Преломление света

Да, умирали мы... Но что-то мне мешало уверовать в твоё, в моё небытиё.

Любовь ещё была. Любовь ещё дышала

на зеркальце в руках у слабых уст её.

Качался старый дом, скрипел среди крапивы, и выдержку свою нам предлагал взаймы.

В нём умирали мы, но были ещё живы.

Ещё любили мы, и, значит, были мы.

      Утро шло неровно трамваем по разбитым рельсам — маршрут известный, а доверия ему всё равно нет. Пётр приподнялся на локтях, ребристая твёрдость обивки незастеленного дивана на кухне скребла по лопаткам; взглядом просканировал пространство не своей квартиры: затёртости в швах на плитке, пыльные крапинки, лепившиеся на оконное стекло, пустая бутыль и две забытые на столе стопки с сахаристым розовым налётом. События вчерашнего вечера мелькнули в сознании и тут же погасли: голова не болела, но организм вёл себя так, будто Петя ему был что-то должен.       Хорошо было бы не пить, хотя он прежде не знал похмелья, как такового. Подумалось о том, что тот самый возраст, о котором сетовали старшие коллеги после корпоративов, начинал неизбежно брать своё, злорадно улыбаясь и скаля зубы. Свет сочился сквозь тюль на косоватом карнизе и бил по глазам, беспардонный и настойчивый, как плохой собеседник. Пришлось неуклюже подняться.        Он прошелся по длинному коридору, оглядываясь, собирая образ квартиры — не той, что сейчас, а десятилетней давности —,  как куски битой мозаики. Вот здесь, у двери в ванную, мостился раньше отливающий бронзой граммофон: Татьяна была охотницей до раритетных безделушек и крутила на нём пластинки Джимми Хендрикса; Илья особо не ценил, у него был новенький магнитофон — подарок на пятнадцатый день рождения и предмет зависти всех дворовых мальчишек, кроме Пети, конечно, с ним они слушали переписанные раз по пять пластинки, учились танцевать в спальне Малинина напротив окна и возле него же впервые курили, залихватски, сразу взатяг, делая вид, что от дыма совсем не хочется кашлять. В углу прихожей всегда комком валялись тренировочные вещи Ильи, венчаемые коньками в погнутых чехлах — Роман время от времени ругался на сына, но они всё ещё были главным его сокровищем. Интересно, катался ли он хоть раз с тех пор, как переехал? Петя сам сейчас едва бы скрутил и простецкий двойной, тулуп, там, или сальхов, но у Ильи мышечная память всегда была на порядок лучше — он помнил.        Малинин отыскался на кухне, скользнувший в неё бесшумной тенью, стоял к Пете спиной, отвернувшись к раковине и подогнув одну ногу к голому колену: голенастая длинная цапля. Гуменник бросил сипловатое «с добрым утром» — язык ворочался туго, как обёрнутый сухой пыльной тряпкой.       — Завтракать будешь?        — Ты где едой успел разжиться?       — Тут ларёк в соседнем дворе, — Илья неопределённо кивнул куда-то в сторону несущей стены, указывая направление. — Сбегал, пока ты спал.       Подле него действительно лежала клетчатая авоська: булка хлеба, килограмм гречки в сероватой крафтовой бумаге, помятая в углу коробка яиц, куриные окорочка, кусок маргарина, вытянутая палка пятнистого сервелата. И шоколадка, батончик «Марс». Петя улыбнулся — тягу к сладкому из Ильи не вытравило ни взросление, ни жизнь в другой стране.       — Красиво жить не запретишь, — заключил он, хитро щуря глаза.       Малинин только развёл руками.       — Чем богаты.       — Мягко сказано, — сам Петя в последний раз ел ту же колбасу, кажется, на прошлый Новый Год.        Выискалась ещё одна вещь, оставшаяся неизменной: Илья так толком и не научился готовить. Объявив об этом, он смущённо потупил глаза, но самоотверженно заявил, что готов помогать, сказать бы только, чем. Пётр, как в детстве, когда мама отрядила их чистить картошку для оливье, ответил, что пусть лучше не мешает, а то ещё без рук останется.       Малинин держался в сторонке, с ногами забравшись на стул, ровно две минуты, после чего отставил эту просьбу куда подальше и начал хаотично, но очень забавно вертеться юлой под ногами. Подавал пузатую банку с солью, следил, как в кастрюле пузырится вода, шмыгая носом и откидывая со лба увлажнившуюся от пара чёлку. Петя украдкой поглядывал на него, пытаясь собрать человека заново из обломков памяти и свежих впечатлений. Привычка одёргивать себя на полуслове — старая, раньше она сбивала с толку, а теперь казалась почти родной; когда смеялся, не закрывал глаз до конца, смотрел из-под ресниц, точно что-то проверяя; обхватывал кружку — только двумя руками, до сих пор боялся случайно уронить. Волосы Илья стал поправлять реже, всё так же был везде и всюду, не стесняясь занимать собой всё пространство, но теперь в этом было меньше хаотичности и суеты, больше естественной выточенной уверенности, больше взрослости, которую Пётр упустил. Он смотрел на него, как смотрят на уже завершённую репродукцию старой оригинальной картины.         