Преломление света

Оказал нам диктатор услугу,

и, ему под мостом не видны,

эмигрируем в губы друг к другу

мы из этой несчастной страны.

Под мостом из бетона и страха,

под мостом этой власти тупой

наши губы — прекрасные страны,

где мы оба свободны с тобой.

      — Это все твои вещи, или ещё есть?       Тон у Гуменника такой будничный, будто они с Ильёй уже сто лет в обед соседи по лестничной клетке или гаражному кооперативу, и заявиться один к другому переночевать — это так, пустяки, дело житейское. Вот сейчас они завалятся за порог, беспардонно громко хлопая дверью и покатываясь со смеху из-за древнего, как мир, анекдота про математиков и физиков в поезде — им его как-то ещё давний коллега отца рассказывал. Бросят в коридоре сумки, вскипятят чайник и станут обсуждать, что у кого произошло за неделю.       Очень смешно. Обхохочешься.        Малинин не привык смущаться, извиняться — тем более, но Пётр всегда умел открывать в нём новые грани невозможного; теперь он стоял, не зная, куда себя деть. Скосил взгляд на чемодан в его руке, на бесформенный комок шерсти, бывший пару дней назад его любимым свитером и перекинутый теперь через локоть. Поднялся выше, напарываясь на чужой взгляд, точно на нож. Проницательный, крыжовенно-зелёный, запечатлевший пронесённое сквозь годы рассеянное спокойствие.       Мужчина выглядел очень серьёзным, но ситуация все равно была похожа на фарс.        — Пётр, не стоит, — от Ильи не укрылось, как тот зачем-то хмуро сдвигает брови к переносице. — Я уверен, кровать мне скоро привезут, приберусь там немного, и можно будет перебраться к себе на Витебский.        — А до тех пор ты бомжевать собрался?        — Одну ночь, — перспектива ещё хоть раз ночевать на жёстком диване в преподавательской отозвалась протестующим спазмом в пояснице. — Ну, может, две, посплю тут, не развалюсь.       — Я не настаиваю вообще-то, — Гуменник немного отступил. Не хватало ещё, чтоб Илья принялся от него защищаться.        — Мне правда неудобно тебя стеснять.       — Неудобно спать на потолке, одеяло падает. Кстати, чтоб ты знал, — лицо изобразило хитрый, но беззлобный прищур. — По правилам в институте на ночь оставаться нельзя. Не положено.        Всем своим видом Илья демонстрировал, что у него на все правила тоже положено.        — Тут по коридорам ходит мужик, которому явно все равно. Я видел. Поёт под нос что-то, дверьми хлопает, как у себя дома.       — Ты на нашего Венечку Борисыча не смотри, он тут как местный домовой, — Петя по-доброму усмехнулся. — Завхоз, проще говоря. Он потом на пост охраны пузырь «Рояля» занесёт, вот и весь разговор.        Илье невесело подумалось, что взятки алкоголем это уже не просто скучно, а даже как-то неоригинально, пошло, и должно было умереть вместе с прежней страной. Жизнь умела удивлять стабильностью там, где она не нужна.       — Ты живёшь всё там же?        — Всё там же.        — Один? Я точно никого не стесню? Родителей, там, или жену?        — Одевайся, Илья, и пошли уже.        Малинин втиснул руки в пальто, двубортное, с меховой оторочкой и без единого катышка, сидевшее на нём безукоризненно. Золотые запонки, толстая цепь, продетая в шлёвки брюк, отливающие матовым пуговицы — каждая деталь заявляла о достатке, сытости, изобилии. В одно мгновение Пете даже стало стыдно за свою старенькую дублёнку, вытертую на локтях. С зарплатой вузовского преподавателя о смене гардероба думать особо не приходилось.       