Контакт

      Следующие дни в школе были окрашены в новые, но при этом достаточно странные тона. Между Кенни и Кайлом протянулась невидимая, но прочная нить, сплетённая из той ночи, редких слов, взглядов, почти незаметных пауз, из того, как Кенни теперь иногда искал глазами Кайла в коридоре, не в панике, а просто чтобы убедиться, что он там. И Кайл, встречая этот взгляд, отвечал коротким, едва заметным кивком: «Я здесь, всё в порядке».       Но в этом новом спокойствии была и своя сложность для Кайла. Тот поцелуй в висок горел в его памяти несмываемым клеймом и он ловил себя на том, что теперь, когда Кенни проходил мимо, его взгляд против воли цеплялся за то самое место, за линию скулы и за губы, которые уже почти зажили. Рыжий смотрел на его руки, на то, как они держат ручку, и вспоминал, как эти же пальцы впивались в его футболку. Воспоминания были нежными и одновременно предательскими, а иногда проскальзывало странное чувство, которое хотелось скрыть. Он злился на себя, отгонял эти мысли, уходил в учёбу с удвоенным рвением, но они возвращались, как навязчивая мелодия, стоило ему просто увидеть Кенни.       Стэн и Картман заметили перемену, и если Эрик комментировал это как: «Наконец-то он перестал ходить забитый», то вот Маршу, хоть и было радостно за друга, в какой-то мере было не по себе. Казалось бы, терапия Кайла работала, можно порадоваться, что Кенни разговаривает с ними, что у него нет больше суицидальных мыслей (во что очень хотелось верить) и что он «почти в порядке» — шутит, редко улыбается, отвечает Эрику, который это оценил. Но внутри всё ныло за Кайла. Еврей хоть и говорил, что это всё помощь, поддержка и вообще он в порядке, но Стэн словно видел больше и при этом всегда молчал. Ссориться с лучшим другом не входило в его планы явно.       Однако эти мысли не отменяли главного: Кенни действительно становилось легче. Он перестал вздрагивать от каждого резкого звука. Мог пройти по коридору, не прижимаясь к стене всем телом. Брюнет наблюдал за этим возрождением и пытался убедить себя, что всё хорошо, Кайл просто помогает другу, Кайл просто ответственный, Кайл просто… слишком много говорит о Кенни… Слишком часто на него смотрит… Слишком остро реагирует, когда кто-то другой пытается вклиниться в их разговор… Но он молчал, потому что не был уверен, что его тревога — что-то большее, нежели собственная паранойя.       При этом дни парней протекали как обычно: школа, перемены, осторожные взгляды, а вечером — снова небольшой дом Маккормиков, запах сигарет и дешёвого чая, и тот самый ритуал, который Кайл про себя уже называл «сеансами». Он не говорил этого вслух, ведь Кенни мог испугаться этого клинического слова, но в своей голове Кайл уже давно всё назвал и всё для себя решил.       Осознание того, что Брофловски испытывает к Кенни что-то большее, чем просто дружескую помощь, делало его уязвимым и могло всё разрушить, но выбросить это из головы было уже невозможно. Эти странные противоречивые чувства стали частью той самой тихой войны, которую Кайл вёл за своего друга, только теперь на кону было не только психическое здоровье Кенни, но и его собственное сердце, которое, против всякой логики и осторожности, начало биться в унисон с этим сломанным, но медленно оживающим парнем. И Кайл, всегда полагавшийся на логику и план, теперь не знал, что с этим делать. Он просто продолжал быть рядом, молча наблюдая и пытаясь заглушить тот тихий предательский голос внутри, который шептал, что возможно, однажды, когда Кеннет снова сможет доверять, по-настоящему… то это доверие Кайл хотел бы получить не только как друг.       А ещё — получить целиком, не разделяя более ни с кем. Но эту мысль он закапывал так глубоко, что сам в неё почти не верил.       Их «сеансы» продолжались. Теперь это слово, не произнесенное вслух, как-то само собой закрепилось в мыслях Кайла. Для рыжего это были уже не просто визиты, а неожиданное желание побыть чуть ближе, зайти чуть дальше, увеличить контакт… Увеличить контакт… Кайл ловил себя на том, что ждёт этих вечеров с таким же напряжением, с каким Кенни ждал окончания приступа, но только разница была в том, что Кенни ждал облегчения, а Кайл — просто предлог быть.       После той ночи, на удивление, Кенни как будто позволил себе чуть больше: не доверия, а нечто иное… То что рядом с Кайлом можно существовать в чуть более расслабленном состоянии. Он мог сидеть, поджав под себя ноги, мог иногда, увлекшись разговором (пусть и со своим, немногословным участием в нём), на минуту забыть сжать руки в кулаки. И Брофловски замечал эти мгновения раньше, чем Кенни успевал их осознать. Он коллекционировал их про себя без блокнота, потому что некоторые вещи не хотелось делить даже с бумагой. В первую очередь, Кайл был его другом, который просто помогал ради него, ради Кенни. И этот предлог «ради Кенни» врос ему в голову и не думал даже вылезать оттуда, позволяя придумывать больше упражнений для их сеансов, заставляя читать больше книг по психологии, заставляя забывать иногда о собственном Я.       Кайл выработал целый арсенал микро-шагов: когда они смотрели какой-то дурацкий фильм, рыжий мог придвинуться чуть ближе, что воспринималось Кеннетом относительно нормально; он заботился о друге, принося плед из комнаты, если холодно, или обед из дома в лоточке, чтобы парень нормально питался. Все эти жесты создавали нейтральное и безопасное пространство для их взаимодействия, и также приносили некий комфорт в жизни Маккормика. Но однажды, заворачивая печенье в прозрачный пакет, он поймал себя на мысли: «Если ему будет хорошо только со мной, он никуда не уйдет». Она была мимолетной, и Брофловски тут же стёр её, как случайную заметку на полях, посчитав бредом.       