Малинин ел неторопово, со вкусом, методично зачерпывая ложкой крупинки разваренной гречки и без умолку щебеча что-то про хамоватую продавщицу в продуктовом, про безвкусно покрашенные бордюры во дворе и про полосатую кошку, прибившуюся к каморке местного дворника. Гуменник слушал внимательно, как самый важный научный доклад. В голове, легонько нажимая на виски, как на клавиши, вертелась крамольная мысль о том, вспоминал ли Илья их вчерашний разговор. Не злился ли на Петю за его напор, граничивший с претензией? Не хотел ли вернуться к нему — если не сейчас, то потом, немного погодя?       При взгляде на то, как он разворачивает свежий номер «Известий» — «Боже, а это он зачем притащил?» —, пробегается глазами по строчкам, не слишком убедительно делая вид, что ему интересно, ответ напрашивался сам собой.        Нет, не злился. Нет, не хотел. Пётр был не в праве за это его осудить.        Гуменник взглянул на часы. Помнилось, что от дома Ильи до его собственного через несколько кварталов ходила по расписанию старенькая маршрутка. Оставшиеся до неё полтора часа вдруг показались ему бременем. Хотелось договорить, продолжить, довести до ума начатое — но как теперь подобраться, когда на пятки наступает ледяная суровая трезвость? Определенно следовало что-то придумать, размышлял он, чтобы люди могли сдавать на сохранение время, которое не знали, как потратить, как в сберкассу, а потом брать по мере надобности. Петя без задней мысли отнёс бы туда свои предстоящие десять лет, если б взамен по какой-нибудь квитанции ему выдали его прошедшие десять, но, увы, сотрудникам Сбербанка такое не объяснишь. Он пристыдил себя за то, что мечтает, точно школьник, перечитавший Стругацких и Булычёва.       Небо за окном лениво проясняется, выталкивая сквозь облака скупые крохи света. Петя ставит тапочки в углу у дивана, ровнёхонько, одну к другой, и босой идёт к прихожей. Илья провожает его до двери.        — Спасибо, что помог, — он опирается о стену плечом и смотрит, как Гуменник путается в шнурках ботинок, ещё сырых от вчерашнего дождя. — Без тебя бы я тут с ума сошёл.       Петя отвешивает ему шутливый поклон.       — Обращайся. Сделаем в лучшем виде.       — Что, ещё один гарнитур мне разгрузишь и соберёшь?       — Ну ты тоже меня не переоценивай. У меня суставы всё-таки не титановые.       Слов больше не было, только глупое иррациональное желание остаться. Хоть ненадолго, просто так, даже если ради того, чтоб сидеть и молчать.        — Ведёшь на следующей неделе что-нибудь?        — А как же, — Илья сонно потер глаза.        — До понедельника тогда.       Гуменник с нажимом толкнул дверь, шагая за порог и борясь с желанием обернуться — прощание растягивалось подплавленной на жаре резиной.        — До понедельника.       Учебная рутинная осень расправляла плечи, поплыла по грязным лужам, утопая в сливах и водостоках. Холод подступал все тяжелее, все ближе, сквозняком зятягивал свою заунывную песню в комнатах Петиной пустой квартиры, прикусывал загривок и шею там, куда не доставал воротник истончившегося худого свитера. Унывать было некогда — работы непочатый край, занятия со студентами никуда не девались, да и диссертация тоже не ждала. Жизнь, как и прежде, стала умещаться в маршрут от дома до лекториев и кафедры, в знакомое пространство между рабочим столом и книжными стеллажами у стенки, где теснились учебные пособия да папки из дешёвого картона и коричневого дермантина. После работы Влад иногда звал его пройтись по Лиговке и заглянуть в музыкальный салон, поглазеть на советский винил, кассетный бутлег и прочую всякую всячину. Только поглазеть — лишних денег на покупку приятных безделиц особо не было. Дикиджи не вешал нос и правильно делал, таскал с собой чай в разобытой на развале термокружке, хрустел барбарисками в липких зелёных обёртках и иногда сам себе под нос насвистывал Сюткина или Макаревича. Петя держался за него якорем и старался не портить настроение, что выходило вполне себе удовлетворительно. Иногда Влад осторожно спрашивал про Малинина — только тогда Гуменник терялся, но только самую малость.       