Squirvus

— Проснись, ну же, давай, — шептал Хёнджин из темноты, тормоша Джисона за плечи. — Не говори мне, что ты сдох и бросил меня тут одного. Джисон разлепил глаза и попытался убрать с себя руки Хёнджина, но спросонья координация была не очень, и он попал Хёнджину в глаз. — Ай, — зашипел тот, — ты жив, жив, кусок говна. Почему тогда… — Почему что? — Джисон приподнялся на локтях, смахивая с глаз сон. — Почему воняешь так, как будто сдох уже давно? Иди помойся, дышать невозможно. Сейчас Минхо проснется и прикончит кого-нибудь, скорее всего меня. Джисон принюхался и ничего не почувствовал. Он ел корм со всеми добавками и подавителями хотя бы раз в день, правда, вчера Минхо накормил его обычной едой. Пока он был в отключке, ему, скорее всего, ставили капельницы. Хотя он не уверен. Все было как обычно, правда, тело ломило, как будто каждый сустав выворачивало наизнанку. Хёнджин начал выталкивать его из клетки, по-смешному морща нос. Джисон приподнялся, на ощупь вылез — и внезапно уперся в Минхо. Даже в темноте было видно, как его глаза горят. — Белка, — голос Минхо был низким, хриплым, каким-то чужим. — Почему ты так пахнешь? Как? Как он пах? Его запах пробился? Стапелия? Минхо рванул футболку Джисона с шеи и ключиц, шумно втягивая носом воздух. Хёнджин тут же сморщился, соскочил с места и сдерживая рвотные позывы выбежал из комнаты. Джисон замер. Все внутри сжалось от страха. Сейчас его выгонят. Сейчас Минхо поймет, что омега пахнет тухлым мясом, и вышвырнет его, продаст, отдаст обратно в магазин, в клетку, в никуда. Но Минхо придвинулся ближе, и его пальцы, горячие, дрожащие, скользнули по шее Джисона, по метке, по ключицам. Он снова втянул носом воздух, и его веки опустились, будто он пробовал что-то на вкус и не мог насытиться. — Это так… — Минхо не договорил. Он вдруг схватил Джисона за плечи, развернул и толкнул обратно в клетку. Сам залез следом, и в тесном пространстве их тела прижались друг к другу, горячие, липкие от пота. — Господин? — голос Джисона дрогнул. — Господин, что… — Лежи, — приказал Минхо, и в голосе его не было злости. Только что-то глухое, животное, что заставляло его руки дрожать. Он уложил Джисона на лежанку, пальцы уже тянулись к поясу штанов, стягивая их. Джисон послушно расслабился, насколько мог, хотя это было странно — лежать под хозяином, который смотрел на него не сверху вниз, а зачем-то опускался ниже, скользя лицом по его телу. В темноте лица Минхо было не разглядеть. Только дыхание — горячее, прерывистое, оно обжигало кожу. Минхо вел носом от шеи, задерживаясь на впадинке между ключицами, спускаясь ниже, к груди. Там он замер на секунду, будто вбирая в себя запах, и двинулся дальше — по животу, по впалым бокам, по бедрам. Джисон заерзал. Он чувствовал, как внутри, внизу живота, разгорается жар, как член наливается кровью. Он хотел остановиться, сжаться, но тело не слушалось. Пальцы Минхо скользнули по внутренней стороне бедра, раздвигая, и Джисон почувствовал, как горячая влага начинает предательски сочиться из него. — Господин, — прошептал он, голос сорвался. Минхо не ответил. Его палец провел по влажнеющему входу, медленно, изучающе, просунулся чуть глубже, и Джисон выдохнул, не в силах сдержать звук. Минхо приподнял его бедра, устраивая удобнее, и Джисон почувствовал, как ноги закидывают ему на плечи. А потом язык прошелся по щели. Джисон задохнулся. Мир перевернулся, разлетелся на миллион осколков, и единственное, что осталось, — это горячее, влажное прикосновение, которое проникало в него, вылизывало, вбирало. Он заизвивался, вцепившись пальцами в лежанку, и не мог понять, хочет он оттолкнуть Минхо или притянуть ближе. Стоны вырывались из груди сами, громкие, отчаянные, они бились о стены клетки, и он не мог их остановить. — Господин, нет, пожалуйста, не надо, — выдохнул он, пытаясь оттолкнуть голову Минхо. — Не так, пожалуйста, не надо, господин… Но Минхо не остановился. Он практически рычал, вылизывая смазку, жадно, с аппетитом, и его язык проникал глубже, и Джисон чувствовал, как внутри все сжимается, пульсирует, как оргазм подступает