Они также практиковали касания. Теперь это были не только демонстрации, а короткие регламентированные упражнения. — Давай сегодня попробуем дольше, — мог сказать Кайл, протягивая руку ладонью вверх. — Ты кладёшь свою сверху, я считаю, а как начнёт становиться плохо, ты уберёшь, хорошо?       Кенни кивал, его лицо становилось сосредоточенным. Он клал свою ладонь поверх руки Кайла легонько, только кончиками пальцев. Кайл тихо считал, но на счёт «пять» блондин отдёрнул руку, сделав глубокий вдох, и посмотрел на свою ладонь, как будто проверяя, не остался ли ожог. Потом он кивал на обеспокоенные взгляды рыжего и говорил, что всё в порядке, можно продолжать, протягивая руку снова для нового обжигающего касания, которое он сам ждал и очень боялся. В такие моменты Кайл ликовал внутри, поддерживая инициативу травмированного друга, иногда предлагая отдохнуть и отвлечься, когда Кенни отдёргивал руку всё быстрее, но снова хотел попробовать. Главное, что эта тренировка действительно принесла свои плоды и оба это знали и чувствовали.       А вечером в своей запертой комнате Кайл фиксировал всё в блокноте: «Он стал лучше воспринимать контакт пальцами и касания ладонями. Самый лучший результат — около девяти-десяти секунд. Дрожь пальцев присутствует, но не перерастает в тремор всего тела. После 5-го повтора наблюдается небольшое снижение тревожности (меньше задержка перед контактом). Он молодец, я очень горжусь его успехами.»       А ниже, на той же странице, но уже другим почерком, почти неразборчиво: «Его пальцы тёплые. Он не сжимает… Но я хочу, чтобы сжал… Хочу чувствовать его страх и знать, что это я его убираю. Только я». Эти слова он потом судорожно зачеркнул несколькими уродливыми штрихами, чувствуя как в груди что-то сжимается от стыда и страха.       Иногда Кенни сам был инициатором, но это случалось очень редко. Он мог, проходя мимо Кайла, сидящего на диване, на секунду, почти не касаясь, провести тыльной стороной руки по его плечу. Жест, который раньше был бы немыслимым, но сейчас стал способом сказать: «Я не боюсь тебя настолько, чтобы не сделать этого». Кайл в такие моменты просто замирал, боясь спугнуть это хрупкое проявление инициативы, и только потом, когда Кенни отходил, позволял себе выдохнуть, чувствуя, как по телу разливается тепло от этого мимолетного прикосновения. Но ночами в этом тепле уже примешивалось другое, более липкое чувство: удовлетворение от того, что Кенни выбрал его. Ни Стэна, ни Картмана, а именно его. И Брофловски начинал ждать этих жестов, как наркоман дозы, замечая, что между ними он дышит иначе.       Однажды вечером, когда они разбирали старую коробку с хламом из чулана Кенни по просьбе миссис Маккормик, их пальцы случайно встретились — тянусь к одной и той же потрепанной фотографии. Раньше Кенни бы отпрянул, но сейчас он лишь замер, позволяя его пальцу лежать на пальце Кайла поверх пыльного картона на долю секунды дольше, чем требовала случайность. Он забрал фото, не глядя на еврея, стряхнул пыль и задержал на нём взгляд, проводя подушечками пальцев по нему и шепча: — Это… мы с Карен, ей тогда лет восемь было. На фото маленькая, улыбающаяся Карен сидела на плечах у Кенни, а тот, лет двенадцати, щурился на солнце и ухмылялся во всю свою довольную рожу. Он был тогда живым… Не сломанным, не замкнутым… — Хорошая фотография, — тихо сказал Кайл, легко улыбнувшись блондину.       Кенни кивнул, долго смотря на снимок, и его губы тоже дрогнули в слабой улыбке от приятных воспоминаний. Он аккуратно положил снимок рядом, чтобы не потерять его, а после продолжил своё занятие, разбирая оставшийся хлам. И от этой улыбки сердце Кайла пропускало удар, а после в груди разливался жар.       Но это были всего лишь крохотные капельки его молчаливой агонии. В душе Маккормика всё ещё бушевали тревоги — Брофловски знал это по ночам, когда получал от Кенни односложные ответы на сообщения в час ночи или по утрам, когда тот приходил в школу с синяками под глазами и едва заметным подёргиванием век. Фантомные боли, ночные кошмары, внезапные приступы тошноты от каких-то, только ему известных триггеров — всё это никуда не делось, но теперь в промежутках между бурями появлялись эти островки относительного спокойствия, где можно было пять секунд держать руку друга на своей, показать старую фотографию, разобрать и выкинуть хлам вместе или просто сидеть в тишине, которая уже не была враждебной.       Кайл видел, как Стэн и Картман потихоньку перенимают его методы. Марш теперь спрашивал, прежде чем начинать какое-то взаимодействие, а Эрик, если ему нужно было привлечь внимание Кеннета, не хватал его за рукав, а стучал костяшками пальцев по столу рядом. Это была их странная, молчаливая солидарность.       Но для Кайла эти маленькие шаги имели и другой, личный оттенок, ибо каждое прикосновение и проявление доверия со стороны блондина отзывалось в нём странным эхом. Он вновь и вновь ловил себя на желании не просто считать, а сжать эту руку в своей, не просто сидеть рядом, а обнять эти худые, вечно напряженные плечи и не отпускать, пока весь этот лёд внутри Кенни не растает. Рыжий хотел сжимать его в своих объятиях, чтобы они излечили все эти душевные раны, чтобы Кенни чувствовал это тепло, стал улыбаться чаще и жить наконец-то без изнуряющей организм травмы… Но такого чуда никогда не случится в секунду, как бы сам Брофловски не хотел. Теория о сексуальном насилии ещё жила в его мыслях и заставляла немного остепениться, не позволяя вырываться этим желаниям даже из самых лучших побуждений.