Их отношения, сведённые до кратких случайных встреч в проходах между смежными кабинетами и университетских коридорах, выровнялись и стали почти таким же привычным фоном Петиной жизни, как выкипевший чайник на кухне или иногда опаздывавший на остановку возле дома автобус. Он не жаловался, ни в коем случае, покорно принимая реальность на тех условиях, что она была ему предложена. Время от времени по ненавязчивой инициативе Ильи они даже обедали вместе в столовой на цокольном этаже, обмениваясь новостями и собственными наработками. Малинин был увлечён, полный энтузиазма, бойкий до тех самых горящих глаз, сочился любовью к работе, как разломанная булочка — ягодным повидлом. Неловких пауз удавалось избегать одними только его стараниями, да и вообще он будто вспомнил их знакомый давнишний обычай: Илья больше говорил, Пётр больше слушал, хоть про теорию струн, хоть про странный вкус разведённого «Юпи», который тот попробовал вот буквально вчера. Как-то раз он даже умудрился пошутить про то, что будет, если кот Шрёдингера выйдет из коробки — ну просто виртуозный мастер американского смол-тока.       Илья вообще обживался и встраивался в новую для себя действительность ударными темпами, это было видно и ни капли не удивляло — он всегда такой был. Гуменник подмечал его явно расширившийся гардероб: новенькие рубашки, идеальные строчки, лацканы пиджаков из дорогого твида. Петя не то чтобы разбирался, но первоначальный его набор вещей был очевидно скромнее, а тот, что появлялся, был совершенно точно не с рынка, выуженный со дна сумок ушлых челноков, скорее уж из финского универмага или какого-нибудь спецраспределителя. Откуда у Ильи были туда пропуска — загадка, но лощёный внешний вид делал своё дело, и окружающие тянулись к нему, каждый по-своему. Преподаватели его ценили, интересуясь продвижением его научной работы, студенты создавали неплохую статистику посещаемости занятий, расспрашивали об особенностях образовательной системы в Штатах. Петя не завидовал — радовался, как за себя. И всё же ему казалось ну очень уж ироничным, до горечи, что появись здесь Илья хоть на пять лет пораньше, его бы с ног до головы облили грязью и порвали бы на британский флаг.       Временами они делили дорогу от университета домой. Малинин, всё больше в шутку, чем всерьёз сетовал на дряную погоду, хотя на самом деле к ней очень быстро привык, шлёпал по лужам своими начищеными полуботинками, спотыкался и был очаровательно-неуклюжим. Спрашивал про планы на вечер, будто ожидая, что Гуменник расскажет про что-то кроме проверки тетрадей, но даже об этом слушал внимательно, толкая беседу дальше и дальше. Петя расслаблялся и чувствовал что-то похожее на покой.       Так тянулась жизнь, мерно и узнаваемо, и дата на календаре сменилась ноябрём.       Гуменник был твёрд в своём настрое на продуктивную работу, заразившись им не иначе, как от Ильи. Ровно до тех пор, пока одним утром проснулся непоправимо больным и простуженным. Подъём дался с трудом, как и попытка дотащить вмиг налившееся свинцом озябшее тело до кухни. Кипяточный чай предсказуемо не спасал — вкус заварки резко стал отсутствующим и плоским. Петя обессиленно уложил голову на ладони, чётко зная причину — вот уже несколько дней кряду ему отключили отопление за неуплату, и вот организм немедленно запротестовал против жизни в непрекращающемся сквозняке и холоде. Квитанции за ЖКХ лежали в ящике домашнего стола мёртвым надоедливым грузом.       После похорон матери в позапрошлом марте сбережений не осталось совсем, и иного выхода, кроме как жить на одну зарплату, не оставалось. В бухгалтерии всё обещались выдать её в пятницу — пятница вот уже три недели никак не наступала. Пётр шумно выдохнул, приказывая себе соскрести в кулак остатки сил, и засобирался на работу.        Первая пара благодаря выпитым остаткам парацетамола из домашней аптечки ощущалась вполне сносной, на второй он начал заметно сдавать, к третьей ощущал себя живым трупом, и это он даже не преувеличивал. Гортань саднила, как натёртая сухой наждачкой, из груди то и дело рвался сиплый кашель. Ворот рубашки мокро лип к коже от скатывающегося вдоль позвоночника горячего пота.       В дверях кабинета Пётр столкнулся с Ильёй и на секунду застыл, заторможенный и сбитый с толку. Малинин только молча его оглядел, спросил обеспокоенно, здоров ли он, и, получив неубедительное «всё терпимо», скрылся на своём месте. Как оказалось, здоровье подвело не его одного, подлая простуда скосила и Лизавету Сергеевну тоже, и они сидели, каждый занятый делом, давая свои чахоточные лающие концерты вдвоём. Впрочем, выглядела она всяко получше и живее, и даже заботливо поделилась мятными пастилками от кашля. Помогали они мало.       — Не кафедра, а туберкулёзный диспансер, — проворчал вплывший в помещение Дикиджи, водружая портфель на стол. — Вам бы на больничный. Обоим.       Туктамышева парировала, что не хочет заражать ребёнка, запираясь дома на карантине, а Петя только бестолково ковырял на пальце кровивший заусенец. Он знал, как этот самый больничный оплачивается при его ставке, и мысль привести себя в человеческое состояние напарывалась на другую, о том, как придётся сводить концы с концами предстоящий месяц. Это знали все — объяснять бы не пришлось.        — Тебе опять отопление отрубили? — шепнул Влад, огибая угол его стола.       Гуменник только безрадостно качнул головой.        — Ага. С непременным обещанием вернуть обратно. Когда заплачу долг за коммуналку, само собой.       — Петь, я бы занял, честное слово, но у самого жопа…       — Перестань, — выносить чужую жалость было неловко и выше его сил. — В первый раз что ли?        Влад отодвинулся к подоконнику. В глазах — тихое искреннее желание помочь, не совпадающее с возможностью.       — Слушай, может нам открыть какие-нибудь факультативные занятия, а? За дополнительную плату, естественно. — когда и шутить, и сокрушаться бесполезно, лучше все-таки шутить. — Начнём преподавать курс «как жить без денег».       — Уже преподаём. Вышмат называется.       — Так за него не платят. Вовремя, по крайней мере.       — Ну почему? Студенты — вниманием. — Петя улыбнулся в тон и поправился. — Иногда.        — Нематериальный актив, не хлеб не намажешь.       — Зато инфляция не съест.       До вечера Пётр крутил в голове мысль, где бы достать совсем не лишних денег. До того, чтоб писать на заказ статьи и курсовые нерадивым студентам, он ещё не опускался, профессиональная совесть бы заела, обгладывая до костей. Оставалось только податься в частное репетиторство, но окон в расписании для этого было чудовищно мало. Свободной оставалась пятница, размышлял он, но обычно всегда отводилась под работу над докторской, и в итоге пришлось бы занимать этим делом выходные, а терять их было бы до ужаса обидно.       Петин незадачливый мыслительный процесс был остановлен со скрипом и грохотом, как старый грузовой состав, когда утром следующего дня, всё так же простуженный и замученный ломотой в теле, он пришёл в университет и застыл в немом изумлении у своего рабочего места. На столе, зажатый между разбросанными бумагами, ютился вытянутый белый конверт. Пётр протянул к нему нетвёрдые руки.        В конверте были деньги.       Пальцы зашелестели по банкнотам, бегло и неверяще пересчитывая. Много, очень, до неприличия много, Гуменник и за месяц бы столько не заработал. На них можно было бы и смеситель в ванной починить, и карниз новый повесить, и отопление вернуть, да и вообще жить себе спокойно. Ощущение гладких свежеотпечатанных купюр в ладонях навевало догадку и било по самолюбию, а они вместе рождали в солнечном сплетении странную тихую ярость.       Рядом отыскалась плотная сумка. Внутри — кофта из зелёной, на вид дорогой шерсти, похожая на свитер, но не совсем он. Гуменник слышал, что такие теперь правильно называются джемперами. Ткань кололась, пахла кричащей новизной и отдавала теплом.        Ну это уж ни в какие ворота.        В голове не осталось ни доли сомнения на счёт того, кто ему мог всё это оставить. Не думая ни одной минуты, Пётр ринулся в соседний кабинет.        — Илья, что это?       Малинин оторвался от работы не сразу, обескураженный его шумным появлением. Ни «здрасьте» тебе, ни «как поживаешь?».       — Привет, — отложил ручку, складывая пальцы «домиком» и встречая чужой не слишком довольный взгляд.       — Я спрашиваю тебя, — как можно более чётко повторил Петя, обозначая конверт в своих руках. — Что это такое?       Илья смотрел на него как на сбежавшего пациента Кащенко.       — Деньги, — беспечно пожал плечами он. — Русские рубли.       Гуменник не нашёлся с ответом. На корне языка горчило только одно слово — его он и выговорил, точно подавившись:       — Зачем?       Малинин продолжил разглядывать его, не понимая суть претензии. В сложившейся ситуации его, казалось, не смущало абсолютно ничего.        — Петь, я всё знаю, — примирительно начал он. — Про проблемы с ЖКХ, про задержку зарплаты — это вообще беспредел. Ну да, подслушал, извини уж, тут стены картонные. Я просто захотел тебе помочь. С меня не убудет, честно.       — Илья, здесь две моих зарплаты, как не больше. Я тебе их буду возвращать до пенсии. Ты вообще понимаешь, что предлагаешь?        — Я тебе пока ещё ничего не сказал про то, что ты должен мне что-то возвращать, — теперь он выглядел немного оскорблённым, но лицо его тут же смягчилось. — Ты же болеешь, Петя. Если сам себя не жалеешь, дай это хотя бы сделать мне.        Внутри прогремела вялая тихая боль, и это было точно не от простуды.        — Почему ты это делаешь?       — Потому что мне не всё равно.        Петру оставалось только поражённо хлопать ресницами. Стыд жарко лизнул рёбра шершавым языком. Он парадоксально был открыт для любых чужих просьб о помощи — и никогда не умел принимать её сам, об этом знали все, кто с ним был хоть мало-мальски знаком. Никогда прежде он не гнушался собственной резко проступившей в последние годы бедности, просто потому что в денежном смысле равняться было особо не на кого. Безденежье было рутиной, привычное и повседневное, как порошок растворимого кофе по утрам; бедность объединяла людей, делала почти родными получше любых активно искомых национальных девизов. И вот перед ним стоит Илья, за последний десяток лет забывший, что такое штопать носки, что такое высчитывать копейки до получки; Илья, носивший накрахмаленные воротнички и не знавший вовсе, что такое стоять в очереди за булками по талонам и за теми самыми ножками Буша с розовой пупырчатой кожей. Илья, забывший, что такое нужда в принципе, словно из другой недосягаемой Вселенной, сует Гуменнику его двухмесячный оклад и заявляет, глядя во все свои огромные глаза, что ему, видите ли, не всё равно.        Хотелось прошипеть, было ли ему так же не все равно, когда он бежал из страны, сверкая пятками и не оставляя позади ничего взамен. Было ли ему так же не всё равно, когда Петя распускал сам себя на нитки, гадая, где он и что с ним. Когда Пете буквально плевали в лицо и таскали по бесконечным унизительным допросам, было ли Илье так же охуенно не всё равно.       Гордыня — грех не меньший, чем уныние, и Гуменник мысленно отшатнулся от всколыхнувшейся внутри беспочвенной агрессии. Было похоже, что Малинин действительно желал ему помочь, как знал, как умел, и на неравнодушие нужно было отвечать хотя бы спокойствием.       — Я не голодающее Поволжье, Илья, — по слогам произнёс он, выравнивая дыхание. Сердце за ним почему-то не успевало. — Мне твои подачки не нужны.        — Это не подачка. Я же сказал, что ты мне за это ничего не должен.       Илья, видимо, начинал уставать от объяснения очевидных вещей. Петя уставал мириться с мыслью, что, если он примет чужую помощь, ничего не рухнет и мир не сойдёт с ума.        — Я так не могу…       — Ну так смоги, блин! Чтоб ты знал, твоё доханье за стенкой поминутно уже начинает раздражать. На себя наплевать, так хоть коллег пожалей. Перезаражаешь же всех.        Склоняя голову, Пётр чувствовал, как на разгорячённый лоб падает отросшая чёлка. Признавать поражение, оказывается, не так уж и тяжело. Ну или как бы происходящее там не называлось.       — Я отдам, обещаю. По частям, но отдам, целиком.       — Только попробуй.        — Но…       — Без «но» давай, пожалуйста. Не последнее с себя снимаю, хотя даже если и так, то… неважно. Я хочу тебе помочь. Не отталкивай меня.        Воздух из Петиных лёгких вышел с едва различимым свистом. Боль в горле и груди поутихла, на её место пришло что-то иное, согревающее и тёплое, почти забытое: благодарность.        — Свитер-то зачем?        — Пусть будет, — добродушно улыбнулся Илья. — И это джемпер, вообще-то. Смотрю я на твои прохудившиеся кофточки, и сдаётся мне, что ты больной ходишь, потому что ни фига они тебя не греют.        — Нормальные у меня кофточки.       — Ага, конечно. Джемпер под себя изначально покупал, если честно, — Малинин мягко скользнул взглядом по худой фигуре Петра. — В плечах может быть тесноват, а по длине вроде нормальный.       Петя усмехнулся: вот это он додумался, конечно.        — Его точно верну. Когда выздоровею.       — Носи, сколько нужно. Иди уже открой нормальный больничный лист, и чтоб тебя здесь не видели, пока до конца не долечишься. А то видок у тебя, уж прости…. Как ты там говоришь? — Малинин притормозил, точно мысленно перелистывая свой личный словарь. — Хоть святых выноси.       Плетясь к выходу, Гуменник подумал, что принимать чужую заботу может быть даже приятно. Согревающе так, как мамино объятие в затянутом пеленой времени детстве.        — Спасибо. Спасибо тебе, — шепнул он через плечо, едва размыкая губы, но Илья всё равно его услышал.       