Преломление света

Сережка ольховая выше любого пророчества. Тот станет другим, кто тихонько ее разломил. Пусть нам не дано изменить все немедля, как хочется, — когда изменяемся мы, изменяется мир. И мы переходим в какое-то новое качество и вдаль отплываем к неведомой новой земле, и не замечаем, что начали странно покачиваться на новой воде и совсем на другом корабле.

      Дышать было тяжко; воздух, густой и чуть ли не расплавленный, проходил в лёгкие, как сквозь решето. Илья сидел, свесив ноги с полки и склонившись над сборником задач по физике за десятый класс, обливаясь кисловатым липким потом, Петя — напротив, в руках — какая-то тонкая книжица со стихами, а за приоткрытым окном плацкартного вагона скорой «Красной Стрелы» бесновалось белобрысое знойное лето. Убаюкивающе скрипели колёса, замедляя движение состава, потертые вывески подсказывали, что они остановились в Бологом.       — У тебя там мозг от термодинамики ещё не опух?       Зубы Малинина по привычке сомкнулись на гибкой металлической окантовке карандаша. Влажный палец перелистнул желтоватую страницу, размазывая чернильные буквы.       — Позлорадствуй мне ещё тут. Ты своё уже отмучился, а мне через два года поступать.       — Вот именно, Илья, через два года. Не завтра. Тебе эта формула статистической суммы скоро во снах являться будет, — Гуменник бросил на него долгий сочувственный взгляд поверх собственной книжки. — Если ещё не начала.       Судя по тому, с каким раздражением Малинин потёр корешок и захлопнул, наконец, задачник, Петя был не так уж далёк от истины.       — Ты говорил деду, во сколько прибытие? Он вроде всё порывался нас встретить, — спрашивать было неловко, но очень уж хотелось перевести разговор на более приятную тему.       Илья рассеянно почесал лоб и взъерошил рукой непослушные волосы, становясь похожим на воробья.       — Не-а. Сами доберёмся, — рука нашарила в открытой сумке книжицу в цветастой обложке: «Путеводитель по олимпийской Москве», Внешторгиздат, тысяча девятьсот восьмидесятый год.       Глаза забегали по диагонали, отыскивая нужный раздел; вот спортивные сооружения, вот программа соревнований, вот фотографии монструозного полукруглого «Космоса» напротив ВДНХ, вот ещё какая-то ерундистика. Найдя нужное — схему метро, Петя оживился и разочаровался одновременно: подумаешь там, семь линий.       В Москве он последний раз был ещё ребёнком, когда местный профком расщедрился и выделил билеты на экскурсию для его класса. Дело было, кажется, в декабре, и Гуменник, конечно, был впечатлён, но, что называется, не до экзальтации. Столица их великой социалистической Родины — парень запнулся, даже просто мысленно прокручивая эти слова в голове —, отпечаталась в его памяти красочно, монументально, но как-то очень смазано. Серебристые вереницы трамвайных путей, петлявших по заснеженным проспектам, косматые ёлки, обёрнутые гирляндами, колонны Большого театра, блиставшие алебастрово-белым. Все красивое, но какое-то чужое. И вот теперь они с Ильёй ехали в Москву снова — смотреть Олимпиаду.       Думая об этом, Петя не верил своим собственным глазам.       Впервые эта идея, робкая, почти абсурдная, пришла им в голову ещё шесть лет назад, едва только Москву объявили столицей Игр.       — Илья, ты представляешь? У нас Олимпиада будет. Комитет одобрил, я по радио слышал, — вполголоса говорил Петя, расшнуровывая коньки после тренировки в их спортивной секции на катке при институте Лесгафта.       Илья насупился, не выглядя особо заинтересованным — мысли его были явно были не об этом. Скорее уж о риттбергере, который он сегодня так ни разу и не приземлил чисто.       — А нам-то что? Игры ведь летние.       — Ну и пусть! Это же праздник спорта! — Петя все не унимался. — Я бы посмотрел. А ты нет?       — Я бы поучаствовал. Лет через десять.       — Болтушка.        