький. Я здесь. Я с тобой. Он начал напевать — тихо, неуверенно, ту самую песню, которую пела ему мать. Мелодия была простой, слова — древними, и Изуку не был уверен, что помнит их правильно. Но Кодай замолчал. Он смотрел на Изуку красными глазами, слушал, и его кулачки разжались. Изуку заплакал. Тихо, чтобы не испугать сына. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я так тебя люблю. --- Кацуки вернулся к вечеру и найди их в детской. Изуку сидел в кресле, Кодай спал у него на груди, и оба выглядели измождёнными, но спокойными. — Как вы? — тихо спросил Кацуки, опускаясь на корточки рядом. — Он плакал, — сказал Изуку. — Я не знал, что делать. А потом я запел, и он успокоился. — Ты пел? — Песню мамы. Я боялся, что забуду слова, но вспомнил. Кацуки посмотрел на сына, на его спокойное лицо, на маленькие пальцы, сжимающие одежду Изуку. — Ты справился, — сказал он. — Вы оба справились. — Я боялся, что сделаю что-то не так. — Ты сделал всё правильно. Изуку улыбнулся, устало, но счастливо. — Теперь твоя очередь, — сказал он. — Завтра я уезжаю на совет. Кацуки побледнел. — Я не могу остаться один с ним. — Можешь, — Изуку взял его за руку. — Ты — его отец. Ты справишься. --- На следующее утро Кацуки остался в детской один. Кодай спал, и Кацуки сидел рядом, глядя на него с таким напряжением, будто от этого зависела судьба королевства. Он не знал, что делать, если сын проснётся. Не знал, как его держать, как укачивать, как успокаивать. Он мог командовать армией, вести переговоры с королями, принимать решения, от которых зависели тысячи жизней. Но этот маленький, беспомощный комочек пугал его больше, чем любое сражение. Кодай проснулся через час. Он не заплакал — просто открыл глаза и уставился на Кацуки. Красные глаза, такие же, как у него. В них было что-то требовательное, властное — Кацуки узнал это выражение. Он сам смотрел так на весь мир. — Что? — спросил Кацуки. — Чего ты хочешь? Кодай нахмурился, и это было так похоже на него самого, что Кацуки невольно усмехнулся. Он осторожно взял сына на руки, прижимая к груди. Кодай был тёплым, лёгким, и Кацуки чувствовал, как бьётся его маленькое сердце. — Ты сильный, — сказал он. — Как твой отец. Кодай смотрел на него, и в его взгляде не было страха. Только любопытство. — Я не умею петь, — сказал Кацуки. — И я не умею говорить тихо. Но я научусь. Для тебя. Кодай моргнул и улыбнулся. Беззубой, неуклюжей улыбкой, от которой у Кацуки перехватило дыхание. — Ты улыбаешься, — прошептал он. — Как он. --- Изуку вернулся к обеду и нашёл их в саду. Кацуки сидел на скамье, держа Кодая на руках, и смотрел на розы. Кодай спал, уткнувшись носом в грудь отца. — Как вы? — спросил Изуку, садясь рядом. — Он улыбнулся, — сказал Кацуки. — Он улыбнулся мне. — Правда? — Я не шучу. Он открыл глаза, посмотрел на меня и улыбнулся. Изуку посмотрел на сына, потом на мужа, и улыбнулся сам. — Ты ему нравишься, — сказал он. — Конечно, нравлюсь. Я его отец. — Он тебя не боится. — А должен? — Ты пугаешь всех вокруг. Но не его. Кацуки посмотрел на сына, и его лицо смягчилось. — Он не боится, потому что он мой. И потому что он похож на тебя. А ты никогда меня не боялся. — Боялся, — тихо сказал Изуку. — В первый день. Ты был таким грозным, таким сердитым. Я думал, ты меня ударишь. — Я бы никогда… — Я знаю, — Изуку взял его за руку. — Я понял это, когда ты не отпустил мою руку. --- Первые недели были самыми трудными. Кодай просыпался по ночам, плакал, требовал внимания. Изуку вставал к нему каждый раз, не дожидаясь, пока заплачет громче, брал на руки, укачивал, пел тихие песни, которые помнил с детства. — Ты не спишь, — говорил Кацуки, находя его в детской. — Иди в постель, я посижу с ним. — Он успокаивается только когда я пою, — отвечал Изуку. — Если я перестану, он снова заплачет. — Тогда пой. — Я не могу петь всю ночь. — Можешь. Твой голос — лучшее, что я слышал. Изуку краснел, но продолжал петь. Кацуки сидел рядом, слушал, иногда подпевал — фальшиво, неуклюже, но так, что у Изуку сжималось сердце. Однажды, когда Кодай наконец уснул, Изуку откинулся на спинку кровати и закрыл глаза. — Устал? — спросил Кацуки. — Немного. — Ты делаешь больше, чем нужно. Я могу помочь. — Ты помогаешь. — Я хочу помогать больше. Изуку открыл глаза и посмотрел на мужа. — Ты уже помогаешь, — сказал он. — Просто тем, что ты рядом. Кацуки обнял его, и они сидели так, глядя на спящего сына, пока за окном не начало светать. --- Вскоре они выработали свой ритуал. Кацуки брал на себя ночные кормления — он грел молоко, кормил Кодая из бутылочки, укачивал, пока сын не засыпал. Изуку забирал утро — он купал малыша, одевал, выносил в сад, показывал цветы. — Он любит, когда ты показываешь ему розы, — заметил Кацуки. — Он любит цветы, — ответил Изуку. — Как я. — Он любит тебя. — И тебя. Кацуки смотрел, как Изуку держит Кодая на руках, показывает ему каждый бутон, каждую веточку, и чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. — Он