Сломанная корона

Шигараки Томура, которого считали мёртвым, выжил. Он скрывался в горах, собирая остатки своих сил, и ждал. Ждал момента, когда удастся нанести удар, который разрушит всё, что построили Мэйдзи и Тайсё. И он выбрал цель — не Кацуки, не королевство. Он выбрал Изуку. Потому что знал: убить Изуку — значит убить Кацуки. --- В тот день Кацуки был на военном совете. Шигараки объявился на северной границе, и нужно было решать, как отвечать на его вылазки. Изуку остался во дворце с Кодаем. Они сидели в саду. Кодаю было полтора года, и он уже уверенно ходил, держась за руку отца, и знал несколько слов. Он любил сад, любил цветы, любил, когда Изуку показывал ему птиц и бабочек. — Папа, цветок, — сказал Кодай, указывая на розу. — Да, цветок, — улыбнулся Изуку. — Красивый? — Касивый, — Кодай старательно выговаривал слово, и у него почти получалось. Изуку сидел рядом на скамье, Кодай играл на одеяле, перебирая деревянные игрушки, которые вырезал для него Киришима. День был солнечным, тёплым, таким, когда не хочется думать о плохом. Кодай протянул ему игрушку. — Папа, смотли. — Красивая, — Изуку взял игрушку, рассматривая её. — Это тебе дядя Эйджиро сделал. — Дядя Эйджило, — повторил Кодай, радуясь, что может произнести это слово. Изуку не заметил тени, которая скользнула по стене. Не заметил, как стража у ворот бесшумно падает. Не заметил ничего, пока не стало слишком поздно. — Изуку Мидория, — раздался голос за спиной. Изуку обернулся. Шигараки стоял в трёх шагах, и его лицо было перекошено ненавистью. Он был бледен, худ, но в его глазах горел тот же безумный огонь, что и много лет назад. — Шигараки, — выдохнул Изуку, вскакивая и заслоняя собой Кодая. — Ты… как ты… — Я выжил, — Шигараки усмехнулся. — Думал, твой муж меня убил? Нет. Я ждал. Ждал этого момента. Ждал, когда смогу забрать у него самое дорогое. — Убирайся, — голос Изуку был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Стража… — Стража мертва, — перебил Шигараки. — Как и все, кто был у ворот. Как и все, кто сейчас умрёт. Он вытащил меч. Лезвие блеснуло на солнце, и Изуку почувствовал, как холод пробежал по спине. Он отступил, прижимая Кодая к себе. Малыш, чувствуя страх отца, заплакал. — Папа, — прошептал Кодай. — Боюсь. — Всё будет хорошо, — ответил Изуку, хотя знал, что это ложь. Он прижал сына к груди, закрывая его собой. — Закрой глазки, мой маленький. Всё будет хорошо. Кодай послушался. Он зажмурился, вцепившись в одежду отца. — Ты умрёшь первым, — сказал Шигараки. — А потом я найду твоего сына. И твоего мужа. И уничтожу всё, что вам дорого. — Ты не тронешь моего сына, — Изуку отступил ещё на шаг. — Кто мне помешает? — Шигараки шагнул вперёд. Изуку посмотрел на сына. На его тёмные кудри, на сжатые веки, на маленькие пальцы, вцепившиеся в его одежду. Кодай был таким маленьким. Таким беззащитным. Он не запомнит этого дня. Может, это было к лучшему. — Кодай, — тихо сказал Изуку. — Я люблю тебя. Всегда буду любить. Ты запомнишь меня? Запомнишь, что папа тебя любил? Кодай открыл глаза, посмотрел на него. — Папа, не уходи, — сказал он, чувствуя, что происходит что-то страшное. — Я никуда не ухожу, — Изуку улыбнулся, хотя слёзы уже текли по его щекам. — Я всегда буду с тобой. В цветах. В саду. В качелях. Помнишь качели? — Помню, — всхлипнул Кодай. — Качаться. — Да, качаться. Ты будешь качаться, и я буду рядом. Он опустился на колени, стараясь закрыть сына собой. Шигараки замахнулся, и Изуку увидел, как лезвие сверкнуло в