      Однажды, после особенно тяжелого для Кенни дня в школе, когда его с самого утра изнуряла накатывающая волнами тревога то ли от мыслей, то ли от триггеров и толпы, он, заходя домой с Кайлом, просто сел на свою постель, сгорбившись и поджимая ноги под себя. — Я сегодня не хочу заниматься, — прошептал тот, смотря в одну точку.       Кайл, не говоря ни слова, сел рядом, смотря в ту же сторону. Они молчали, просто слушая дыхания друг друга какое время, а потом еврей нарушил эту тишину, придвинувшись ещё ближе. Совсем немного… и осторожно коснулся плеча Маккормика, легонько поглаживая кончиками пальцев. Кеннет вздрогнул, но не отодвинулся, чувствуя как тело замерло и сжалось в спазме. Прошло несколько долгих секунд прежде чем напряжение начало постепенно отступать, позволяя просто быть этому моменту; он не плакал и ничего не говорил, лишь сделал шумный вздох и протяжный выдох, успокаиваясь и медленно расслабляясь под эти касанием. В эту секунду Кайл почувствовал невероятное облегчение и покой от того что его принимают и подпускают к себе, даже когда плохо и ничего не хотелось делать. Он знал, что в момент касания шёл на риск быть отвергнутым, и то, что Кенни может неожиданно всё прервать, но сейчас мысли были заняты этим расслабленным плечом под ладонью, тихим дыханием рядом и неряшливыми светлыми волосами… Вот бы этот момент не заканчивался.       Так они сидели, может, полчаса, пока Карен не позвала их ужинать. Кенни тогда медленно поднялся, выпрямляясь до хруста позвонков, и посмотрел на рыжего. В его глазах не было ни паники, ни стыда, а только усталость и что-то напоминающее благодарность. — Пойдём, — просто сказал Кенни, выходя первым из комнаты. Брофловски сидел ещё на постели и перевёл взгляд на свою ладонь, легонько её сжимая в кулак. — Идём, — прошептал тот в ответ, поднимаясь.

***

      Кайл вернулся домой ближе к ночи и тихо прошмыгнул в комнату, чтобы не попасться родителям. Он продолжал врать матери о его местоположении, ведь для неё Кайл был примерным сыном, что часто тусовался у лучшего друга и делал уроки там. Иногда он ловил себя на мысли зачем ему это? Она же знает Кенни, она хорошо к нему относится, зачем врать? Но еврей молчал и не мог перестать этого делать, словно это что-то сокровенное… Комната Кайла была тихой и аккуратной — полной противоположностью тому, где он часто бывал в последнее время, но здесь тоже была своего рода тьма, не заполняющая душу паникой и фантомными болями, не давящая на органы, а другая: тьма, наполненная образом Кенни.       Помимо странных навязчивых мыслей появились сны, но вовсе не кошмары, где его отвергают, нет. Это были сны другого рода… Смутные, тёплые, окрашенные в странные, волнующие тона. В них он снова был в той комнате, чувствовал тепло тела рядом, запах мыла и сигарет, но в его сне не было ни слёз, ни истерики — только прикосновения, причём не те осторожные, регламентированные касания ладоней, а другие: рука, медленно скользящая по спине под свитером, губы, когда-то прикоснувшиеся виска и находящие другие места — шею, ключицу, чужие искусанные губы, которые во сне были мягкими и отзывчивыми. Он просыпался в поту с бешено стучащим сердцем и неприличной твёрдостью под одеялом, за что испытывал ужасное чувство вины вместо удовлетворения.       В первую такую ночь Кайл лежал, уставившись в потолок и не смея себя трогать, пока тело не успокаивалось, затем встал, быстро направился в ванную и умылся, возвращая себе остатки контроля, а после он включил настольную лампу и достал блокнот. Теперь помимо записей о Кенни и его успехах, а также редких комментариев похвалы и каких-то наблюдениях от самого Брофловски относительно состояния друга, он вёл записи о собственных чувствах, будто девчонка-малолетка (как в голове себя называл сам Кайл). Он писал обо всём, что ощущал в себе, но под своим шифром, словно бумага могла его осудить за это, но судил рыжий себя сам за эту слабость и потерю контроля, как в тот момент с поцелуем в висок. Он расписывал симптомы привязанности и любви, пытался вспомнить свои чувства симпатии к кому-то в прошлые года и ужасался, видя совпадения. Сны, казалось, стали той точкой кипения, когда Кайл понял, что он в заднице и так больше нельзя.       «Мне нужно держать строгий контроль над собой» — заключил он на листе, захлопывая блокнот, когда выразил до конца свои мысли.       Но этот «строгий контроль» всё равно ускользал. Днём в школе, наблюдая за Кенни, он иногда ловил себя на том, что вспоминает то, что ему снилось и начинает ужасно краснеть от этого. Или на уроках, Кайл мог залипнуть на его профиль и быть в своём воображении, пока его не отвлечёт рядом сидящий Стэн, спрашивая всё ли в порядке. Он пытался рационализировать это, строил все возможные параллели своего состояния и состояния Кенни, но, засыпая, видел всё равно то, чего не должен был ни до травмы, ни после неё. «Какой же я конченный», — шептал про себя Брофловски, чувствуя неприличный жар очередным утром. — «Это надо как-то подавить».       Но подавить не получалось, он честно пробовал и чем сильнее сжимал кулаки, тем ярче вспыхивало внутри. В очередной день, когда они сидели у Кенни, и тот, уставший, случайно уснул, склонив голову набок, Кайл всё время смотрел на него — на расслабленное, беззащитное лицо, на тёмные круги под глазами и мягкую линию губ; внутри бушевал ураган чувств и мыслей — нежных, невинных и в то же время противоположных… Он принёс плед для парня и осторожно укрыл его, чтобы тот не проснулся и не испугался, сел чуть ближе и просто смотрел за размеренным дыханием, борясь с желанием снова не натворить глупость, которое так и лезло наружу. Кайл даже уже начал тянуться к спящему Кенни, но его сознание позволило только нежно провести рукой по волосам, хотя тьма внутри уже представляла образы, как он заходит немного дальше.       С того момента Брофловски стал жёстче с собой, думая, что это всё решит. Во время «сеансов» он говорил меньше, касался только «по регламенту», даже уходил раньше… И Кенни это заметил, но ничего не сказал, хотя Кайл видел вопрос в его глазах и лёгкую растерянность, будто его лишают точки опоры, к которой он начал привыкать. Рыжий понял, что это тупик, в который он ненароком загоняет ещё и друга, но признаться во всём он не мог, как и избавиться от чувств. Двойственность разрывала его изнутри, заставляя быть более раздражительным, и эта раздражительность сыграла с ним злую шутку.       Это было их новое упражнение, смысл которого был перестать бояться давления. Сначала Кайл осторожно сжимал его ладони, а затем поднимался по рукам выше, доходя до плеч. Кенни просто сначала не пускал, но просил ещё раз медленно, начиная с ладоней, а затем обратно к плечам, но всегда отталкивал. И Кайл, измотанный своей внутренней борьбой и раздраженный на себя за это, вздохнул громче, чем нужно, и отодвинулся, но тут же понял ошибку, заметив взгляд Кенни. — Всё в порядке, — сказал Кайл, пытаясь исправиться. — Не всегда получается, это нормально. — Но фальшь сквозила в его голосе, ведь он теперь тоже был уставшим, запутавшимся и сам нуждался в спасении, но не мог никого попросить. Кенни молча наблюдал, как Кайл собирает вещи с резкостью, которой раньше не было. В комнате повисло тяжелое молчание, которое только оглушало. — Кайл. — начал Кенни, а в голосе снова были нотки той пустоты, что была в самом начале, — мы… Можем закончить эти тренировки или визиты… Или как это там. Кайл вздрогнул, резко обернувшись на голос. — Что? Почему? Ты… Не хочешь больше? — Он остановился, ощущая как земля уходит из-под ног. — Я вижу, что тебе тяжело, — ответил Кенни, разглядывая свои пальцы, сцепленные на коленях. — Ты отстраняешься, я вижу. И сегодня… Ты вёл себя, как будто тебе надоело. — Он помолчал немного, а после поднял взгляд. — И это нормально. Очень тяжело тащить в одиночку на себе такого человека… Это не твоя работа и ты и так сделал много, даже больше чем кто-либо иной. Всё в порядке, Кайл, спасибо тебе… Я справлюсь сам как-нибудь.       «Справлюсь сам» прозвучало как смертный приговор, что все внутренние метания Брофловки: ночные кошмары, стыд — всё это вдруг показалось ему ничтожным по сравнению с одной простой вещью: Кенни готов был отказаться от единственной нити, которая связывала его с миром живых, лишь бы не быть обузой в глазах близкого. И Кайл вдруг понял, что не может этого допустить, потому, что боится за Кенни, потому что без этой нити сам Кайл останется ни с чем. — Ты ничего не портишь, — сказал он, и голос обрел твердость, которой не было последние дни. — И мне не тяжело. Вернее… тяжело, но не так, как ты думаешь, — Кайл сел рядом с блондином на диван и осторожно взял того за руку, поглаживая. — Мне тяжело, потому что я вижу, как тебе больно, и не могу это исправить, а только быть рядом. Иногда мне кажется, что я делаю что-то не так, методы не работают или что я… — он запнулся чуть, — что я подвожу тебя… Я отстранялся только от своего бессилия, и мне очень жаль, что это настолько сильно ранило тебя… Я хочу дальше помогать тебе, честно, мы же видим прогресс и он очень большой. Я правда горжусь тобой. — Ты… уверен? — Кенни явно не ожидал услышать подобного от друга. В его тоне слышалось недоверие, но в глубине души он очень хотел, чтобы Кайл не врал. — Я никогда не был так уверен, — рыжий улыбнулся, поглаживая пальцы друга, на что тот быстро кивнул в ответ.       Они ещё немного посидели, просто держась за руки, и, казалось, тревоги постепенно отступали. Увидев сообщение от матери, Кайл вздохнул и поднялся, шепча: «Прости, мне теперь правда пора». Кеннет вызвался проводить, что делал достаточно редко, накинув на себя куртку, будучи уверенным, что они не просто попрощаются. Парни какое-то время стояли на крыльце дома Маккормиков, тишину лишь нарушали редкие звуки машин и чирканье зажигалки блондина. Он стал курить реже — по просьбе Карен или благодаря собственному желанию — Кайл не знал, но не меньше гордился другом от этого всё равно. — Слушай, Кайл… — Вновь заговорил парень, выдыхая дым и смотря в сторону, — давай обнимемся? Ну, попробуем. Кайл не верил своим ушам, смотря на того сверху-вниз, словно это был кто-то другой. — Ты уверен? У нас же… Не получалось прошлое упражнение… — Рыжий пытался держать себя в руках, чувствуя страх снова совершить ошибку и предвкушение от возможность обняться, пускай она будет длиться пару секунд максимум. — Да, я хочу попробовать, — кивнул тот слишком резко и чуть улыбнулся, — просто… Я начну, хорошо? Я же хочу больше доверять тебе, — Кенни докурил и потушил сигарету о стену, выкинув бычок, а после подошел к Брофловски чуть ближе, стараясь дышать ровно. Он контролировал прекрасно ситуацию и понимал, что ему не навредят, поэтому, зажмурившись, Маккормик сократил расстояние, обнимая рыжего. Он чувствовал напряжение в своем теле, как дыхание становилось прерывистым и учащалось, но не отпускал, стараясь думать о том, что Кайл на самом деле очень тёплый, а его руки осторожно опустились на спину Кенни, поглаживая. — Дыши, — тихо напомнил еврей, первым делая глубокий ровный вдох, чтобы Кеннет мог синхронизироваться и успокоиться. — Всё хорошо, ты молодец.       Время замедлилось. Они не знали, сколько стояли так, но этого явно было достаточно, чтобы почувствовать, как напряжение в теле Кенни постепенно сходило, а дыхание прекращало быть шумным. Кайл продолжал водить руками по спине, на секунду расслабляясь и позволяя ощущениям взять над ним контроль. Он чувствовал собственный пульс в горле, осторожные руки блондина, которые перестали сжимать плечи и запах табака и шампуня, который хотелось вдыхать. Движимый своими чувствами, Кайл осторожно прижался к парню, немного сжимая его в своих объятиях, но быстро отпустил, слово опомнился. Кенни ничего ему не сказал, осторожно отстраняясь с лёгкой неловкой улыбкой, хотя ещё недавно он выглядел как мученик. — Это было… Не так плохо на самом деле, — тихо сказал Маккормик, не стирая своей улыбки с лица, — тебе, кажется, пора, прости, что задержал.       Они попрощались, и Кайл побрёл домой по тёмной улице, чувствуя ощущение чужого тела на своём. По дороге он задумался: «А что бы было, если бы я обнял его крепче? Если бы я не отстранялся сразу, а позволил себе прижаться к нему?» Он думал об этом всю дорогу и действительно в какой-то мере пожалел, что не сделал этого.