будет таким же, как ты, — сказал он. — Это плохо? — Это лучшее, что может быть. --- Однажды, когда Кодай уже мог держать головку, Изуку посадил его на одеяло в саду. Малыш сидел, покачиваясь, и смотрел на распускающиеся цветы с таким серьёзным видом, будто решал важную государственную задачу. Изуку сидел рядом, показывал ему каждый бутон, каждую веточку, рассказывал, как называются цветы, как за ними ухаживать. — Это роза, — говорил он. — Она колючая, но красивая. Её нужно поливать, обрезать, разговаривать с ней. Она чувствует доброту. Кодай протянул руку к цветку, и Изуку осторожно направил его пальчик к лепестку. — Мягкая, — сказал он. — Видишь? Кодай улыбнулся и потянулся к другому цветку, потом к третьему. Он хотел потрогать всё, что видел, и Изуку позволял, только следил, чтобы малыш не укололся о шипы. — Он любопытный, — сказал Кацуки, наблюдая за ними. — Как ты, — ответил Изуку. — Я не любопытный. — Ты спросил меня, почему небо голубое. В первый день, когда мы встретились. Кацуки замер. — Ты помнишь? — Я помню всё, — Изуку улыбнулся. — Каждое слово. Каждый взгляд. Кацуки сел рядом, придвинулся вплотную, обнял. — Я тоже, — сказал он. — Я помню, как ты сидел на качелях. Как сказал, что у тебя аллергия на розы, но ты всё равно там сидишь. Как улыбнулся, когда я сказал, что мы не будем дружить. — Ты сказал, а потом не отпускал мою руку. — Потому что ты не отпускал мою. — Я боялся, что ты уйдёшь, если я отпущу. Кацуки посмотрел на него. В его глазах было что-то, от чего у Изуку перехватило дыхание. — Я бы не ушёл, — сказал Кацуки. — Даже если бы ты отпустил. Я бы остался. --- Однажды, когда Кодай уже начал сидеть увереннее, Изуку взял его на руки и поднёс к кусту белых роз. — Смотри, — сказал он. — Это белые розы. Как те, что росли в саду Тайсё, когда я был маленьким. Кодай протянул руку, и Изуку поднёс его ближе, позволяя коснуться лепестков. — Они пахнут, — сказал Изуку. — Чувствуешь? Кодай втянул носом воздух и улыбнулся. Изуку показалось, что он действительно чувствует запах, что понимает, о чём говорит отец. — Когда ты вырастешь, — продолжал Изуку, — я покажу тебе Тайсё. Там есть сад, где я играл, когда был маленьким. И качели, на которых я сидел. Мы поедем туда все вместе. --- Кацуки часто возвращался с военных советов и находил Изуку в саду. Тот сидел на скамье, Кодай спал у него на руках, и они были похожи на картину — такую спокойную, такую правильную, что у Кацуки каждый раз перехватывало дыхание. — Ты опять здесь, — говорил он, садясь рядом. — Здесь хорошо, — отвечал Изуку. — Тихо. Спокойно. И Кодай любит этот сад. — Он любит тебя. — Он любит нас обоих. Кацуки смотрел на сына, на его тёмные кудри, на спокойное лицо, и чувствовал, как что-то огромное, невыразимое наполняет его изнутри. — Я никогда не думал, что буду отцом, — сказал он. — А я думал, — ответил Изуку. — Но не думал, что буду таким счастливым. — Ты счастлив? Изуку повернулся к нему. В свете заходящего солнца его глаза казались золотыми. — Да, — сказал он. — С тобой — всегда. --- Однажды, когда Кодай спал, Изуку и Кацуки сидели на веранде, глядя на звёзды. — Изуку, — позвал Кацуки. — Мм? — Ты когда-нибудь думал о том, что будет, когда Кодай вырастет? — Думал, — Изуку улыбнулся. — Он станет сильным и добрым. Будет править справедливо. Посадит свой сад. — А мы? — А мы будем старыми, будем сидеть здесь и смотреть, как он растит своих детей. Кацуки помолчал. — Ты веришь, что мы доживём до старости? Изуку посмотрел на него. В свете луны лицо Кацуки было серьёзным, почти мрачным. — Почему ты спрашиваешь? — Потому что я боюсь, — сказал Кацуки. — Каждый день. Каждую ночь. Я боюсь, что однажды проснусь, а тебя не будет рядом. — Я здесь, — Изуку взял его за руку. — Я никуда не ухожу. — Ты не можешь это обещать. — Могу, — Изуку прижался к нему. — Я обещаю, что буду с тобой. Всегда. Даже если меня не будет рядом, я буду в твоём сердце. В Кодае. В каждой розе, которую ты посадишь. Кацуки обнял его, прижимая так крепко, будто боялся, что тот исчезнет. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Больше жизни. — Я знаю, — ответил Изуку. — Я тоже. --- Однажды, уже ближе к осени, Кацуки вернулся с совета раньше обычного и нашёл Изуку в саду. Тот сидел на скамье, держа на руках спящего Кодая, и тихо напевал. — Что это за песня? — спросил Кацуки, садясь рядом. — Её пела мне мама, когда я был маленьким. — Изуку улыбнулся. — О том, как цветы растут, как солнце светит, как важно ждать и верить. — Спой мне. — Ты серьёзно? — Спой. Изуку запел — тихо, нежно, так, чтобы не разбудить сына. Голос его был чистым, и Кацуки слушал, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди. Когда песня закончилась, он сказал: — Я запомню её. Навсегда. — Зачем? — Чтобы петь Кодаю, когда ты не сможешь. Изуку посмотрел на него долгим взглядом, потом наклонился и поцеловал. — Ты будешь петь ему сам, — сказал он. — Вместе со мной.