Mortal V

      Окрестности собора Дуомо превратились в раскаленный улей: долгожданная Неделя моды наконец-то захватила город. Сотни дизайнеров готовились явить миру плоды своего годового затворничества, а армия журналистов и критиков уже затачивала перья, готовая превратить каждый жест владельца модного дома в сенсацию или безумную теорию. Рюджин сидела в первом ряду, воплощая собой саму безупречность. Её взгляд, холодный и отстраненный, скользил по залу, где прямо сейчас кристаллизовалась элита индустрии. По обе стороны от неё чинно рассаживались титаны люксовых брендов и главные редакторы глянца. Они бросали на Шин короткие, колючие взгляды, полные скрытого любопытства, но тут же поспешно отворачивались, едва она едва заметно поворачивала голову в их сторону. На втором ряду кипела иная жизнь: там теснились блогеры, амбициозные репортеры и просто «нужные» люди. Для Рюджин этот шум казался бесконечно скучным и плоским. Единственным спасением был легкий, случайный ветерок, который забирался под подол платья и приносил мимолетную прохладу, разбавляя тяжелый воздух павильона. Вдруг взгляд Рюджин зацепился за знакомый силуэт в толпе. Она нахмурилась, пытаясь сфокусироваться, но спины снующих ассистентов, словно специально, перекрывали обзор. Наконец, в проеме мелькнул всполох ярко-розовых волос, и все фрагменты пазла в её голове с грохотом встали на свои места. «Какого черта здесь делает Хван Йеджи?!»* — внутренний крик Рюджин едва не пробил стену её невозмутимости. — «Как она вообще сюда просочилась?» Вопрос повис в воздухе, но ответ пришел не в словах, а в запахах. Рюджин почувствовала резкий, но до головокружения приятный аромат парфюма – шлейф, который она узнала бы из тысячи. Он обволакивал, заставляя самообладание трещать по швам. Йеджи была совсем рядом. За спиной. Шин медленно, почти через силу, обернулась и столкнулась взглядом с Хван. Но она была не одна. Рядом с ней сидел тот самый парень. «Неужели этот малец, который тогда тащился за ней, – какой-то влиятельный журналист?» — мысль обожгла её ядом. Рюджин издала тихий, едва слышный фырканье, резко закинула ногу на ногу и отвернулась. Её челюсть была плотно сжата, а взгляд, прикованный к пустому пока подиуму, обещал сегодня кому-то очень много проблем. Сердце Йеджи отбивало неровный, рваный ритм. Ей казалось, что её ладони стали абсолютно мокрыми, и она то и дело незаметно вытирала их о ткань своей одежды, стараясь не отставать от знакомого. Этот поход был его безумной идеей – притащить её сюда, в самое логово высокой моды. Самой же Йеджи хотелось оказаться где угодно, только не в этом слепящем павильоне, пропитанном запахом дорогих духов и амбиций. Однако всё сопротивление внутри неё рухнуло в ту секунду, когда она увидела Рюджин. Шин сидела впереди – само воплощение ледяного спокойствия. Её невозмутимый профиль и холодный, пугающе сконцентрированный взгляд заставили сердце Йеджи пропустить удар, а затем забиться с удвоенной силой. Это было почти физическое ощущение: липкий, окутывающий страх, от которого перехватывает дыхание. Но в глубине души Йеджи понимала – дело не только в страхе. Было в этой властной фигуре что-то ещё, от чего по коже пробегала странная, колючая искра. Она мотнула головой, отгоняя лишние мысли, лишь бы не сойти с ума прямо в этом кресле. Вокруг вихрем кружились лица, знакомые по обложкам журналов и экранам смартфонов. У Йеджи кружилась голова: мировые звезды, иконы стиля и те, кто вершит судьбы индустрии, находились на расстоянии вытянутой руки. Свет в зале начал медленно гаснуть, погружая зрителей в предвкушающий полумрак. Тяжелый бас музыки ударил в грудную клетку, оповещая о начале. Йеджи замерла, впившись пальцами в колени. Она чувствовала, как воздух вокруг наэлектризовался, и это предвкушение – перед модой, перед красотой и перед самой Рюджин – захлестнуло её с головой. Весь показ прошел в гнетущем, звенящем безмолвии. Рюджин сидела неподвижно, но внутри неё полыхал пожар. Ей отчаянно, до зуда в кончиках пальцев, хотелось обернуться и невзначай, как бы между прочим, спросить у Йеджи: «Как Вы? Какое у Вас настроение?». Но невидимая стена, выстроенная из их разного статуса, социальных ожиданий и горького шлейфа прошлых ситуаций, больно била наотмашь. Гордость была её единственным доспехом, и она не могла позволить ему рассыпаться прямо здесь. Когда шоу завершилось, Рюджин вышла в холл, где её моментально ослепила канонада фотовспышек. Натренированным движением она натянула на лицо изящную, едва уловимую улыбку, ту самую, которая так нравится прессе. Уходя, она почти бессознательно оглянулась, надеясь поймать ответный взгляд Йеджи, почувствовать хоть какую-то связь в этом океане чужих лиц. Но тщетно. Шин задыхалась от этих эмоциональных качелей. Откуда в ней этот коктейль из жгучей неприязни и внезапного, неконтролируемого трепета при виде Хван? Ей оставалось только бессильно вздыхать, глубже зарываясь в лабиринты собственной души. Рюджин никогда не знала, что такое любовь. В её семье тепло было дефицитом: родители общались друг с другом с ледяной вежливостью деловых партнеров, превращая дом в холодный офис, где не было места нежности. Для неё чувства были неизведанной, опасной территорией. Хёнджин больше не пытался ничего объяснять – он видел, что его прямолинейные ответы лишь злят её. Но правда, какой бы горькой она ни была, уже начала прорастать сквозь трещины в броне Рюджин. Справиться с этим в одиночку казалось невозможным. Истина ускользала, дразнила её, выскальзывая из некогда ловких рук. Это бессилие доводило до ярости. Бросив на ходу несколько дежурных фраз навязчивым журналистам, Рюджин скрылась в салоне автомобиля и направилась прямиком к квартире Хёнджина. Ей нужен был хоть кто-то, кто не посмотрит на её идеальный фасад, а увидит ту бурю, что бушевала внутри.