Придя домой тем же вечером, Пётр ещё какое-то время гонял в голове этот их диалог, не понимая до конца, что за внезапная щедрость одолела Илью, чем он её заслужил, и одновременно — корил себя за чёрную, неблагодарную злость, какой не скалятся даже обиженные подростки. Когда он разгружал пакет с новыми дорогими лекарствами — так непривычно было понимать, что они теперь не распарывают дырку в его кошельке —, мозг в приступе лёгкой паники метался, пытаясь просчитать, во сколько ему обойдётся чужое участие. Илья вполне однозначно дал понять, что ему хватит и простого «спасибо», но только как к этому привыкнуть? Решив, что подумает об этой задаче как-нибудь потом, Гуменник закутался в одолженный ему джемпер, невольно потираясь носом о колючую ткань, забрался с головой под одеяло и провалился в спасительное беспамятное забытьё.       Ломота и озноб перестают мучить его на следующее же утро — становится настолько легко и спокойно, что хочется по-дурацки смеяться, как ребёнок. Оказывается, если не загонять себя, как ломовую лошадь, надрывая голос на лекциях и высиживая на кафедре до победного, этот самый голос возвращается через три дня, а не через неделю. Оказывается, можно просто спокойно болеть, не геройствуя, и этот опыт — самое чуднóе, самое новое, что Пете доводилось проживать за последнее время. Свой внеплановый отпуск он проводит, занимаясь блаженно-приятным ничем: не трогает конспекты семинаров, не готовит для сдачи доклады к декабрьским конференциям, не составляет тесты студентам на грядущие контрольные. Даже к диссертации не притрагивается, только пьет чай литрами, смотрит старые комедии и дочитывает давно забытый на полке роман Лондона, на который всё не хватало времени. Что бы там Илья не преследовал своей выросшей из-под земли заботой, Петя готов ещё раз двадцать поймать его в коридорах института и сказать ему искреннее спасибо за эту передышку.        В первый день он появляется на работе уже полностью здоровым и, вопреки промозглой середине ноября, даже воодушевлённым. Влад косится на него лёгким удивлением, спрашивая, что за живительные сиропчики он там пил, а Малинин, не дожидаясь, пока случайность столкнёт их на перемене, приходит поинтересоваться самочувствием Петра сам.        — Живой?       — Живее всех живых, – кивает он и улыбается во всю силу. — Твоими стараниями, между прочим. Я тебе свитер завтра завезу, ладно? Сегодня из головы вылетело.       Малинин выдерживает паузу, точно что-то прикидывая.        — Да я и сам могу заехать. Хоть сегодня вечером. Если ты не против.        — Заезжай.       Приглашение звучит, обгоняя мысли — о том, что Илья может напрашиваться, не может быть в его голове и речи. Петя будет рад лишнему поводу его увидеть, и даже не смеет это отрицать.        — Договорились. Только я поздно, после работы ещё кое-куда заеду, и потом ещё к себе.        Петя не всерьёз замечает, что негоже в такое время по гостям и уличной темноте шастать, на что Малинин только хихикает и отмахивается.       — А то я тебя не знаю. Ты как сычевал в студенчестве до ночи, так и до сих пор сычуешь.       Сердечная мышца пропускает приятный укол от того, что Илья до сих пор это помнит, и напоследок предлагает его встретить — у подъезда или хотя бы на полпути, но тот небрежно отмахивается: что он, старый Петин подъезд не найдёт?       После работы Гуменник забегает в знакомый ларёк, берёт новую пачку чая с чабрецом и пакет тульских пряников со сгущёнкой — продавщица с заплывшим лицом убеждает, что привоз свежий, и устоять сложно, тем более, что он помнит, как на их дачных посиделках Илья уплетал эти пряники только в путь. Немного подумав, прихватывает и батончик «Марс», на случай, если вкусы всё-таки изменились бесповоротно.        Квартира тёплая и наконец-то приветливая. Из подъезда тянет терпкостью табака и пустыми соседскими щами, но это не мешает, наоборот, странным образом достраивает пирамиду аромата его личного уюта и умиротворения. Петя сгружает свой продовольственный гедонизм на стол в кухне и усаживается-таки за конспекты — на часах только шесть, а значит, раньше, чем через часа два, Илью можно не ждать.       Илья не появляется ни через два часа, ни через три, и Гуменник начинает слегка тревожиться.       Малинин, конечно, птица вольного полёта, мог и передумать, и задержаться, и не успеть, но раз так, он бы позвонил, ведь номер тот же, правда? Когда время клонится уже к десятому часу, Петя решает не ждать у моря погоды и звонит ему сам. На той стороне — только долгие гудки и никакого ответа.       