***

      Школьные будни продолжали идти своим чередом. После их объятия на крыльце в Кенни что-то изменилось, но явно в хорошую сторону. Теперь он более открыто вступал в диалог, хоть и быстро уставал от него, перестал одеваться слишком закрыто и сам чаще стал осторожно касаться кого-то, иногда задерживая касание на теле собеседника, но недолго. Кенни всё ещё запрещал себя трогать другим, но редкие касания к своей руке или плечу уже не так пугали парня. Для Стэна, как пассивного наблюдателя, это много значило, и он даже думал, что они смогут нормально собраться вместе. Паранойи по поводу их странных отношений с Кайлом (а если точнее, странного отношения самого Кайла к нему) никуда не делись, а наоборот набирали новый охват в сознании Марша. Даже в их переписке прослеживалось, что Брофловски почти всегда писал о Кенни и буквально всё — чуть ли не каждый шаг того — что не на редкость могло вывести из себя брюнета. Он задумался о том, как бы рыжий вёл себя, будь они все вчетвером снова вместе, будут ли какие-то знаки, что у ребят близкие отношения или, подтверждая самые худшие догадки Стэна, Кайл привязался так, что не может выйти из роли «терапевта Кенни», и в глубине души Марш реально молился на первый вариант, хоть и не верил в него.       И вот в один из дней, когда они стояли у окна на перемене, а Кенни, в который раз, сам вступил в диалог, отпустив какую-то колкость в сторону жирного, Стэн почувствовал, что упускать момент нельзя. Не для того, чтобы проверить Кайла, для того, чтобы Кенни понял: он нужен не только рыжему, а нужен всем им, как раньше, как лучшие друзья с самого детства. — Слушай, Кен, — начал Стэн, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо, будто он предлагает самую обычную вещь на свете. — В субботу у меня дома собираемся, хотим вчетвером, как раньше… Поиграем, потупим… Ты придёшь? Кенни повернул голову, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на испуг, больше переходящий в неуверенность. Он посмотрел на Кайла — быстрый, почти автоматический взгляд, как будто спрашивал разрешения или искал подтверждение, что это безопасно, а сам Кайл, заметив это, чуть кивнул. Его лицо хоть и оставалось спокойным, но внутри что-то сжалось. «Он смотрит на меня и спрашивает, потому что без меня не решится», — очередная трепещущая мысль пронеслась в голове, но её пришлось отбросить. — Я… — Кенни снова перевёл взгляд на Стэна. — Не знаю, может быть. — Да ладно, — поднажал Стэн, чувствуя, что тот колеблется не из страха, а из-за привычки отказываться и, возможно, из-за остаточного чувства стыда от прошлой их посиделки. — Мы, честно, не будем давить, просто посидим, посмеёмся с нытья Картмана, потому что он опять проиграет. — Марш легко улыбнулся, добавляя, — Никаких толп, только мы, как в старые времена. «Как в старые времена», — эти слова повисли в воздухе. Кенни опустил глаза, разглядывая свои кроссовки, а потом вновь поднял и посмотрел на Стэна без привычной маски отстранённости. — Ладно, я попробую. Стэн улыбнулся чуть шире и осторожно коснулся его плеча — легко, почти невесомо, отчего Кенни чуть заметно напрягся, но не отшатнулся, принимая это касание. — Отлично, тогда в шесть.       Кайл за всё это время не проронил ни слова, лишь наблюдая. Он стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди, и его лицо было непроницаемо, но как только Кенни отвернулся, чтобы посмотреть в окно, Брофловски позволил себе выдохнуть, и Стэн, случайно поймав этот выдох, услышал в нём не облегчение, а что-то другое, что-то, от чего его внутренняя тревога зашевелилась с новой силой. Но он как обычно ничего не сказал, только подумал: «Надеюсь, я делаю правильно».       Картман, слушая их диалог, фыркнул тихо, добавляя: «Он всё равно не придет, Стэн, они теперь слишком заняты с Брофловски своими депрессивными сеансами. Или ещё чем».       Стэн вздохнул на эти слова, шепча, чтобы жирный завалился, Кенни сделал вид, что не расслышал, а Кайл… Кайл продолжал смотреть в окно, чтобы скрыть своё выражение лица, потому что внутри него вдруг что-то дрогнуло — не от злости, а от странной, почти болезненной нежности. «Они теперь слишком заняты», — повторил он про себя слова Картмана и в этом было что-то до боли странное и правильное. Да, они были заняты, причём тем, чтобы Кенни снова научился дышатья и Кайл ловил себя на мысли, что он не хотел, чтобы это заканчивалось, даже если иногда по ночам его душил стыд за мысли, которые он не смел произнести вслух даже самому себе.       Но также в голове проскальзывали более тревожные и странные вещи, которые заглушить не выходило. Слова «как в старые времена» отзывались в нём не радостью, а глухим, необъяснимым страхом: «А вдруг Кенни действительно станет «как раньше»? Перестанет нуждаться в нём так отчаянно? Перестанет искать его глазами в коридоре?» – Мысли были эгоистичны, и рыжий упорно старался их отгонять, но тревожный осадок оставался.       Кенни же в глубине души был очень рад, что его принимают таким и больше не давят, не считая некоторых моментов с Картманом, но он неисправим, и об этом знали все. С другими одноклассниками Кеннет особо не общался, да и не было необходимости. Иногда с ним пытался заговорить Баттерс, но Стэн с Кайлом ловко перетягивали внимание Леопольда на себя, дав другу немного отдохнуть от бесконечных разговоров. В общем-то в школе больше никто не трогал Маккормика, ибо все знали, что их четвёрка достаточно странная и в неё не стоит лезть ни ученикам, ни учителям, к тому же последние, в свою очередь, были сами не особо в этом заинтересованы.       