🩸🩸🩸

— Показ прошел просто безупречно, Джису! — голос Йеджи звенел от избытка чувств. — Передай огромное спасибо своему брату Ёнджуну за то, что вытащил меня туда. Сначала я места себе не находила от неловкости, но он как-то умудрился меня успокоить. — Вот видишь, я же говорила, что тебе понравится! — в трубке послышался задорный смех Джису. — Вы с ним так славно сработались... может, из этого искреннего общения вырастет что-то большее? — Ой, нет-нет, Джису, даже не начинай, — вздохнула Хван. Она поднялась с дивана, чувствуя приятную ломоту в теле, и потянулась всем корпусом. — Отношения – это последнее, что мне сейчас нужно. — Ну ладно-ладно, не ворчи, я шучу! Всё, мне пора бежать, целую... увидимся после выходных! — Джису отключилась так стремительно, что Йеджи не успела даже моргнуть в ответ. Пожав плечами, Йеджи прошла на кухню. Достала из холодильника запотевшую бутылку минеральной воды и, не размениваясь на стаканы, сделала несколько жадных глотков прямо из горлышка. Колючие пузырьки приятно обожгли горло; она слегка поморщилась и тихо поставила бутылку на полку. Внезапно внутри нее поднялась странная, неодолимая волна – острое желание коснуться клавиш. Почти бегом она направилась в гостиную, где в полумраке замер инструмент. Йеджи опустилась на банкетку, чувствуя, как дерево под ней едва заметно прохладно. Она с благоговением откинула крышку и глубоко набрала воздух в легкие, словно перед прыжком в воду. Пальцы, всё еще хранившие прохладу воды, коснулись слоновой кости. В тишине квартиры взорвались первые аккорды. Разум мгновенно отключился, уступая место чистому инстинкту: тело само знало, куда двигаться, а душа наконец-то нашла выход для накопленных за день эмоций. Йеджи и сама не заметила, как под её руками ожила Соната для фортепиано № 29. Знаменитая «Хаммерклавир» – неприступная крепость, которая годами не поддавалась её упорству. Но сегодня музыка лилась из неё свободным, яростным потоком. Перестав контролировать каждое движение, она достигла той самой безупречности, о которой раньше только мечтала. Последний аккорд затих, растворяясь в воздухе. Йеджи замерла, её пальцы мелко дрожали от пережитого напряжения, а дыхание перехватило. Она смотрела на свои руки, не веря, что эта сложнейшая соната покорилась ей после стольких провалов. Это было не просто исполнение – это была гребанная победа над собой.