неумолимо. — Почему ты так пахнешь? — пыхтел Минхо, отрываясь на секунду, и голос его был низким, сбивчивым, — Белка, отвечай? Но Джисон мог только стонать. Слова не шли, мысли рассыпались, и единственное, что он понимал, — это что Минхо, его хозяин, альфа, тот, кто должен брать, а не отдавать, сейчас делает с ним то, чего не должен был делать никогда. Это было неправильно. Унизительно. Не по статусу. Альфы не опускаются так низко. Альфы не лижут омег. Альфы не… Язык вошел снова, и Джисон закричал, выгибаясь, чувствуя, как оргазм накрывает его с головой, как тело сжимается, пульсирует, как влага заливает и бедра и живот, а Минхо пьет ее, не отрываясь, пока спазмы не затихают. Он лежал, тяжело дыша, чувствуя, как все тело дрожит, как внизу живота все еще пульсирует сладкая, тягучая боль. Минхо поднял голову, и в темноте его глаза горели — дико, голодно, нечеловечески. — Почему ты пахнешь не так, как раньше? — спросил он, и голос его был хриплым, чужим. Джисон не знал, что ответить. Он только смотрел на своего хозяина, который стоял перед ним на коленях, с мокрым подбородком, с горящими глазами, и чувствовал, как внутри, под слоями страха и стыда, прорастает что-то новое. Что-то, что не должно было прорастать никогда. — Я не знаю, господин, — прошептал он. — Омега не знает. Минхо смотрел на него долгую, тяжелую секунду. Потом вдруг наклонился, уткнулся лицом в шею Джисона, в метку, и замер. Его дыхание было горячим, неровным, и Джисон чувствовал, как альфа дрожит. — Не смей пахнуть иначе, — прошептал Минхо, а в голосе сквозила плохо скрываемая мольба. — Понял? Не смей. Джисон лежал, чувствуя тяжесть тела хозяина на себе, и не понимал, что происходит. Его запах. Тот самый запах, из-за которого от него отказывались, который считали браком, который заставлял продавцов морщить носы. Он не знал, что это значит. Но когда Минхо поднял голову и посмотрел на него, в его глазах не было ни отвращения, ни злости. Только что-то темное, горячее, от чего у Джисона перехватывало дыхание. — Спи, — сказал Минхо, и его голос был хриплым, но спокойным. — Завтра разберемся. Он выбрался из клетки, и Джисон слышал, как он прошел к кровати, как лег, как затих.

⛓️⛓️⛓️

Хёнджин вернулся только под утро. Джисон слышал, как он прокрался в комнату, замер у клетки, принюхиваясь, и тихо, едва слышно выдохнул: — Чтоб я сдох, если это не течка. Джисон вздрогнул. Течка? Нет, нет, нет. Только не это. — Слышишь меня? — Хёнджин опустился на корточки перед клеткой, и в свете, пробивающемся из окна, его лицо было бледным, испуганным. — Слезь с лежанки. Всю промочил. Джисон приподнялся и почувствовал, как что-то теплое, липкое снова течет по бедрам. — Нет, — прошептал он. — Не может быть. Мне сказали… — Видимо, метка перебила, — Хёнджин говорил тихо, быстро, оглядываясь на дверь. — Или дозу сбавили, пока ты в отключке лежал. Или… не знаю. Но это течка, Белка. Ты течешь, как… Он не договорил. На кровати заворочался Минхо. Джисон замер, чувствуя, как сердце ухает куда-то вниз. Течка. У него течка. У него никогда не было течки — подавители включали еще в питомнике, и с тех пор его тело не знало этого. Он не знал, что делать, как себя вести, что будет, если… Минхо сел на кровати. — Белка, — голос его был низким, хриплым, совсем не сонным. — Иди сюда. — Господин, — Джисон вжался спиной в прутья клетки, чувствуя, как смазка течет по бедрам, как все тело горит, как где-то глубоко внутри разгорается жар, который он не мог контролировать. — Омега… омега не может… Минхо подошел к клетке. Его лицо было напряжено, челюсти сжаты, и в глазах горело то самое темное, голодное, что Джисон видел ночью. — Выходи, — сказал он, и в голосе его не было приказа. Только тяжелое, сбивчивое дыхание. — Выходи, Белка. Джисон выполз. Ноги не слушались, колени подкашивались, и он рухнул на пол, чувствуя, как все тело требует, умоляет, выгибается навстречу чему-то, или кому-то Минхо наклонился, подхватил его под мышки, поставил на ноги, и Джисон повис на нем, чувствуя, как тело альфы напряжено, как его дыхание обжигает шею. — Шлюшка, — бросил