Он снова не думает, когда натягивает куртку, не думает, когда звенит ключами и затягивает ботинки, не думает, когда пешком бредёт в сторону дома Ильи — всё рациональное отступает под натиском беспочвенных настырных сомнений. «Вдруг что-то случилось?», «Вдруг что-то не так?», Вдруг ему нужна помощь?».       Вдруг-вдруг-вдруг.       Ночь над головой густая и бездонная, как разинутая пасть уробороса. В небе ни единой звёздочки, знакомые дворы подслеповато щурятся на него в немом предупреждении. Далёкие фонари с проезжей части светят ему маслянисто-жёлтым, и Петя предпочитает ориентироваться по ним, сам не зная, чего ищет. Но всё же находит.        Силуэт Ильи лепится к стене близстоящего дома, скрытый угрожающей тяжеловесной тенью. Шапка съехала набекрень, обнажая сбитые всклокоченные волосы, лицо бледное, как полотно, из высохшей разбитой губы по подбородку сочится размазанной тонкой струйкой кровь. Его почти полностью закрывают две другие фигуры: одна держит массивными ручищами за шиворот, вторая стоит чуть сбоку — Гуменник даже промаргивается, боясь, что взвинченное сознание это додумало —, и наносит удары.       В живот, солнечное сплетение, под рёбра — всюду, куда дотягивается. Малинин протяжно постанывает, силясь закрыться руками, но способность защищаться оставляет его предательски быстро. Те двое явно входят во вкус, и Илья под их натиском перестаёт издавать вообще хоть какие-то звуки, только глотает жгучие слёзы жалящей страшной боли.       Ужас змеёй до хруста оплетает грудную клетку, но способность мыслить трезво на удачу возвращается именно тогда, когда это больше всего нужно. Петя, унимая дрожь в коленях, оценивает ситуацию. Он понятия не имеет, что это за гопари, почему они прицепились именно к Илье и что этому вообще, чёрт возьми, предшествовало. Идти в одиночку против двоих крепко сложенных бугаёв — поступок отважный, но слабоумный: он не слабак, но, забросив тренировки, растерял ту немногую мышечную массу, что у него была, а следом и ловкость, и скорость реакции.       Остаётся только один возможный верный выход: Петя что есть мочи кидается на их спины, отталкивая в сторону. Илья встречается с ним измученными глазами и непроизвольно качается ему навстречу. Петя делает единственное, что вообще можно — хватает его за руку и бежит.       Бежит, не оглядываясь, чувствуя, как сердце бьется от страха в горле, бежит, находя дорогу почти наощупь, слыша вслед отборный мат вперемешку с угрозами. Бежит, не проверяя, целые ли у Малинина ноги и насколько он вообще в сознании. Судя по тому, что он следует за ним, спотыкаясь и едва не вспахивая носом мокрый асфальт, живой, и одно это уже вселяет надежду: шансы дотащить Илью на себе с абсолютно нулевой выносливостью были опасно близки к нулю.       Дверь знакомой парадной с грохотом захлопывается за ними, но даже тогда у Пети нет права замереть. В лёгких бескислородное пожарище, колени протестующе саднят, обещая припомнить ему этот приступ внепланового героизма. Петя оборачивается на Илью и понимает, что не может сделать ни одного нормального вдоха.        Лицо напротив — искривлённое болью, будто не его. Губа разбита, над левой бровью краснеет ранка, из неё капает кровь, заливая уродливым гримом глаз. Блёклые тени от склееных кровью ресниц, розоватые росчерки ссадин на скулах и линии челюсти — картина абстракциониста, но полотно поскребли ногтями в приступе невротической истерики. Илья держится рукой за правый бок и обдает чужую шею ступенчато-рваным дыханием.       Петя крепко обхватывает чужие плечи, готовый в любой момент стать опорой избитому ослабевшему телу. В голове миллион вопросов и столько же мыслей: «А если бы я не успел..?».       — Илья… Илюша, что случилось?       Илья молчит, только делая хриплые вдохи-выдохи и борясь с со слабостью в ногах, что отказываются его держать. Гуменник не напирает, но понимает, что и медлить нельзя тоже: осматривает лицо ещё раз, сгорбленную уязвлённую позу, точно всё ещё в ожидании удара, пальцы-крючки, неловко вцепившиеся ему в рукав.        — Что они от тебя хотели?        — Не знаю. Я шёл… шёл к тебе, а тут —они. Спросили закурить, у меня нет… Потом что-то про шмот… Что видок в меня пидорский, — с губ срывается что-то похожее на нервный смешок. — Я даже понять ничего не успел.        