На время это всё как-то забылось. Они продолжили учиться, бегать по пятницам в любительский радиоклуб, играть в «казаки-разбойники в лесопарке около дома, шкодничать на переменах между алгеброй и историей — в общем, делать всё, что полагается делать детям. И кататься, конечно, продолжили тоже. Стабильно три раза в неделю, без отговорок и пропусков, каток секции любителей фигурного катания становился свидетелем их попыток вкрутить в прыжках побольше оборотов. Удачных и не совсем, но очень старательных. Хотя, конечно, уже тогда было ясно, что профессиональный спорт им не светил — для него они начали слишком поздно, а для любителей нетипично рано. Но в жизни Пети появилась осознанная, вдумчивая, какая-то очень взрослая любовь к физике, так что он ни о чём не жалел.       Впрочем, идея попасть на Олимпиаду в Москву, посмотреть хоть одним глазком, вернулась к Илье в старшей школе и была доведена им практически до фанатизма. Петя порядком выматывался, готовясь к выпускным, но Малинин не отставал: «Ну ты же сам хотел, помнишь?». «Поговорим с родителями, вдруг разрешат». «Будет тебе подарок в честь поступления. Вместе нас с тобой точно отпустят».       Малинин умел убеждать — на эту поездку их родня согласилась удивительно легко.       Решительно неясным оставалось только одно: кто их туда пустит, да и пустит ли вообще? Московской прописки у них не было, гостиницу просто так не снимешь, а уж о том, чтобы нанять у кого-нибудь комнату или квартирку, и речи идти не могло. На помощь пришел дедушка Ильи — виделись они нечасто, разве только когда Валерий Павлович возил своих воспитанников на спортивные сборы в Ленинград, но в приюте на пару недель всё равно не отказал. «Не дебоширьте мне здесь только. Для ваших выкрутасов я уже немолод», — по-доброму грозился он в трубку телефона. С въездным пропуском ситуация тоже решилась благополучно; все таки полезно иметь отца-физика, порядочно обросшего связями далеко за пределами родного НИИ. Иметь в запасе бутылочку импортного коньяка, что можно занести в уполномоченные органы для надёжности, оказалось полезно вдвойне.       Состав вяло подползал к платформе. В коридоре глухо застучали каблуки проводницы. Нужно было собираться на выход.       Москва в этот раз встретила их совсем иной — спокойнее, свободнее, чище. Илья, конечно, знал каким образом это всё было осуществлено: мать с отцом как-то тихонько переговаривалась на кухне и про особый одиннадцатый отдел КГБ, и про новое управление в МВД, и про то, что все «неблагонадёжные элементы» высылали за сто первый километр. Детей распихивали по пионерлагерям, а студентов, по слухам, вообще отправляли в стройотряды. Малинин был в столице всего пару раз, но теперь, когда он стоял на площади трёх вокзалов, щуря глаза от не в меру яркого солнца, его не покидало ощущение, что город будто бы опустел.       Пётр выглядел куда оптимистичнее и бодрее: одной рукой сжимал ручку чемодана с потертыми углами, второй приставлял ко лбу «козырёк», деловито осматривая зеленеющей шпиль грозно возвышавшейся впереди «сталинки».       — Шедевр инженерной мысли, — наконец изрёк он, толкая Илью в плечо. — Пойдём.       Валерий Павлович — представительный мужчина с серьёзным лицом и слегка грузной комплекции, в которой всё же угадывался бывший спортсмен, встретил их приветливо, даже со сдержанной радостью. Квартира маленькая, но всё же отдельная, не коммуналка; на стенах цветастые пёстрые ковры, дед гордо сообщил Илье, что привез их, кажется, из Туркмении. Проводил их в дальнюю комнату; солнечная сторона, эмалированные стены, две одноместные кровати, телевизор «Рубин», водружённый на Югославскую мебельную стенку — вот и всё нехитрое убранство их временного пристанища.       Илья с громким страдальческим звуком опустился на свое спальное место — пружины протестующе скрипнули.       — Э-э-э, нет! Ты куда улёгся?! — Гуменник обхватил его одной рукой за щиколотку, несильно дёргая на себя. — Пошли город смотреть.       — У нас почти три недели на «посмотреть». Тебе мало что ли?       — Как раз самое то. Если каждый день по чуть-чуть. Вставай давай! Одного я тебя тут не оставлю, не думай даже, а то сядешь за свои задачники, и поминай как звали. Что ездили на Олимпиаду, что нет.       Пете говорить было легко: школу он уже окончил, да и считай, что поступил, в полной мере наслаждаясь заслуженной передышкой в учёбе. Илье всё это только предстояло, но добродушной улыбки он сдержать всё-таки не смог, да и спорить не стал. Как бы там ни было, Петей он гордился, очень, и верил, что однажды сможет стать таким же умным, таким же эрудированным, таким же почти недостижимо дисциплинированным.       Воздух в Москве пах зноем, известью, бензином и краской. Говор прохожих гудел в голове нечленораздельно и размыто, не позволяя выцепить ни единого точного слова. На клумбах цвели красные георгины, и в их лепестках горело предвкушение чего-то грандиозного и очень значимого.       Взяли по пломбиру за пятнадцать копеек в палатке у круглолицей продавщицы, запили кислым прохладным квасом. Илья заметно оживился, говоря о том, что больше всего ему хочется посмотреть на соревнования рапиристов. Петя заинтересованно рассматривал плакаты с состязаниями по греко-римской борьбе, но, в целом, был готов пойти куда угодно.       Небо было легко и плоско. Рыжее солнце застыло в нём, как консервированный абрикос в густом сладком сиропе. Завтра была церемония открытия.       Уже глубокой ночью, когда Малинин всё-таки попытался сесть за университетский учебник по квантовой физике и проиграл неумолимому желанию уснуть, он обернулся к Пете — тот полусидел на кровати, привалившись к стенке. Глаза его сосредоточенно бегали по страницам книжки, что он достал еще в поезде.       — Что ты там такое читаешь? Всю дорогу этот сборник из рук не выпускал.       Гуменник вздёрнул подбородок, встречаясь с ним взглядом. Волосы разметались в лёгком беспорядке, пальцы, лежавшие поверх одеяла, негромко отстукивали мерный ритм какой-то песни; плафон прикроватной лампы тускловато рассеивал тёплое жёлтое свечение, что мягко огибало его осанистую фигуру. Глаза казались чернее и глубже, профиль — резче.       Красиво.       Илья качнул головой, точно стряхивая наваждение, а Петя вдруг заговорил:       — Завидую я.       Этого секрета       не раскрывал я раньше никому.       Я знаю, что живет мальчишка где-то,       и очень я завидую ему.       Завидую тому,       как он дерётся, –       я не был так бесхитростен и смел.       Завидую тому,       как он смеётся, –       я так смеяться в детстве не умел...       Илья и прежде слышал, как он читает стихи — на школьных линейках, комсомольских собраниях, смотрах строя и песни —, получалось неплохо. Но то было скорее декламирование, не чтение, «с чувством, с толком, с расстановкой», всё как учили. Только обезличенно, без души и смысла. Всем и никому одновременно.       Теперь же, в тишине и темноте старой дедушкиной квартиры, его голос звучал для Ильи по-новому. Будто впервые. Вдумчивее, яснее, спокойнее:       — …Я скрою зависть.       Буду улыбаться.       Я притворюсь, как будто я простак:       «Кому-то же ведь надо ошибаться,       кому-то же ведь надо жить не так».       Но сколько б ни внушал себе я это,       твердя:       «Судьба у каждого своя», –       мне не забыть, что есть мальчишка где-то,       что он добьется большего,       чем я.       Вмиг снова стало очень тихо. Не зная, что ещё сказать, Илья поглядел ещё раз на Петины руки, сжимавшие книгу.       — Чьё это?       — Евтушенко. Из раннего. Я читал, он в молодости был тот ещё шалопай, учился, знаешь, кое-как. Но всё равно был разносторонним. И талантливым, — Гуменник вдруг улыбнулся так, что у Ильи внутри всё разом перевернулось. — Прямо как ты.        — Тебе не филфак надо было поступать, а не на физика, — только и сумел произнести Малинин с лёгким нервным хохотком.       — Физика это для дела. А поэзия — так, баловство, — серьёзно ответил Пётр, отодвигая сборник на тумбочку.       — Скажешь тоже. Я вот в этом ничего не понимаю. Совсем.       — А стихи и не надо понимать. Их надо чувствовать.       Петя щёлкнул выключателем, погружая комнату в убаюкивающую нежную темноту. Малинин откинулся на подушку, подкладывая ладонь под щёку.       — А я чувствую, что у нас тоже где-то живёт такой мальчишка, — пробормотал он и тут же осёкся. — Вернее, не «где-то». Очень рядом. Он тоже во всём лучше. Смелее, честнее, сильнее, — голос отчего-то предательски дрогнул, но остановиться уже не получалось. — Мне иногда кажется, что он может вообще всё, понимаешь? А я не дотягиваю.       В ответ — тишина. Звенящая, многозначительная, обволакивающая. Малинин вдруг с удивлением понял, что вздохнул свободнее, полнее и легче, будто бы его короткая образная исповедь смахнула с него огромный мешок чего-то тяжёлого и чужого. Даже если Петя не ответит — пускай, это ничего.       Петя ответил.       — Ты тоже можешь всё, Илья. Только поменьше думай об обратном.       В небе за окном, расплываясь и укачивая, блестели редкие для Москвы звёздочки. Улыбка вновь тронула губы Ильи, спокойная и благодарная.

***

      — Петь, ну тебя только за смертью посылать, честное слово! Ты там растяжку на сцену так долго искал?       Пётр, честно говоря, был рад уже тому, что в принципе смог что-то найти в их пыльной захламлённой кладовке. По-хорошему, конечно, такими вещами должен был заниматься университетский завхоз, и такая должность у них, кажется, даже была, но зарплату на ней платили через раз и как придётся, поэтому при организации мероприятий вроде сегодняшней конференции приходилось обходиться силами «текущего штата».       — Начало в двенадцать. Готов?       Влад зачесал распушившуюся чёлку назад и выжидательно посмотрел на коллегу. Петя дежурно улыбнулся.       — Всегда готов.       Изображать уверенность получалось неубедительно. Надо стараться лучше.       — Вроде обычное собрание на уровне «нашего двора», а шороху на международный, прости Господи, симпозиум.       — Ну так он есть международный.       Дикиджи хитро прищурился, одними глазами указывая куда-то в конец коридора.       Силуэт Малинина обозначился в нём, как точный, уверенный штрих акварели. Он шёл быстро, но без суеты, и был одет в то же, что и во вчерашнюю их встречу возле кабинета ректора. Лаковые туфли из дорогой импортной кожи, брюки со стрелками — точно по фигуре —, мягкий на вид свитер из синего кашемира. На лице тень лёгкой усталости и умеренная концентрация; ни следа от того растерянного замешательства, с каким он смотрел Петру в глаза, столкнувшись с ним.       Их разговор тогда был похож на паззл с большим количеством деталей, тысячи на две, который вручили не слишком усидчивому ребёнку, а тот расшвырял их по всей комнате и не потрудился собрать обратно. Илья поздоровался, пробормотал одни и те же извинения ещё несколько раз и замолк.       — Ты недавно приехал? — «какая глупая фраза». Соломинка для утопающего.       Тонули оба.       — Сегодня утром, — отчеканил Малинин, будто боялся, что кто-то закроет ему рот и не даст сказать больше ни слова. — Я прямиком из аэропорта. Отец уже здесь, но он вечером уезжает в Москву, его там знакомый профессор ждет. А мне обещали служебную квартиру, ну… на то время, что я тут, но что-то с этим пока никто не торопится.       Гуменник вслушивался каждое его слово, как ловит каждую каплю воды бедуин, три дня шедший по пустыне до оазиса. Анализировал. Наблюдал. Речь Ильи стала более спешной, раньше он так не тараторил, но более мягкой и глухой, накрытой едва заметным американским акцентом, как шерстяным покрывалом.       Он осветлил волосы и действительно вырос, хоть и всё ещё был ниже Петра сантиметров на десять. Раздался в плечах, сохранив пропорции плотной, жилистой фигуры. Взгляд углубился, всё такой же синий, с серыми червоточинками, но сейчас в нём блестела нервная тревога и что-то едва уловимо печальное.       