На улице Илья прячет лицо в складке воротника, забавно морща нос, и заталкивает голые ладони поглубже в карманы. Порыв непрошенной сентиментальности внезапно рисует на губах улыбку и подсказывает, что в Штатах он наверняка отвык от немилосердной северной погоды. До спуска в метро они молчат, слушая хруст колёс на шоссе и шорох листвы цвета гниющей сливы. Тоннельные трубы червями ползут за окнами вагона, стук колёс — как невралгический молоточек, бьющий по черепу. Чужое присутствие делает это  давление ещё ощутимее.        Родной спальник встречает их болезненно-серым небом и панельной застройкой; дома жмутся друг к другу, как узники ГУЛАГа перед расстрелом. Пётр строит предположения, как ребёнок строит пирамидку из цветных пластиковых бубликов: что Илья думает,  очутившись в месте, где навсегда осталось его детство? Потерявшее цвет, залитое формалином времени, но всё ещё подлинное, выторговывающее у реальности шанс на жизнь.       Оно заявляет свои права, когда за ними захлопывается дверь парадной. Лифт сломан, стены голые, с проплешинами краски на стенах и ржавчиной над щелями почтовых ящиков. Малинин вдыхает чуть свободнее, расправляя плечи, но не озирается, словно уже загодя зная, что здесь всё по-прежнему. Пока они шагают по ступенькам до десятого этажа, спрашивает с придыханием, точно опомнившись:        — Чуть не забыл! Есть здесь, где валюту поменять? Я из дома брал без запаса — вот, заканчивается.       — К менялам даже не вздумай ходить, — сразу предостерегает Петя, поворачивая ключ в дверном замке. — Там все торгуется по цене сбитого Боинга, да и надурить могут — моргнуть не успеешь. Пункты обмена у нас теперь есть. Всё как у людей.       Он хмыкает, Малинин ему вторит: оба хорошо помнили, как отец Ильи перед каждой командировкой ездил менять рубли на доллары во Внешэкономбанк, а по возвращению ещё раз туда же — сдавать их обратно; ни один советский человек не должен был осквернять Родину, ворочая грязными американскими бумажками. Парадоксально, что теперь, во времена свободной конвертации валюты, Петя так и не купил себе ни одной. Не за чем, да и не на что.        В его квартире пахло деревом, стылым воздухом и застиранными в «Белизне» простынями. В конце коридора под кособокой антресолью монотонно гудел холодильник. Рядом мостилась пузатая тумба, обитая грязно-жёлтым велюром — новая. Раньше её не было.        — О, у меня похожая есть! Кошки её почему-то просто обожают.       — Ты кошек завёл?        — Двоих, — усталость и тень схлынули с его лица, в глазах что-то затеплилось, как солнце за глухими тучами. — Моя отдушина. Они сейчас в Фэрфаксе, у мамы на попечении, пока мы с папой… гастролируем.       Выбор слов для человека, прожившего в другой языковой культуре десяток лет, был весьма неожиданный. Гуменник кивнул в сдержанном одобрении и скрылся в кухне, гремя чайником.        — А ты теперь тут один? — вопрос звучит второй раз за вечер, и грудь сдавливает предчувствием нехорошего. —  Где Олег Леонидович, Елена? Переехали куда-то?        Проживать эти воспоминания ещё раз — в какой именно, уже не посчитаешь —, все равно, что входить в весеннее непрогретое море. Петя знает, он ездил в апреле в Ялту, когда ему было пятнадцать: сперва холодно до онемения, стоишь, беспомощно прямой и неподвижный, стиснув зубы и не зная, куда себя деть. Потом привыкаешь — заходишь в воду глубже, шаг за шагом, и вот уже почти ничего не чувствуешь.       С болью, наверное, так же.       — Переехали куда?        — Никуда. У мамы случился инфаркт полтора года назад. Мы даже понять не успели ничего. Отец умер в восемьдесят восьмом от саркомы. Нашли слишком поздно, да и не лечили у нас такое, ты знаешь… Ну, вот.       «У нас лечили», — мимолетно думает Илья, но через мгновение понимает, что не смог прикусить язык, когда надо.       Гуменник смотрит на него со снисхождением — к чему теперь об этом?       — Прости. Не надо было спрашивать.       — Брось ты это, — на стол рядом с Ильёй приземляется чёрный чай в старой посуде. — Сахар в вазочке.       Малинин насыпал три ложки. Как раньше. Сел, поджав под себя левую ногу, и бестолково крутил в руке чашку из потемневшего от времени фарфора. Смотрел, как дешевая заварка расходилась пятнами в толще мутноватого кипятка.        — Расскажи лучше про университет. Как учился? Чем занимаешься сейчас? Помимо конференций, естественно.        — О, ну магистратуру я закончил пять лет назад — прилично, согласен, но тогда я к докторской был ещё совсем не готов. И не смотри на меня так!        — А как я смотрю?        — С осуждением! Ну или кто тебя знает. В общем, первые пару лет я просто читал курсы лекций по физике элементарных частиц и так, по мелочи. Чаще всего у себя, конечно, но приглашенным преподавателем тоже был. В Европу одно время ездил часто. А полтора года назад все же взялся за диссертацию, и вот — прилетел сюда.       Разговор выровнялся, встал на рельсы единственной темы, что оказалась сильнее времени и расстояний — науки. От сердца отлегло. Конечно, он и близко не стал тем, чем был в то время, когда не нужно было подбирать слова. Предмет обсуждения отыскивался сразу, заговорить было проще, чем сделать вдох; Петя не знал, существует ли вообще в мире цена, заплатив которую, можно вернуть все назад.       И всё же это лучше молчания.        — …ну и отец предупредил, чтоб я не ждал тут роскошного приёма, всё-таки структурная перестройка экономики, кризис, с товарами проблемы — сам вчера в магазине видел. Хотя в Союзе, честно тебе скажу, по моей памяти, сильно лучше не было.       — Такую страну потеряли… — иронично бросил Гуменник.        Оба засмеялись.        — Не говори. Я конечно понимаю, что диван-раскладушка в преподавательской это условия, далекие от роскоши. Но не настолько же!        — Ну, будем надеяться, что мебель тебе привезут раньше, чем ты допишешь материал и защитишься.       — Если ты об этом, — лицо Малинина нервно дернулось, вновь смешав на себе уныние напополам со смущением. — Пётр, я не стесню тебя долго. Завтра, в худшем случае через два дня уеду, и мешать тебе тоже…       — Спокойно, я же пошутил. Завтра и разберёмся.       — Ладно. Покажешь, ради чего я променял одну раскладушку на другую?        — Про неё я тоже пошутил, — мужчина встал, не без труда захлопнул верхнюю форточку на кухне и двинулся в коридор. — Лечь можно в комнате братьев или родительской. Выбирай любую.       По полу всё равно откуда-то тянуло сквозняком, рефлекторно захотелось поджать пальцы босых ног. Илья немного мнётся на одном месте, точно обдумывая, нужно ли сказать что-то ещё напоследок. В итоге не находит ничего лучше, чем просто поблагодарить. На его губы прибирается улыбка, Пете даже кажется, что искренняя.       — Спасибо за неравнодушие, — глаза Ильи блеснули чем-то неуловимо знакомым. Полумрак коридора делал их похожими на серые плоские камушки на берегу залива: кидаешь, и получается «блинчик». — Я знал, что ты никогда не бросишь.       Сердце лишь на миг сбивается с ритма, но болит так, словно его зажали в дверном проёме.       «Уймись, глупое».       — Спокойной ночи.       — Ага, спокойной.       Малинин разворачивается на пятках, делая шаг за порог чужой спальни.       — Илья…       — Да?       — Если сверху будут шуметь, ты постарайся не обращать внимания. Дом старый, стены тонкие.       — Конечно,— и, наконец, скрывается в темноте.       Мужчина готов поклясться, что ещё несколько секунд он чувствует, как воздух в коридоре колышется от его движений, полнится его голосом, смехом, выветрившимся парфюмом. В голове разыгрывается мигрень — как оркестр, в котором потеряли ноты и уволился дирижёр.