🩸🩸🩸

Рюджин опрокинула первую рюмку виски. Обжигающая жидкость привычно опалила горло, заставляя её сморщиться и запустить пальцы глубоко в волосы, сжимая их у корней. Взгляд затуманился: антикварная мебель в квартире Хёнджина поплыла, теряя четкие контуры, а силуэт самого друга превратился в неясное темное пятно на фоне тяжелых портьер. — Узнаешь мелодию? — голос Хёнджина прозвучал глухо, он явно проверял степень её трезвости. — Ага... кажется, двадцать девятая Бетховена, — тихо отозвалась Рюджин, пытаясь сфокусировать взгляд на пространстве перед собой. — «Хаммерклавир». Обожаю её. — Кого именно? — с легкой усмешкой уточнил он. — Не кого, а что. Сонату, — недовольно фыркнула она, раздражаясь от его проницательности. — Ну, в твоем случае можно сказать и «кого». Ты уже битый час распускаешь нюни о ней, а всё остальное для тебя стало второстепенным. Клянусь, сколько мы знакомы, я впервые вижу тебя в таком раздрае. Рюджин тяжело вздохнула и опустила взор на опустошенную рюмку. На дне всё еще дрожали одинокие капли виски, странным образом напоминая ей саму себя: такая же прозрачная, холодная и бесконечно одинокая. Её «я», годами выстраиваемое из камня и льда, медленно давало трещины. Как иронично. Вспышки камер, восторженные крики толпы, заголовки газет о «гениальном дизайнере» – всё это было лишь ослепительным светом, за которым скрывалась пустота. Прямо сейчас «великая Шин Рюджин» сидела в полумраке, рассматривала остатки алкоголя и слушала сонату, которую поставил добродушный Хёнджин, пытаясь склеить её разбитую душу. — Что ты планируешь со всем этим делать? — после затянувшейся паузы спросил Хёнджин. — Ты же не собираешься до конца своих дней изводить Йеджи и себя этими метаниями? — Не знаю. Ничего не идет в голову, — Рюджин закрыла лицо ладонями, чувствуя, как горят щеки. — Почему именно этот человек? Меня буквально швыряет от ледяной неприязни до безумных всплесков положительных эмоций. — Я же говорил тебе, Рюджин... — он поджал губы, глядя на неё с плохо скрываемым сочувствием. — Но как это вообще возможно?! — она резко отняла руки от лица, и её глаза на мгновение хищно блеснули. — Как мы, вампиры, высшие существа, можем чувствовать что-то настолько приземленное к простым смертным? К людям? — Если это случилось, значит, так тому и быть. Тебе пора смириться и заглянуть правде в глаза. И эй, — он скрестил руки на груди, приняв строгий вид, — Если продолжишь так растекаться, никогда не соберешь себя в единое целое. И перестань вливать в себя виски, будто ты бессмертная. Учти, даже у вампиров бывает цирроз печени, хоть это и редкость. Рюджин медленно кивнула, отодвигая от себя бутылку и злосчастную рюмку. Хёнджин был прав, пора было перестать бежать от очевидного. — Я постараюсь, — едва слышно произнесла она, глядя ему в глаза. — Спасибо тебе. Правда.

🩸🩸🩸

За окном медленно догорал вечерний Милан, окрашивая крыши в оттенки меди и индиго. Минхо сидел у окна, отломив кусочек мягкой булочки, покрытой тонким, почти прозрачным слоем малинового джема. Рядом, выпуская ленивые завитки пара, стояла чашка. Сегодня он решил изменить своим привычкам и попробовать карамельный Tess – аромат жженого сахара и тепла уже заполнил уютный уголок. Наконец, он сделал тот самый долгожданный первый глоток. Горячая жидкость мягко коснулась губ, и вкус карамели мгновенно растекся по языку, пробуждая рецепторы. На губах Минхо заиграла едва заметная, довольная улыбка – маленькое личное торжество вкуса. Плавным, ленивым движением он потянулся к телефону. Пара нажатий – и комнату заполнили первые аккорды любимого плейлиста, окончательно отсекая внешний шум мира. Этот вечер принадлежал только ему. Минхо часто ловил себя на мысли: почему люди так панически боятся одиночества, считая его суровым приговором? Для него же это было священное время – редкая возможность перебрать по крупицам всё, что копилось в душе месяцами, а то и долгими годами. Одиночество никогда не тяготило его; оно было его старым, верным другом. Возможно, корни этой привязанности уходили в детство. В начальной школе он был «тенью» – ребенком, которого не замечали сверстники и не воспринимали всерьез взрослые. Внутри него уже тогда рождались целые галактики, но выразить их было некому. Он пытался доверять свои мысли бумаге, создавая персонажей и целые вселенные, но слова казались слишком тесными. Тогда он просто позволил себе фантазировать без границ. Минхо был безупречным мечтателем. Ночные часы превращались в своеобразную русскую рулетку: он ложился в постель и начинал прокручивать в голове фальшивые сценарии несбывшихся встреч и диалогов. Либо этот поток фантазий мягко убаюкивал его, либо он до самого рассвета шлифовал каждую деталь вымышленного мира, забыв о сне. Эта привычка стала его внутренним каркасом, той частью личности, которая не давала ему развалиться на части под давлением реальности. Он и не заметил, как допил чай и съел последний кусочек булочки. Внутри разлилось странное, почти забытое чувство абсолютного покоя. Минхо вдруг осознал с кристальной четкостью: он больше не зависит от чужих взглядов и присутствия. Он сам себе целый мир.