В остальном — всё тот же Илья, такой обманчиво-привычный, что ненароком можно было подумать, будто одиннадцать лет — это и не срок вовсе. Так, сущий пустяк, а не целый кусок перевернувшейся вверх дном жизни.       — Что верно, то верно, — отсутствующе протянул Гуменник. — Организация тут всегда была ахиллесовой пятой.       — А?       — Слабым местом.       Лицо Малинина приобрело виноватое выражение.       В коридор вышел Алексей Николаевич, задумчиво потирая лысину.       — О, Илья Романович, а Вы уже тут? Вас-то мне и надо, пойдемте, — широкая рука легла блондину на плечо, подталкивая к двери. — Пётр Олегович, подождешь? Мы недолго.       «Конечно подожду, — кивая, подумал он. — Будто не этим я занимался все последние годы».       Трудно сказать, на что он рассчитывал, но, что бы это ни было, было напрасно. Минут через двадцать Малинин выскользнул из кабинета, почтительно отстраняясь и давая пройти, а когда и с делами Пети стало покончено, его и след простыл.       — Петь, зависаешь, как старый радиоприёмник, — голос Влада донёсся до него точно сквозь толщу воды. — Или не на ту частоту настроился?       — Нормально у меня всё       Этот отыгрыш получился ещё хуже.       Конференция проходила как в тумане. Гуменник сначала попытался крутить в голове основные тезисы своего доклада, быстро бросив это бессмысленное занятие: он его перескажет, даже будучи подвешенным за ноги вниз головой. К ним подсела Самоделкина Соня, явно довольная рассказом о своей недавней публикации, и в зале стало ещё тише, чем было.       К трибуне пригласили Малинина.       — Ты гляди, какой важный, — еле слышно шепнул Дикиджи ему вслед. — Шурует, как лось по кукурузе. Слышишь, Петь, он всегда такой деловой был?       Петя не слышал.       Он смотрел на Илью, на планшет с листами бумаг в его руках, немного сползший по плечу свитер, не к месту торчащий на макушке завиток белёсых волос — и будто бы видел его впервые. А может, так оно и было.       Он впервые слушал его голос, произносивший слова так чётко, уверенно и бегло, при этом не терявший естественной, неподдельной заинтересованности в теме доклада. Такую ни с чем не спутаешь, ничем не подменишь. Малинин с увлеченностью, доходящей до самозабвения, говорил что-то про магнитные поля, про гамма-вспышки, про нуклеосинтез, но Пётр, к своему стыду, потерял нить сущностной части его выступления ещё на середине.       Перед ним был больше не мальчишка, осторожно и робко рассуждавший о своих научных притязаниях, сидя на колченогом табурете посреди маленькой тесной кухни. Теперь перед ним был мужчина, опиравшийся не на мечты, а на видную невооруженным глазом силу осознания того, что он их исполнил.       Это пугало.       Это восхищало.       Это притягивало. Страшно и едва преодолимо.       Аудитория вполне разделяла его немой восторг, наградив увесистыми, продолжительными аплодисментами. После блока вопросов, возникавших почти бесконтрольно — пообщаться с заграничной диковинкой, вдруг вспомнивший родные корни, захотелось почти всем —, взяла слово Вероника Анатольевна. Высказывания о важности интеграции в мировое научное сообщество, о глобализации образования, о чести принимать у себя таких именитых учёных, ощущались Петром как пощёчины. Он не привык сокрушаться о вселенской несправедливости мира, но всё-таки мысли о жестокости рока набатом стучали в его голове, лишая покоя.       «Почему ещё пять лет назад мне в этом было отказано?»       «Почему, чтобы смочь заниматься наукой как полагается, потребовалось рухнуть всей жизни и целой стране?»       «Почему двери начали открываться снова, когда я уже готов был сдаться?»       Жизнь потекла дальше, подгоняемая ветрами, дующими с Невы, и напирающим октябрьским холодом. До конца недели дел ощутимо поубавилось — два доклада отвалились, будущие конференции по его академическому профилю были анонсированы только в декабре, но Петя всё равно консервировал себя в стенах кабинета, по двадцатому разу внося правки в собственную диссертацию.       