***

      Пете снится тысяча девятьсот восемьдесят второй год. Его третий курс, первый — Ильи, и последний тоже. Первый квартирник, первая осень теперь уже неиллюзорно взрослой жизни.       Начало их общего конца.       Утро в тот день было вялотекущим и тихим. За окнами их обычно шумной квартиры доживал оставшуюся ему малость сентябрь, свежий и колюче-прохладный, особенно перед рассветами, но ещё не лишённый остатков тепла недавно ушедшего лета. Братья пропадали на тренировке по футболу, отец уехал с первой электричкой в область к родственникам на воскресную службу — приход там, несмотря на все убывающее население, был ещё очень даже жив.       Юноша вышел в коридор — с кухни потянуло запахом повидла и сдобы. На верхней полке потрескивало радио с репортажем из Кабула. Сквозь приоткрытую дверь родительской комнаты можно было увидеть мягкий профиль мамы: на коленях — моток кручёной пряжи со спицами, в телевизоре напротив мелькали лица артистов из недавно вышедшей мелодрамы Рязанова.       Внутри разлилось тепло, как если бы кто-то включил печку. Мама — сосредоточие чуткости, мудрости и огромной вместе с тем силы, ни разу не обделившая никого своей лаской. Захотелось вдруг подойти и обнять со спины и в то же время — не нарушать её покой хотя бы этим утром.        Прилив неожиданной нежности прервала протяжная трель стационарного телефона. Звон больно бил по ушам — в Петиных интересах было метнуться к трубке и ответить как можно скорее.       — Алло?        — Петь, я выхожу уже. К тебе можно заехать, никто не против?        — Когда бы кто был против, — рассеянно зевает в ответ. — Только нас ждут к семи. Не рано ты собрался?        — Не рано. Всё равно обсудим кое-что. Давай, жди.       Гуменник, разумеется, догадывался, что за «кое-что». С тех пор, как всей их семье согласовали совместную поездку на международный научный конгресс в Бостоне на следующей неделе, Илья почти перестал воспринимать иные темы для разговоров. В голове было только одно — он наконец-то увидит Америку, и эта перспектива опьяняла сильнее самой крепкой водки.       Петя понимал, почему, не дурак же: для гражданина Союза Советских Социалистических Республик выезд заграницу и полёт на Луну были вещами примерно одного порядка. Положа руку на сердце, он сам с уверенностью, близкой к ста процентам, мог сказать, что вряд ли однажды побывает где-то дальше Чехословакии. Нет, конечно, может, когда он получит диплом, звание профессора, проведет не одну сотню занятий, университет выделит ему квоту на поездку в какую-нибудь страну соцблока. А о Штатах можно было даже не мечтать — верх самонадеянности.       И всё-таки, вопреки сложившейся практике, вопреки законам, предписаниям, в конце концов, здравому смыслу, Малинину повезло. Причем не ему одному — всей семье сразу. Пётр не знал ни одного такого другого случая, чтобы выездные визы, пускай даже и рабочие, согласовали такому количеству человек одной фамилии. Это перечеркивало буквально всю механику работы государственной системы. Неужели достойное представление советской научной мысли перед «капиталистическими соседями» стоило такого неслыханного, почти показного великодушия?       Вопросов определённо было больше, чем ответов, но радоваться за Илью это совершенно не мешало. Невозможно было сдержать улыбки, глядя на то, как он благоговейно, с лицом ребёнка, которому достался самый увесистый мешок конфет «Красного Октября» на новогодней ёлке, рассуждает о том, что сделает, когда очутится в Бостоне; куда пойдет, что попробует, какую музыку услышит, что купит и привезет с собой.       