Дома же стало гораздо спокойнее то ли из-за частого отсутствия родителей дома, то ли наоборот от постоянного присутствия Кайла, который, хоть и не мог исцелить его целиком, но заставлял иногда забывать о своих тревогах, хоть они и возвращались ночами в полной тишине и темноте. Но вдруг случилось то, что немного пошатнуло восприятие мира Кенни.       Однажды, когда Кенни мыл кружки на кухне, к нему подошла Карен и обняла его за талию, прижавшись щекой к спине и чувствуя влажные руки брата на своих. — Я очень рада за тебя, Кенни, — прошептала она. — Ты… ты снова становишься собой. Он хмыкнул, но не стал спорить, чувствуя разницу, пусть и небольшую. — И Кайл… он хороший, — продолжила Карен, глядя на него, улыбаясь. — Он тебя тоже любит, по-настоящему. — Она сказала это так легко и непринужденно, ведь для неё «любит» означало «заботится», «переживает» и «не бросает».       Но слова, как иглы, вонзились в сознание Кенни. «Любит» такое простое слово, но в его изуродованном внутреннем мире любовь была чем-то далёким, что существовало для других — для родителей к детям, для парней к девушкам (хотя и это теперь казалось ему чем-то чуждым), но не для него. Но что если… Что если Карен права, но не в том смысле? Что если за этой бесконечной терпеливостью, за этими касаниями и ночными бдениями скрывается нечто большее? Это всё объясняло… Особенно трепет Кайла, то как он сжал его в объятиях на секунду… Нет, этого не могло быть. Кенни отводил от себя эти мысли, считая их бредом. Как такой человек, как Кайл Брофловски мог полюбить его ни за что? Полюбить того, кто вряд ли сможет дать что-то в ответ? Он ссылал всё на дружескую привязанность и помощь, но семя сомнения было уже посеяно. Теперь, когда рыжий садился рядом, Кеннет ловил себя на том, что анализирует его взгляд: не просто ли он спокоен и сосредоточен, или в нём есть что-то… Мягкое? А в школе Кайл оказывался с ним рядом случайно или нет? Его разум, привыкший к худшим интерпретациям, теперь мучился и лучшими, которые были для него столь же пугающими, потому что если это правда… То что тогда? Он не мог ответить себе на этот вопрос и не хотел, но противоречивые мысли крутились в голове наравне с тревогами. Кенни одновременно боялся и желал, чтобы это была правда, но понимал, что исход у этого будет один — при любом исходе, он причинит Кайлу больше боли.       Лёжа ночью без сна, Маккормик снова и снова прокручивал в голове слова сестры.

«Он тебя тоже любит».

      И чем чаще он думал о том, что на самом деле скрывалось за этими словами со стороны самого Кайла, тем страшнее становилось. Были ли это жесты заботы? Мимолётная слабость перед тем, кому плохо? В его чёрно-белом мире постепенно просачивались отблески тусклых едва-различимых цветов и всё это благодаря двум ему значимым людям, в числе которых был Кайл. Как давно он стал так значим в жизни Кенни? Настолько ли он значим, чтобы можно было всё рассказать? Кенни мотнул головой, отгоняя эту мысль, ведь ещё слишком рано… Надо встать на ноги, а затем уже предпринимать какие-либо попытки, но он уже допускал в голове мысль рассказать Брофлоски о его травме в подробностях, чтобы тот понимал, с чем имеет дело, пока всё не зашло слишком далеко.       Блондин поднялся с постели и сел на подоконник, достав пачку сигарет и зажигалку. Его руки немного дрожали, сердце билось как перед очередным приступом тревоги, но голос в голове сегодня не говорил ничего, хотя Кенни уже почти привык к нему. Он курил, смотря на ночную улочку, а потом перевел взгляд на тот пустырь, точнее на его кусок, который еле-еле виднелся из его окна.

«Я правда могу ему доверять?»

***

      Наступил обещанный субботний вечер, когда они должны были собраться. Кенни пришел последний, когда Стэн уже подумал, что он вообще не явится. Они сидели в гостиной и играли в приставку, как в старые добрые. Кенни сидел на подлокотнике дивана, наблюдая за ними. Он постепенно расслаблялся в их компании, видя довольно привычную прошлую атмосферу: Картман как обычно всех кроет матом, потому что проигрывает, Стэн смеется над ним, а вот Кайл… Кайл иногда смотрит на него, но отвлекается на игру и язвит Эрику. Всё как всегда… Всё вроде бы хорошо… В какой-то момент блондин присоединяется к игре и теперь они вчетвером рубятся в гонки, громко матерясь друг на друга. Стэн и Картман кидались подушками, как дети, а Кенни, лишь отойдя от них на некоторое расстояние, чтобы это контролировать, усмехнулся, говоря: «Ничего не меняется, ты опять лузер, жирный».       Стэн рассмеялся на фразу и поддерживал Кенни, а вот Кайл чуть фыркнул. Ему было странно видеть такого Маккормика после их частых совместных дней полных молчания и осторожных касаний. Рыжий сел удобнее на своём кресле, видя как друг возвращается на своё место, и что-то в голове щёлкает. — Кенни, — тихо позвал его Кайл, — садись сюда, — он указал на подушку в ногах, которую только что скинул со своего кресла, — чтобы эти придурки не попали ненароком в тебя, если что я защищу.       