Вечер четверга застал его там же. Голые ветки колотили в окно, развеевая сонливость и нагоняя мыслей о неисчерпаемых бытовых проблемах. Скоро должны были прийти счета за воду — зарплату задерживали. Нужно было заглянуть на развал, поискать новые петли для двери в ванную, старые дышали на ладан и никуда не годились. Невесело вспомнилось, что на кухне кончалась любимая заварка. С чабрецом. Не то чтобы отменная на вкус — просто при такой цене её можно было как-то пить даже иногда получать удовольствие.        Сквозь тонкие стены со стороны соседних кабинетов послышался грохот чего-то упавшего.        На кафедре он был не один. Сколько там времени? Часов девять?        «Интересное кино».       Источник шума обнаружился быстро. Мужчина опрометью кинулся на звук и, открывая дверь, застыл в проёме. Представшая перед ним картина не оставляла шансов сказать хоть что-то разумное.        Илья Малинин, опустившись на корточки и сосредоточенно сдвинув брови, пытался приладить к боковине стола что-то похожее на чемодан. Получалось не очень. Чемодан был ассиметричный, пузатый и не вполне устойчивый.        — Илья? Ты как здесь?        — Гнёздышко вью.        На лице Малинина отобразилась едва ли не вся скорбь еврейского народа.        — И как успехи?        — Как в советских газетах писали, не помню, — Илья устало опёрся бёдрами о рабочий стол. — Малозначительные, вот.        Выглядел он потрепанно, как листок бумаги, забытый рядом с печатной машинкой. Брюки те же, что были на нём, когда Петя видел его в последний раз, на конференции. А прошло уже сколько, два дня? Три? Рубашка, явно потерявшая после глажки форму, небрежно лепилась к ссутуленному телу, свитер наброшен на спинку рядом стоящего стула.        — Пётр, ты не домой разве?        В груди будто повозили старой кочергой, разворошив обжигающие угольки недогоревшего костра. Никогда Илья его так не называл. Вопрос был настойчиво проигнорирован.       — Рассказывай, что случилось?       — Не дали мне никакой служебной квартиры, — обронил Малинин раздражённо, но раздражение это было каким-то бессильным, практически обречённым. — Учебный офис и бухгалтерия ничего не говорят. Я уже даже заикнулся о том, чтобы снять что-то самому, только скажите, где — «нет», и всё!       Гуменник понимающе кивнул: да, на них очень похоже.       — Про организацию я тебе ещё при первой встрече сказал. И где ты теперь последние три дня?       Илья потупил взгляд в носки собственных ботинок. Как будто собирался сознаться в чём-то неприличном.       — Сплю здесь же, на диване. Моюсь в душевых при спортзале.       Пётр чудом удержался от того, чтобы не присвистнуть. Да уж, международное сотрудничество на уровне. Держим марку.       — Ты не думай, — физик торопливо продолжает. — Мне отец оставил ключи от нашей прежней квартиры, он же сюда раньше ездить начал, а я впервые, с тех пор как… ну ты понял. Только там пыльно, и с мебелью все плохо, даже не лечь нигде. Я кровать себе заказал, её должны привезти скоро…       Удивительно, как быстро матушка-Россия отучает от привычного американского сервиса. Пете впору бы рассмеяться, но он только двигается вперед, в пару шагов преодолевая расстояние до стула, и выхватывает ручку чемодана у Ильи из рук.       Их пальцы на мгновение соприкасаются. Думать об этом некогда.       Слова рождаются и звучат быстрее, чем в голове для них оформляется разумное обоснование.       — Поднимайся. Ко мне поедем ночевать.       Малинин таращится на него, будто Петя обернулся привидением. Или снял штаны. Или ещё что похуже.       — Чего?       Видит Бог, он об этом пожалеет.       — Ничего. У меня теперь вода горячая наконец-то есть.       Подумав немного, добавляет не без гордости:       — И раскладушка.