Репортаж о маневрах армии в Афганистане заканчивается — динамик начинает транслировать песню с мягким голосом Юрия Антонова, утверждающим, что мечта сбывается.       Какой, однако, контраст.       — Петь, чем недовольный такой? — голос со стороны входной двери выдёргивает его из этого явно затянувшегося потока сознания, как рыболовный крючок — окуня из холодных вод Финского на летней рыбалке.       — Довольный я. Не выспался просто.       — Опять с задачами по волновой оптике до ночи сидел?       — Обещали, что на зимней сессии их будет много, так что лучше клювом не щёлкать.       — Ску-ко-та. Нет, уважаю за ответственный подход, конечно. Но все равно скукота.       — Ты мне стратегию подготовки не порти, — Петя напустил в голос немного серьёзности, облокотившись о наличник в проёме стены. — Посмотрим ещё, кто сдаст лучше.       — Молчу-молчу, — ретировался юноша, развязывая шнурки на кедах и скидывая их в прихожей.       Порой казалось, что выражение «попробовать взрослую жизнь на вкус» Малинин воспринял слишком буквально и возвёл в абсолют. Отпустил волосы чуть выше плеч и постриг их по западной моде — сам, между прочим —, называя свою прическу незнакомым и вычурным словом «маллет». Илья носил джинсы «Levi’s», обменянные у фарцовщиков Бог знает на что; щеголял в пёстрых вельветовых рубашках, которые доставал через друга семьи в итальянской дипмиссии. Пете нравилось, очень — к чему скрывать? — но он всерьёз опасался за реакцию окружающих. Безусловно, преследования стиляг за цветастые пиджаки, остроносые туфли и буги-вуги остались в прошлом, но суть отношения общества к «не таким» осталась той же. А предлог или повод нашёлся бы, если был бы очень нужен.       Илье было абсолютно наплевать. Он слушал купленные на барахолках пластинки Битлз и Элтона Джона, любил танцевать под джаз, а еще водил отцовскую «Ниву», совершенно точно чувствуя тот самый «вкус жизни» как амброзию, сладкую и бесконечную.       Он по привычке, давно уже без приглашения следует за Петей в его комнату, негромко прикрывая дверь и попутно спрашивая, смотрел ли он уже новые Мосфильмовские «Покровские ворота». Гуменник заверяет, что ни в коем случае, они же договаривались       — Смотри мне, — Малинин преувеличенно сурово грозит пальцем прямо перед лицом друга, едва не задевая кончик носа. Тот только отфыркивается и смеется. — Вот вернусь — вместе на него пойдем. Вроде бы в кино ещё показывают.       — Обязательно сходим. Уж не знаю, как я эти полторы недели, или на сколько ты там едешь, перетерплю.       — На полторы. Ты уж постарайся как-нибудь. Да и вообще, — весь вид Ильи от макушки до пят вдруг становится заговорщическим. — Может, я нам кассету привезу. «Рембо» например? Или «Сияние»? Или «Крестного отца»? Что ты хочешь?       — Хотеть не вредно, — философски рассудил Петя. — Только кто ж тебе даст их привезти? На таможне досмотрят, заберут, и плакали наши киномарафоны.       — Ну, в данном случае это одна из немногих инициатив, которая на нашей Родине не наказуема. Удивительно, да? Заберут и ладно. Хотя денег, конечно, будет жалко. Ну а если серьезно, что ещё тебе привезти?       — Вези всё, что везти законно, — они одновременно издают краткие смешки. — Но вообще мне и пары кассет для магнитофона хватит, Квин, Майкл Джексон, что ты там сам слушаешь. А то вот это вот, — парень кивает в сторону бубнящего радио, по которому начинается эфир «Пионерской зорьки», — уже невозможно.       Малинин напоказ морщит лоб и хмурит брови.       — Выключи это вообще.       — Партия сказала слушать.       — Партия пусть идёт в жопу.       