Минхо, не оборачиваясь. — Вон. Хёнджин вылетел из комнаты быстрее, чем Джисон успел моргнуть. Дверь захлопнулась, и они остались вдвоем. Минхо толкнул его на кровать. Джисон упал на спину, и простыни тут же намокли под ним, впитывая смазку, которая текла из него не переставая. Минхо навис сверху, и в полумраке его лицо было почти звериным — расширенные зрачки, раздутые ноздри, губы приоткрыты, и он дышал так, будто только что пробежал марафон. — Господин, — прошептал Джисон, и голос его сорвался на стон, когда Минхо провел носом по его шее, втягивая запах. — Господин, простите, омега не знает, почему… — Заткнись, — выдохнул Минхо. — Заткнись, Белка. Он рванул штаны, и Джисон остался голым, распластанным на мокрых простынях. Минхо смотрел на него — на растекающуюся смазку, на набухший, пульсирующий член, на приоткрытый, влажный вход — и его дыхание становилось все тяжелее. — Почему ты так пахнешь? — спросил он, низким, хриплым, почти жалобным голосом. — Почему я не могу… почему мне хочется… Снова склонился, и его язык коснулся шеи Джисона, спустился к ключицам, к груди, и Джисон застонал, выгибаясь, чувствуя, как каждый дюйм кожи горит там, где проходили губы Минхо. — Господин, — прошептал он, и слезы, неожиданно для себя, потекли по щекам. — Господин, пожалуйста… — Что? — Минхо поднял голову, и в его глазах плескалось что-то темное, горячее. — Что ты хочешь, Белка? Скажи. Джисон не знал, что сказать. Он хотел, чтобы Минхо взял его, вошел, заполнил эту пустоту, которая разрывала его изнутри. Он хотел, чтобы Минхо кончил в него, снова пометил, сделал своим. Он хотел… он хотел, чтобы Минхо снова опустился ниже и сделал с ним то, чего не должен был делать ни один альфа. — Омега не знает, — прошептал он, и голос его сорвался на стон, когда Минхо скользнул языком по его груди, задержался на соске, обвел, втянул в рот. — Омега… омега хочет… Минхо поднял голову, губы припухли, глаза горели. — Хочешь, чтобы я трахнул тебя? — спросил он, и голос его был низким, сбивчивым. — Или хочешь, чтобы я опять… вылизал тебя? Скажи, Белка. Я хочу знать. Джисон зажмурился, чувствуя, как стыд и желание раздирают его на части. Он не мог сказать это. Не мог попросить альфу опуститься ниже, сделать то, что делают только омеги, то, что унизительно, неправильно, постыдно. Но тело говорило громче. Оно выгибалось, текло, умоляло, и когда Минхо провел пальцем по его члену, собрал каплю предэякулята и поднес к губам, Джисон застонал так громко, что сам испугался. — Я хочу, — выдохнул он, и слова вырвались сами, неконтролируемые, запретные. — Я хочу, чтобы вы… чтобы господин… пожалуйста, господин, сделайте это снова. Я знаю, что не должен просить, знаю, что это не по правилам, но я хочу, я очень хочу… Он не договорил. Минхо накрыл его рот поцелуем — грубым, влажным, в котором смешались их вкусы, и Джисон вцепился в его плечи, чувствуя, как язык хозяина проникает в рот, как его руки скользят по бедрам, раздвигая их. — Не смей просить то, что я и так сделаю, — прошептал Минхо, отрываясь от его губ, и в голосе его слышалась хриплая, сбивчивая усмешка. — Не смей, Белка. Он сполз вниз, и Джисон почувствовал, как горячее дыхание касается его члена, как язык проводит по головке, собирая прозрачную влагу. Он застонал, вцепившись в простыни, и когда Минхо взял его в рот, мир взорвался. Это было не так, как с Хёнджином. Минхо сосал жадно, глубоко, его язык обводил головку, спускался ниже, вбирал яйца, и Джисон слышал, как он стонет, будто ему самому было хорошо. Пальцы Минхо скользнули ниже, проникли в него, растягивая, подготавливая, и Джисон извивался, не зная, куда деть руки, куда деть себя, потому что все тело было одним сплошным нервом, и каждый миллиметр требовал прикосновения. — Господин, — выдохнул он, и голос его сорвался на крик, когда Минхо вошел в него тремя пальцами сразу, находя ту самую точку, от которой темнело в глазах. — Господин, пожалуйста, я сейчас… — Нет, — Минхо оторвался от его члена, и его голос был низким, рычащим. — Не сейчас. Я хочу, чтобы ты кончил, когда я буду внутри. Он поднялся, навис