воздухе. Удар пришёлся в грудь. Изуку упал на бок, чувствуя, как боль разрывает его изнутри. Кодай закричал, открыв глаза, и увидел кровь. Кровь на одежде отца. Кровь на его руках. Он потянулся к Изуку, плача, зовя, не понимая, что происходит. — Папа, папа, — повторял он. — Папа, больно? Изуку попытался улыбнуться. Он хотел сказать, что не больно, что всё хорошо, но в горле стояла кровь, и слова не выходили. Он только смотрел на Кодая, на его красные глаза, на его тёмные кудри, и думал о том, как сильно любит этого маленького человека. Как сильно любит Кацуки. Как жаль, что он не увидит, как Кодай вырастет. Как он будет учиться читать, сажать цветы, качаться на качелях. — Папа, не спи, — Кодай трогал его за щеку. — Папа, вставай. Шигараки поднял меч для второго удара, но не успел. Сзади на него обрушилась стена ярости. Кацуки. Он услышал крик Кодая, когда был в тронном зале. Он бежал, не чувствуя ног, не видя ничего перед собой. Он ворвался в сад и увидел Изуку на земле, в крови, и Шигараки с занесённым мечом. Дальше он не помнил. Только ярость. Только желание убивать, рвать, уничтожать. Он сбил Шигараки с ног, выбил меч, ударил — раз, два, десять раз, пока тот не перестал двигаться. Пока лицо его не превратилось в кровавое месиво. Он бил снова и снова, пока чьи-то руки не оттащили его. — Кацуки, — раздался слабый голос. Он обернулся. Изуку лежал на земле, и Кодай сидел рядом, держа его за руку, плача. — Папа, папа Кацуки, — звал Кодай. — Папа спит. Папа, вставай. Кацуки упал на колени, прижимая ладони к ране, пытаясь остановить кровь. Кровь была везде — на одежде, на руках, на траве. Она не останавливалась. — Изуку, — прошептал он. — Нет, нет, нет. Не смей. Не смей умирать. — Кацуки, — Изуку улыбнулся, и улыбка его была такой же, как в тот день на качелях. — Не плачь. — Я не плачу, — Кацуки плакал. Слёзы текли по его лицу, падали на руки, на одежду Изуку. — Ты всегда плохо врал, — прошептал Изуку. Он перевёл взгляд на Кодая. Сын смотрел на него огромными красными глазами, полными слёз, и не понимал, что происходит. — Кодай, — сказал Изуку. — Иди сюда. Кодай подполз ближе, прижимаясь к отцу. — Папа, ты встанешь? — спросил он. — Покачаемся? — Покачаемся, — Изуку коснулся его щеки. — Но не сегодня. Сегодня папа устал. Ты будешь качаться с папой Кацуки, хорошо? — Холошо, — кивнул Кодай, хотя слово вышло не очень правильно. — Ты будешь слушаться его? Будешь расти сильным и добрым? — Буду, — Кодай кивнул. — Как папа. — Как папа, — Изуку улыбнулся. — Ты мой хороший. — Кацуки, — Изуку снова посмотрел на мужа. — Пообещай мне. — Всё что угодно. — Живи. Ради Кодая. Ради себя. Не оставайся один. — Я не могу без тебя, — прошептал Кацуки. — Сможешь, — Изуку улыбнулся. — Ты сильный. Ты всегда был сильным. И Кодай… он будет помнить меня. Расскажи ему. Когда подрастёт. — Я расскажу, — Кацуки сжимал его руку, чувствуя, как она холодеет. — Я расскажу всё. Как ты ждал меня семь лет. Как ты писал письма. Как ты сидел на качелях среди роз. — И про аллергию расскажи, — Изуку усмехнулся, но тут же поморщился от боли. — Он должен знать, что его папа был немного глупым. — Ты не был глупым. Ты был самым умным, самым сильным, самым… — Самым красивым, — перебил Изуку. — Не забудь это добавить. Кацуки попытался улыбнуться, но у него не получилось. — Изуку… — Я люблю тебя, — прошептал Изуку. — Всегда любил. С первого дня. С качелей. Он посмотрел на Кодая. — Кодай, скажи папе, что ты его любишь. — Люблю, — сказал Кодай, хотя не до конца