Гуменник не спорит и убавляет громкость, на случай, если маме всё же понадобится, а им самим пора выходить.       Квартирник этот был задуман спонтанно, как, в общем-то, и все прочие. На них всегда были одни и те же люди, исполнялся приблизительно идентичный песенный репертуар, даже анекдоты, начинавшиеся после второй-третьей стопки, неоднократно повторялись — и ничего из этого не портило атмосферы. С самого первого курса Гуменнику не хотелось сборищ огромными компаниями или шумных дискотек в крупных домах культуры; спокойные неторопливые посиделки в кругу тех, с кем будто бы замедляется время, были куда ценнее, памятнее, уютнее.       Илья захотел попасть сразу, как только узнал, что такие существуют, хотя, конечно, ключевой аргумент был «хочу познакомиться с другими твоими друзьями». Петя был не в силах отказать.       На пороге меленькой квартиры на Петроградке их встретили двое. Марк — шапка пушистых волос, глаза с хитрецой, шерстяной жилет поверх рубашки; и Женя в заношенном свитере, со стрижкой-«канадкой» и чуть вздернутым носом. Малинин деловито выудил из авоськи, что они принесли с собой, три бутылки «Киндзмараули» и коньяк «Арарат». Марк присвистнул, Женя одобрительно кивнул, так что начало знакомства в целом можно было считать удачным.       Очень скоро к ним присоединились Аделия и Лиза, скромно заняв кресла по углам большой комнаты. Лиза училась с Петей на одном факультете и даже в одной группе, Аделия же — на год младше, девчушка с робким взглядом и тихим вкрадчивым голосом, что, впрочем, совершенно не мешало завести с ней крепкую нежную дружбу.       Выпили за встречу, и, ненадолго отложив стаканы, стали обмениваться новостями из студенческой жизни. Илья гордо заявил, что поступил в этом году, с чем Женя его поздравил, но посоветовал «не расслабляться раньше времени». Малинин уже хотел было уточнить, что бы это значило, но друг его опередил:       — Так он и не расслабляется никогда, — отрапортовал Петя, вгоняя его в краску. — Он последние года два из учебников не вылезал, иногда насилу отрывать приходилось. Хотя чего уж тут, сам такой же.       Илья ощутил прилив обволакивающей теплой благодарности, от макушки до кончиков пальцев, и потянулся к вину, чтоб занять хоть чем-нибудь руки. То, что он сейчас немного сбавил обороты, это ничего. Своё место в этом институте он заслужил честно и тяжело.       От повседневности и быта перешли к вещам более отвлечённым: Аделия вдруг с придыханием заговорила о голодовках Сахарова и о его ссылке в Горький.       — В его дом ворвались гэбисты и насильно развезли их с женой по разным больницам, чтоб они прекратили голодовку. Вы вообще можете себе это представить?       — Ну а почему нет, можем, конечно, — мрачно отозвался Женя, сидевший со скучающим видом и подпиравший руку щекой. — Только толку от этого?       — Очень даже есть толк! Девушку, ради которой они и затеяли эту голодовку, в итоге выпустили в США к её жениху. Если бы не Сахаров, они бы никогда друг друга больше не увидели, понимаешь?       — Великая сила любви… — в тон своему прошлому замечанию отозвался Женя.       — Кстати о любви, — оживился Матвей, присоединившийся позже всех. — Я считаю, пора бы уже и спеть. Марк, где там гитара твоя?       Молодой человек откинул волосы, прилипшие ко лбу, явно не собираясь торопиться.       — Подожди, сначала выпьем. И чтоб с тостом, по-человечески, как положено.       — За предстоящий учебный год? — несмело предложила Лиза.       — Ага, как там..? «За успех нашего безнадёжного дела»       Комната наполнилась звонкими нотами смеха.       — За любовь? — едва слышно, одними губами шепнул Пётр, невидящим взглядом смотря куда-то прямо перед собой. Слова его, однако, не укрылись ни от кого.       — Вне времени, — кивнул Матвей, опрокидывая в себя весь налитый коньяк за один раз.       Илья сидел, откинувшись на подушки из зелёного габардина, безуспешно стараясь сфокусировать взгляд на чём-нибудь одном. В объектив зрения попадали то Марк с Женей, настраивавшие гитару переборами и бурно что-то обсуждавшие, то Лиза с Матвеем, рассказывающие друг другу про ближайшее семинарское занятие, то Аделия, просто задумчиво рассматривавшая старый югославский сервант во всю стену. Затянули Митяева, безоговорочно сходясь во мнении о том, как здорово, что они здесь сегодня собрались; затем — обаятельно-нежное «Если у Вас нету тёти», после, кажется, что-то из Вертинского.       — Марк, если я начну, подхватишь? — спросила Лиза.       Хотя отказы, конечно, вряд ли рассматривались:       — Всегда быть рядом не могут люди       Всегда быть вместе не могут люди       Нельзя любви, земной любви пылать без       конца…       Внутри Ильи что-то надломилось, тонкое, тихое, с едва слышным хрустом. Хотелось бы списать на то, что он пьян и сентиментален, а горячая пустая голова на тяге свободы и легкости будто стремится вверх, как воздушный шарик, но это точно было что-то другое, чему нет названия. Неуловимое и сильное, как подводное течение Гольфстрим, неизбежное, как судьба и вечность.       — Скажи, нам сколько пришлось скитаться       Среди туманных миров скитаться       Затем, чтоб мы, с тобою мы друг друга       нашли?       А вдруг прикажет судьба расстаться       Опять прикажет судьба расстаться       При свете звезд, на крае земли?       Взгляд, тяжелый, с мутной алкогольной поволокой, случайно скользнул к чужой ладони, предплечью, шее и выше, натыкаясь на Петин. Такой пристальный, что ни с того ни с сего приливало горяченное удушье. Малинин приложил ладони к щекам — кожу на пальцах почти жгло от собственного же неестественного тепла.       «Пить меньше, и всё».       Не все. Петины губы едва шевелятся, вторя вопросу песни о том, как же и где искать эту любовь. Уже почти севшее солнце чуднó бликует на его лице, окрашивая кожу в нежно-розовый.        «Что будет, если коснуться? Провести пальцем от кончика носа до линии роста волос? Цвет смажется, как пудра, оседая на ключице и шее?»       Не всё Илья. Точно не всё.       Когда настаёт время прощаться, и Малинина вытягивают из кресла, Женя начинает не на шутку беспокоиться:       — А Вам точно надо идти? Ему бы поспать и протрезветь хоть немного.       Гуменник и без него это прекрасно знает, но он обещал Татьяне Валерьевне, что Илья будет ночевать сегодня дома.       — Надо, у него же рейс послезавтра. Да и от родителей его мне влетит, если он пропадёт.        — Ну смотри. Он у тебя пить не умеет совсем.       «У меня?»       — У всех свои недостатки, — рассеянно улыбается Петя. — Научим, — и, махнув рукой отдельно каждому, выходит в парадную, а после и на улицу.       Подступающая ночь пощипывает за щёки свежестью, прохладным ветром и похожа на картину импрессиониста, на которую плеснули растворителя. С реки подступает сизый плотный туман, и в сон клонит ещё сильнее, чем в разморившем полчаса назад тепле чужой квартиры.       Гуменник ведет их дому почти наощупь, поддерживая Илью под локоть, ведь тот сомлел совсем: голова безвольно опущена, свободная рука плетью висит вдоль тела, ноги — вообще будто не его. Лучше поторопиться, ведь если они в такое время попадутся на глаза милиции, их упакуют в вытрезвитель, и плакала Илюшина Америка.        