сверху, и Джисон почувствовал, как головка члена касается входа — горячая, пульсирующая, она скользнула, и Джисон застонал, выгибаясь, пытаясь насадиться сам. — Не спеши, — выдохнул Минхо, и в голосе его слышалась усмешка, но не злая, а какая-то другая, почти ласковая. — Я же сказал, я сам. Он вошел медленно. Сантиметр за сантиметром, и Джисон чувствовал, как стенки раздвигаются, принимая, как внутри разгорается жар, как каждый миллиметр приносит новую волну удовольствия. Минхо двигался плавно, глубоко, и его лицо было напряжено, глаза закрыты. — Белка, — выдохнул он, когда вошел до конца, и замер. — Белка, ты… ты как… Не дождавшись реакции, начал двигаться — медленно, размеренно, и Джисон чувствовал, как член скользит внутри, как попадает в самую чувствительную точку, как внутри нарастает напряжение, которое вот-вот сорвется. — Можно? — выдохнул он, и голос его был умоляющим. — Господин, можно мне… — Можно, — выдохнул Минхо, и его бедра ускорились. — Можно, Белка. Сегодня можно. Джисон закричал, когда оргазм накрыл его — горячий, долгий, он выгибал тело, сжимал внутренности вокруг члена, и он слышал, как Минхо ругается сквозь зубы, как его движения становятся резче, глубже, как он входит в него снова и снова, и каждое движение приносит новую волну удовольствия. Минхо кончил в него — глубоко, горячо, и Джисон чувствовал, как сперма заливает его изнутри, как смешивается с его собственной, как наполняет его. Минхо упал на него, тяжело дыша, и его лицо уткнулось в шею Джисона, в метку, и Джисон чувствовал, как альфа дрожит, как его сердце бьется где-то рядом, как их дыхание сливается в одно. — Белка, — прошептал Минхо, и голос его был хриплым, сломанным. — Что ты со мной сделал? Если я узнаю, что ты подсыпал мне какие то препараты, то я убью тебя. Слышишь? Джисон не ответил. Он лежал, чувствуя, как член внутри пульсирует, как сперма стекает по бедрам, как все тело дрожит в остаточных спазмах, и не знал, что сказать. Он хотел спросить, почему Минхо сделал это. Почему альфа опустился ниже, сделал то, что не должен был делать никогда. Почему он смотрел на него так, будто Джисон был не вещью, а чем-то другим. Минхо уже спал, уткнувшись лицом в шею Джисона, и его дыхание было ровным, спокойным. Джисон лежал, глядя в потолок, он не знал, что это было. Не знал, что будет завтра. Но когда в комнате начало светать, он позволил себе закрыть глаза и провалиться в сон, унося с собой тепло чужого тела и запретную, глупую надежду, что, может быть, это не кончится завтра. Проснулся от того, что кто-то гладил его по волосам. Сначала он не понял, где находится. Тело было тяжёлым, чужим, внутри пульсировало тупое, сытое тепло, а между ног всё ещё было влажно и липко. Он лежал на кровати — на кровати хозяина, — укрытый одеялом, и чьи-то пальцы перебирали его спутанные волосы, осторожно, почти невесомо. — Проснулся? Голос Минхо был хриплым, сонным, но в нём не было привычной ленивой насмешки. Джисон открыл глаза — Минхо лежал рядом, подперев голову рукой, и смотрел на него странным, тяжёлым взглядом. В полумраке комнаты его лицо было спокойным, почти расслабленным, но в глазах горело что-то, от чего у Джисона перехватывало дыхание. — Господин… — начал он, и голос его сорвался, когда он попытался приподняться. Всё тело отозвалось тупой, ноющей болью. Низ живота ныл, поясница затекла, а между ног всё было мокрым, липким. — Лежи, — сказал Минхо, и его рука легла на плечо Джисона, прижимая обратно к подушке. — Не дёргайся. Джисон послушно замер, чувствуя, как ладонь Минхо горит на его коже. Ему было стыдно. Стыдно за то, что он позволил себе стонать, просить, кончать. Стыдно за то, что его запах пробился сквозь подавители. Стыдно за то, что он течёт, как шлюха, и не может это остановить. — Простите, господин, — прошептал он, отводя глаза. — Омега не знает, почему… омега не хотел… — Заткнись уже, — перебил Минхо. — Ты за что извиняться собрался? За то, что… — он запнулся, провёл рукой по лицу, и Джисон заметил, что его пальцы дрожат. — За то, что получил удовольствие обслуживая меня? Джисон молчал, не