Петя втаскивает его в квартиру, грубовато усаживая на банкетку в прихожей. Илья вдыхает, наконец, свободнее, точно воздуха стало до одури много, и можно теперь упиться каждым проглоченным граммом. Ошалевшее от адреналина сердца колотится с невероятной скоростью. Он промаргивается и вертит головой, оглядываясь, но разглядеть толком ничего не успевает. Петя усаживается перед ним на корточки и осторожно, как фарфоровую статуэтку, выпутывает из пальто. Малинин отмирает и пытается помочь, стягивая рукав точно по строкам Маяковского, но сломанный не дрожью, а настоящей болью, тягучей такой, как жвачка хубба-бубба из киоска на Невском. Гуменник оглядывает его, стараясь сохранить флегматичное спокойствие, когда внутри всё переворачивается вверх дном.       — Обопрись о меня еще раз, — просит он, утягивая его за собой вверх, боясь любого неаккуратного движения, что причинит ещё больше боли. — Тебя нужно осмотреть. И раны обработать.       — Я думаю, я могу и сам.       — Индюк тоже думал. Знаешь, куда попал?       Голос Ильи разносится шепчущим эхом измученно, но гордо, и Петя понять не может, откуда сейчас берётся этот неуместный совершенно гонор. Не злится, хотя и мог бы, только не может унять колотящее по брюшным стенкам беспокойство за то, чтобы он остался цел, за то, чтоб ему не задели ничего важного. Опускает на кухонный стул, последний оставшийся с целыми ножками, приваливает к стене. Аптечка — громоздкий зелёный ящик — ложится в руки успокаивающей тяжестью. Цепляет пальцами край футболки Ильи и на секунду застывает, одними глазами спрашивая разрешения, только бы не спугнуть, не разбить, не обидеть. Малинин тянет её наверх сам, немного застревая в рукавах. Взгляд бегло осматривает живот, чистый и бледный, с ползущим вправо старым шрамом от удаления аппендицита в юности, он выглядит обычно и почти здорово, но шипение, которое Илья издаёт, когда Петя невесомо проводит прохладной ладонью по боку и чуть ниже поперечной мышцы, подсказывает, что скоро там расцветут гематомы. Сбоку под нижним ребром темнеет родинка, ещё две — над ключицей, Пётр помнил.       Малинин, не отрываясь, следил за его манипуляциями из-под полуприкрытых век, ничего не говоря. Тишину между ними можно резать ножом, как Киевский торт, масляно-жирную и с вафельным хрустом шаркающих о пол Петиных ног.       — Куда ещё они тебя били? Как?       «Зачем?» — не добавляет. Ответа не будет.       Илья многозначительно и криво дёргает губой: «Думаешь, я запомнил?».       — С утра поедем в травмпункт. Не обсуждается.       В аптечке выискиваются пахучее средство от синяков, спирт и вата — Гуменник управляется с найденным с ловкостью заправского медбрата. Ведёт проспиртованной ваткой по раскрашенным кровавыми разводами щекам, бровям, нижней губе технично и плавно, почти с трепетом, точно в руках хрусталь, трепыхнись, и останется ломкое блестящее крошево. Илья рефлекторно перехватывает его запястье, той же рукой, в которой комком зажата футболка.       — Щиплет.       — Я знаю. Ещё немного.       Лицо Ильи расслабляется, приобретает более приемлемый вид, больше не выглядя обезображенным, желтовато блестит Левомеколем. Петя прилаживает пластырь над рассечением, ведя подушечкой пальца по надбровной дуге медленнее и дольше, чем нужно.       — Не надо пластырь, я же как дебил буду.       — Команды разглагольствовать не было.       Заканчивает, убирает на место аптечку и понимает, что не знает, как быть дальше. Взгляд Ильи — только на него одного, сна в нём ни на дюйм, распахнутый и ясный. Глубокий и тёмный, как небо, что бывает перед самым рассветом.       — Я не знаю, уместно ли предлагать тебе сейчас поесть, но у меня особо-то ничего и нет. Только пряники вот, — машет в сторону кучки продуктов на столе. — Ждал, когда ты придёшь, и купил вот… Со сгущенкой.       — Ты вспомнил.       Илья улыбается, и улыбка эта совершенно не фигурально лезет Петру прямо под кожу.       «Я никогда и не забывал».       Гуменник ведёт его в спальню, Илья бредёт за ним следом с видом раненого солдата, покидающего полевой госпиталь, всё ещё по пояс голый. Укладывается на кровать, мягко скрипя пружинами матраса, ладонь устраивает под щекой по старой привычке и смотрит пристально-пристально.        — А ты?        Петя запоздало понимает, что комната, в которую он привёл Малинина, его собственная.        — Спи. У родителей лягу.        В голове воет сиреной мысль: «А я уйду. Или останусь — только если ты меня об этом попросишь». Илья делает ту малость, на которую Петя совсем почти не надеется — делает крошечный, робкий шаг навстречу.       — Не уходи, побудь тут.        — Спи, — повторяет, опускаясь на кровать следом у самого края.