🩸🩸🩸

Рюджин вышла из кофейни, окутанная прохладой миланской ночи и сиянием далеких, бесстрастных звезд. В руках она сжимала бумажный стаканчик с латте – соленая карамель, её маленькая постыдная тайна. Никто, даже проницательный Хёнджин, не знал об этом пристрастии. Все были свято уверены, что она, как и полагается истинному вампиру, предпочитает горький двойной эспрессо или черный, как сама ночь, американо. Хёнджин до сих пор верил в её выдуманную непереносимость лактозы, а Рюджин лишь молча поддерживала этот миф. На самом деле, мягкий вкус латте обладал почти магической силой – он заставлял её вечно натянутое, как струна, тело расслабляться вопреки законам её природы. Она опустилась за свободный столик на улице. Вокруг пульсировал город: мимо лениво прогуливались влюбленные пары, а кто-то, напротив, нелепо спешил, скрываясь в тени переулков. Впервые за долгое время Рюджин не чувствовала пульсирующей жажды. Тягучая алая кровь в её мыслях сегодня уступила место сливочной нежности напитка. Слой молочной пены казался ей невесомым облаком, которое на мгновение возвращало её в мир живых. «Жить в вечном напряжении — это безумие», — думала она, делая осторожный глоток. Иногда просто жизненно необходимо спуститься со своего ледяного пьедестала на грешную землю. Память – пиздец коварная вещь. Глядя в темный асфальт, Рюджин неосознанно провалилась в лабиринты собственного детства. Почему родители всегда смотрели на неё как на досадную обязанность? Как на проект, который должен быть выполнен безупречно, но без души? Минуты текли, а она замерла, забыв даже моргать. Перед глазами, словно старая кинопленка, крутились кадры: холодные, оценивающие взгляды матери и пренебрежительные фырканья отца. Каждому ребенку нужна хотя бы капля искренней любви, чтобы в зрелости его разум не превратился в выжженную пустыню. Рюджин судорожно вздохнула и резко вскинула голову к небу. Этот жест помогал удержать подступающие слезы, не давая им пролиться на виду у случайных прохожих. Она знала себя слишком хорошо: этот ледяной, строгий фасад, который она так тщательно выстраивала десятилетиями, рано или поздно даст трещину. Она знала, что наступит момент, когда она сорвется в истерику, захлебываясь рыданиями, смывая всю свою напускную невозмутимость. Но не сегодня. Только не под этим безучастным светом звезд.

🩸🩸🩸

«Шин Рюджин и вправду чокнутая, но, кажется, я тоже скоро сойду с ума из-за неё. Невыносимо видеть её каждый раз – и всё равно это присутствие становится до боли желанным».

Йеджи вывела последнюю букву и с тихим стуком отложила ручку в сторону. Металлический корпус инструмента еще хранил тепло её пальцев, но слова на бумаге уже казались чужими, слишком откровенными. Она медленно выдохнула, чувствуя, как внутри ворочается тяжелый ком невысказанных мыслей. Весь месяц она пыталась прийти к какому-то здравому выводу, выстроить логическую цепочку, которая принесла бы покой, но разум раз за разом пасовал перед хаосом чувств. В голове всплыл непрошеный вопрос: а всегда ли истина должна быть человеку по душе? Возможно, правильный ответ – это не тот, что дарит облегчение, а тот, что обжигает правдой. Йеджи потянулась к чашке. Сделав небольшой глоток густого горячего шоколада, она ощутила на языке обволакивающую сладость, которая на мгновение притупила внутреннюю тревогу. Её взгляд устремился в окно. Там, в чернильной темноте ночи, не было ни души. Пустые улицы, безмолвные фасады домов – мертвенная тишина, в которой эхом отзывались события прошлого. Ей казалось, что весь тот безумный хаос происходил буквально вчера, что воздух до сих пор вибрирует от напряжения тех встреч. Но календарь безжалостно напоминал: прошел целый месяц. Тридцать дней тишины, которая на самом деле была громче любого крика.