Они сворачивают к каналу, до квартиры Малининых, по прикидкам Пети, всего-ничего, но, конечно же, именно в этот момент жизнь решает ему доказать, что закон Мёрфи — не такая уж ерунда, как казалось. Совсем близко раздается глухой, но тяжелый стук массивной обуви о брусчатку.        «Твою мать»        Может быть, никакой угрозы нет и вовсе. Может, это обычные прохожие. Может, как они, загулявшиеся допоздна молодые люди.       У Петра нет ни малейшего желания это проверять.       Действовать приходится быстро, настолько, что Илья не успевает опомниться, потому что Гуменник чуть грубовато хватает его за локоть и спускается в нижнюю часть набережной, а в следующее мгновение Малинин оказывается втиснут в тёмную узкую нишу между стеной и опорой моста через канал.       Они успели.       Шаги становятся ближе и громче, к ним добавляются голоса.        Петя забывает на минуту, как двигаться и дышать — из лёгких будто разом забирают весь воздух. Опорно-двигательная система предаёт, не столько от страха быть обнаруженным, сколько от моментального осознания того, в каком именно положении они сейчас находятся. В узенькой крошечной нише, без света, прижатые друг к другу — ближе просто некуда.        Дыхание Ильи жжёт Пете кожу на шее, оно неровное, пахнет сладостью песочного теста и винной кислинкой. Взгляд его вдруг проясняется, выражая твёрдое намерение.       Поговорить.       — Петь… Петенька, — звучит почти жалобно, язык не успевает за мыслями, но Малинин продолжает. — Спасибо тебе, а? Если б не ты, я бы пропал.       Гуменник никогда не умел по-настоящему злиться на него, но всё-таки сейчас явно не подходящий случай, чтоб сыпать благодарностями.       — Помолчи пожалуйста. Друг я тебе в концов или кто?       — Лучше, — на последнем вдохе шепчет Илья, широко распахивая глаза. — Намного лучше.       А после целует его, обхватив ладонями лицо, покрытое бисеринками пота.       У Пети в голове разом вышибает все пробки.       Все происходит так смазано и быстро, что не получается ни вдохнуть, ни моргнуть. Нет судорожных выдохов, нет суеты и страсти, заполошного языка у кромки чужого рта. Просто теплеющий отпечаток на коже от короткого прикосновения суховатых напряженных губ, быстрый, как взмах крыла бабочки.       Илья отстраняется — легче не становится.       Шаги стихают. Голоса тоже.       Собственное сердце — нет.       — Идём, — говорит, и двигается на нетвёрдых ногах туда, где, как ему подсказывает интуиция, дом.       Гуменнику думается, что едва ли он более вменяем, но все равно идет следом, иногда мягко подталкивая в спину, чтобы Илья не свернул с нужного курса.       Нужный подъезд встречает гулом тишины и сырым запахом протекающих труб. Ничего не произнося и даже не смотря ему в лицо, Малинин из последних сил поднимается по лестнице к двери нужной квартиры, замирая прямо около неё.       — Всё, дальше я сам. А то шуметь будем, родителей разбудим.       И, прежде чем Петя находится с ответом, неуклюже шагает за порог, оглядываясь через плечо.       — Ты это… не скучай тут. Я скоро.       Волоча себя по ночному Ленинграду до собственной парадной, парень думал, что не понимал, не знал и не хотел давать этому ни названий, ни объяснений. Что это за порыв? Кто так благодарит вообще? И как им с теперь Ильёй смотреть друг другу в глаза?       Засыпая тогда, Пётр утешал себя одной-единственной надеждой: Малинин скоро вернется, и у них будут и время, и возможность поговорить. Расставить всё по местам, извиниться, назвать вещи своими именами. Нужно просто немного подождать — а дальше будет видно.       Дальше было не видно ни зги.