зная, что ответить. Он не понимал, что происходит. Вчера Минхо лизал его, сосал, кончил в него, а теперь лежал рядом и смотрел так, будто сам не понимал, что натворил. — Ты пахнешь, — сказал Минхо, и голос его стал ниже. Он придвинулся ближе, и Джисон почувствовал, как его ноздри раздуваются, втягивая воздух. — Ты пахнешь так, что я… — он замолчал, и его пальцы вцепились в одеяло. — Ты пахнешь как смерть, а я не могу остановиться, не могу насытиться. Он наклонился, и его лицо уткнулось в шею Джисона, в метку, и Джисон почувствовал, как горячее дыхание обжигает кожу. Минхо втягивал запах, жадно, глубоко, и его тело напряглось, прижимаясь к Джисону. — Господин, — прошептал Джисон, чувствуя, как внутри снова разгорается жар. — Господин, что с вами? — Не знаю, — выдохнул Минхо, и в голосе его слышалось что-то отчаянное. — Не знаю, Белка. Я просыпаюсь, и всё, что я хочу, — это чувствовать тебя. Твой запах. Твой вкус. Я не могу… Он провёл носом по шее Джисона, спустился к ключицам, и Джисон застонал, не в силах сдержаться. Его тело откликалось мгновенно — член набух, смазка потекла с новой силой, и он чувствовал, как простыни под ним становятся мокрыми. — Это из-за течки, — прошептал он, и голос его сорвался на стон, когда язык Минхо коснулся соска. — Господин, это из-за течки, ваше тело реагирует на запах омеги, это… — Заткнись, — повторил Минхо, и в голосе его появилась хриплая, сбивчивая злость. — Заткнись, Белка. Я знаю, что такое течка. Я в школу хожу. Но это не… это не так. Он поднял голову, и Джисон увидел его глаза — тёмные, расширенные, в них плескалось что-то, чего он не мог прочитать. Не только желание. Что-то другое, тяжёлое, почти испуганное. — Ты пахнешь не так, как другие омеги, — сказал Минхо, и голос его дрогнул. — Ты пахнешь так, будто… будто я должен быть только твоим. Джисон замер. Слова Минхо падали в него, как камни в воду, и он не знал, что с ними делать. Только твоим. Это невозможно. Альфа не может быть чьим-то. Альфа — тот, кто владеет. Тот, кто берёт. Тот, кто… — Господин, — прошептал он, и слезы, неожиданно для себя, потекли по щекам. — Господин, вы не должны так говорить. Вы — альфа. Вы — хозяин. А омега — вещь. Омега не может… — Я сказал, заткнись! — Минхо ударил кулаком в подушку рядом с его головой, и Джисон вздрогнул, зажмурившись. Но удара не последовало. Только тяжелое, сбивчивое дыхание и пальцы, которые вцепились в его плечо, сжимая, почти до боли. — Не смей называть себя вещью. Не сейчас. Не после того, как… Он не договорил. Наклонился и поцеловал Джисона — грубо, жадно, вкладывая в этот поцелуй всю свою растерянность, всё то, что не мог сказать словами. Джисон отвечал, не в силах сопротивляться, чувствуя, как язык Минхо проникает в его рот, как его руки скользят по спине, прижимая ближе. Они целовались долго, и Джисон чувствовал, как внутри нарастает жар, как тело требует продолжения, как смазка течёт по бедрам, заливая простыни. Минхо оторвался от его губ, тяжело дыша, и его глаза горели. — Я хочу тебя, — сказал он, и голос его был низким, хриплым. — Я хочу тебя снова. И я не знаю, это из-за течки или… или из-за того, что ты — это ты. Но я хочу. Джисон смотрел на него, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Он не знал, что ответить. Он не знал, правильно ли это, что альфа говорит такие слова, что смотрит так, будто Джисон — не вещь, а что-то большее. Но когда Минхо снова наклонился к нему, он обнял его за плечи, притягивая ближе, и прошептал: — Тогда возьмите меня, господин. Это было неправильно. Это было запретно. Но когда Минхо вошёл в него — медленно, глубоко, глядя прямо в глаза, — Джисон почувствовал, как что-то внутри него переворачивается, ломается, перестраивается. Он кончил почти сразу, сжимаясь вокруг члена, и Минхо застонал, ускоряясь, вбиваясь в него снова и снова, пока мир не взорвался белым светом. Они лежали в тишине, тяжело дыша, и Джисон прижался к нему, чувствуя, как бьётся его сердце, и позволял себе верить, что, может быть, этот запах, который всегда считали проклятием, на самом деле просто ждал своего альфу.