понимал, что происходит. Он просто чувствовал, что это важно. — И я люблю, — прошептал Изуку. — Обоих. Он закрыл глаза. --- Кодай не понимал, что случилось. Он трогал отца за щеку, звал его, просил встать и пойти качаться на качелях. Но Изуку не отвечал. — Папа спит? — спросил Кодай у Кацуки. — Спит, — голос Кацуки был хриплым, чужим. — Папа уснул. — Когда проснётся? Кацуки не мог ответить. Он взял Кодая на руки, прижимая к себе, и почувствовал, как маленькие руки обхватили его за шею. — Папа Кацуки, ты плачешь? — спросил Кодай. — Нет, — солгал Кацуки. — Врёшь, — сказал Кодай. — Папа говорил, ты плохо врёшь. Кацуки сжал зубы, чтобы не закричать. Он посмотрел на Изуку — спокойного, безмятежного, такого, каким запомнил его в первый раз. На качелях, среди роз, с улыбкой, которая обещала, что всё будет хорошо. Но ничего не было хорошо. — Папа Кацуки, — Кодай потянул его за рукав. — А когда папа проснётся? Мы пойдём качаться? — Пойдём, — Кацуки поцеловал сына в макушку. — Мы пойдём качаться. Я буду качать тебя. Я буду рассказывать тебе о папе. Я буду помнить. — Я тоже помню, — серьёзно сказал Кодай. — Папа пахнет цветами. Кацуки заплакал. Впервые за много лет он плакал, не скрывая, не сдерживаясь, и Кодай гладил его по щеке маленькой ладошкой. — Не плачь, папа, — говорил он. — Папа проснётся. — Не проснётся, — прошептал Кацуки. — Папа не проснётся. Кодай нахмурился, не понимая. Но чувствуя, что случилось что-то страшное, он просто обнял Кацуки крепче. — Я с тобой, — сказал он. — Я здесь. Кацуки держал сына и смотрел на Изуку. На того, кто научил его любить. На того, кто ждал его семь лет. На того, кто подарил ему сына и ушёл, оставив только воспоминания. — Я буду жить, — сказал он, обращаясь к Изуку. — Ради него. Ради тебя. Я обещал. --- Три недели Шигараки провёл в темнице. Кацуки приходил к нему каждый день. Он не торопился. Он делал всё медленно, аккуратно, методично. Он хотел, чтобы Шигараки почувствовал каждую секунду боли. Чтобы понял, что такое терять то, что любишь. Чтобы знал: за каждую каплю крови Изуку он заплатит сполна. Он не говорил с ним. Не слушал его криков. Он просто делал то, что должен был сделать. Когда всё закончилось, он вышел из темницы, вымыл руки и пошёл в сад. Кодай сидел на качелях. Киришима держал его, осторожно качая, и Кодай смеялся, глядя на белые розы, которые посадили его отцы. — Папа Кацуки! — закричал Кодай, увидев его. — Качай! Кацуки подошёл, взялся за верёвки. — Держись крепко, — сказал он. — Клепко, — кивнул Кодай. Кацуки качал сына, и тот смеялся, глядя на небо, на цветы, на отца. Он был так похож на Изуку — те же тёмные кудри, та же улыбка, тот же свет в глазах. — Папа, — сказал Кодай, когда качели остановились. — А где папа? Почему он не качается? Кацуки посмотрел на сына, на его красные глаза, такие же, как у него самого. — Папа ушёл, — сказал он. — Но он всегда будет с нами. В цветах. В саду. В этих качелях. Кодай нахмурился, думая над его словами. — Папа пахнет цветами, — сказал он наконец. — Да, — Кацуки улыбнулся, хотя сердце его разрывалось. — Папа пахнет цветами. — Тогда я буду нюхать цветы, — серьёзно сказал Кодай. — И папа будет рядом. Кацуки обнял сына, прижимая к себе, и закрыл глаза. Ветер принёс запах белых роз, и на мгновение ему показалось, что Изуку рядом. Что он сидит на скамье, улыбается, смотрит на них. — Я люблю тебя, — прошептал Кацуки. — Всегда. И ветер стих. И розы замерли. И Кодай, не понимая, что произошло, просто обнял отца в ответ.