Кенни немного помедлил, но принял предложение парня, садясь на эту подушку и прислоняясь спиной к креслу. В глубине души он почему-то был уверен, что Кайл не станет его трогать, наверное, он искренне хотел ему довериться. И Брофловски действительно его не трогал, не клал руки на голову или плечи, но видел его, видел, что тот делал, он словно ощущал контроль над его телом и ликовал от этого в своей душе, но не показывал этого, просто легко улыбался, продолжая играть.       Вечер проходл относительно спокойно. Изредка появлялся Рэнди Марш, спрашивая, как у них дела и кто выигрывает или же Шерон Марш просила сына материться хотя бы не на весь дом, на что ребята заливались смехом, а брюнет краснел. Они на мгновение будто вернулись все в свою стезю, когда не было этих историй с бутылкой, истерикой и ужасной травмой друга. Очередной раунд закончился, где победил наконец-то Эрик и он с самодовольной рожей показал всем средний палец с привычным всем: «Сосите мои яйца!» Наступила тишина и Стэн уже хотел предложить сменить игру, как вдруг его опередил негромкий голос Кеннета: — Эй… Ребят, я хочу сказать спасибо… — начал он, выдохнув и поднял взгляд на них, все также сидя на своём месте и продолжил — за то, что пригласили и… В целом помогаете. Мне не так херово, как было, и я не уверен, что стану быстро «нормальным», но благодаря вашей помощи, мне не хуже. Правда, спасибо вам. Кенни позволил себе лёгкую улыбку, чувствуя себя так, словно сказал что-то важное, что на время унесло его тревогу куда-то в дальний угол. — Да ладно, Кен, мы же… — Стэн на секунду задумался, не зная, как выразить. — Мы же всегда были вместе и помогали друг другу, всё в порядке, мы рады, что тебе лучше. — Да, чел, — подхватывает Картман, и в его голосе нет привычной издёвки. — Ты реально, ну… Молодец.       А Кайл чувствует, как внутри него что-то начинает натягиваться. Он смотрит на лица друзей, на Кенни перед собой, ощущая что-то наподобие ревности. «Он должен говорить это тебе. Не им, далеко не им, ведь из-за тебя вы все здесь, из-за тебя они ему помогают, из-за тебя, Кайл, ему лучше«, — Он закусывает губу, стараясь отогнать эти мысли, но они навязчиво лезли в голову и душу, отравляя его. Но он так и ничего не сказал, лишь согласился, что они все молодцы.       Позже, когда их вечер подходил к завершению, а Картман с Кенни уже ушли, причём Эрик, в свою очередь предложил провести Кенни просто так, всё равно же в одну сторону идти, Стэн и Кайл остались прибираться. — Кайл… Спасибо, что занимаешься с ним, или как это у вас, — вдруг начал Марш, протирая столик от крошек. — Это… Очень большая работа, правда. Кайл чуть выдохнул и улыбнулся, убирая посуду на кухню. — Да, он правда молодец, я очень горжусь им, — начал тот, останавливаясь на полпути на кухню, чтобы брюнет его слышал, — он может выдерживать контакт дольше, даже получилось обняться на пару секунд, а руки… За руку можно держать его около двадцати уже, — рыжий чуть воодушевился, а улыбка его стала шире, вот только Стэн чувствовал себя очень странно, особенно от последней фразы. — Ты… Считаешь секунды…? — Вдруг спросил тот, замерев с тряпкой в руке и выпрямляясь, чтобы они могли уже встретиться глазами, — чувак, это странно, не находишь? — Стэн, — голос Кайла в момент стал серьёзным, и он сам чуть понизил тон, — это мои методы, которые работают и по которым вы все ему помогаете. Так что да, я считаю секунды, чтобы видеть прогресс, в этом нет ничего плохого. — Но ты не врач, Кайл, ты просто подросток, который, помогает своему другу, как может, не как психотерапевт, — Стэн сорвался на шёпот, чтобы родители не слышали их.       Рыжий промолчал, сжав тарелки в руках, и ушел на кухню. Слова его друга имели вес — он не психотерапевт, а просто Кайл, который хочет помочь… Или хочет, чтобы Кенни теперь зависел от него? Кайл умылся холодной водой, отгоняя мысли. Со Стэном они больше не говорили в этот вечер, Брофловски просто попрощался и побрёл к себе домой, где его ждали пустые листы, которые принимали все записи и мысли.       Под тусклым светом лампы он сидел и писал всё, что чувствовал, перечитывая снова и снова прошлые фразы и предложения. Мозг был снова забит одной конкретной фигурой, в голове была каша, среди которой, словно демон нашептывал, отчётливо пронёсся один вопрос: «чего ты хочешь, Брофлоски?»       И тот дрожащей рукой взял ручку, выводя достаточно отчётливым почерком заветную фразу:

«Я хочу, чтобы он никогда не поправлялся до конца, потому что тогда он останется со мной навсегда».

      Осознание, что он только что написал, пришло незамедлительно, и Кайл с ужасом вырвал страницу разрывая её в крошки. Он уже сто раз пожалел, что завёл этот чёртов блокнот и корил себя за то, что с ним происходит — Так нельзя… — шептал он себе, сжимая кудрявые волосы в руках, чтобы успокоить бешено колотящиеся сердце, — так нельзя, Кайл, остановись… Ему плохо, ему очень плохо, ты же хочешь только хорошего для него…       Рыжий убрал блокнот на место и стал расхаживать по комнате, стараясь успокоиться. Ощущение мелкой дрожи в собственных внутренних органах преследовало его, заставляя неуютно сжиматься. Хотелось рвать на себе одежду и вытащить все органы, чтобы не чувствовать этого больше, думая о Кенни… Зачем он думает так о нём? — Что со мной происходит…