Чистокровный состав (почти)

Проходит два месяца, и самое странное в этом оказывается не то, как быстро летит время, а то, как быстро человек может привыкнуть к счастью, если оно приходит не фейерверком, не каким-то одним ослепительным признанием, не драматической точкой, после которой жизнь вдруг делится на «до» и «после», а постепенно, через чужую кружку на кухне, через ладонь на колене, через привычку искать один и тот же взгляд в комнате и каждый раз его находить, через тихое «я принёс тебе чай», через чужой пиджак на плечах, через то, что кто-то начинает заранее знать, в какой день тебе лучше не задавать лишних вопросов, а просто посадить рядом с собой и дать выдохнуть, и Гермиона в какой-то момент ловит себя на том, что больше не отсчитывает дни от того вечера в клубе, не возвращается мысленно к кухне, к тому разговору, к их первому настоящему свиданию, не проверяет больше внутри себя, не исчезло ли это всё, не было ли это вспышкой, случайностью, временным помрачением двух упрямых людей, потому что случайности не держатся так, не становятся бытом, не обрастают деталями, не превращаются в устойчивое, тёплое, почти удивительно естественное «мы», которое сначала замечают все вокруг, а уже потом — они сами. Сначала это действительно замечают другие, конечно, и с той смесью раздражения, восторга и нездорового исследовательского интереса, на которую способны только люди, слишком долго наблюдавшие, как двое невозможных человека мучают друг друга вместо того, чтобы просто уже наконец начать встречаться, потому что одно дело — поцелуи, клубы, сцены, ревность и эффектные выходы, а совсем другое — та бытовая, почти неприлично милая близость, которая появляется между людьми, когда они действительно становятся друг другу своими, и именно это теперь происходит у них на глазах каждый день, во всех самых обычных местах: в гостиной, на кухне, за завтраком, по дороге на пары, в аудиториях, в коридорах, в общем доме кампуса, который за эти месяцы как будто сам привык к тому, что Гермиона почти всегда где-то рядом с Драко, а Драко почти всегда уже заранее знает, где именно она сейчас появится, с каким выражением лица, с какой книгой под мышкой, с какой степенью сонности и в каком настроении. По утрам кухня и гостиная давно превращаются не просто в место, где все сонно ищут кофеин, хлеб и остатки достоинства, а в полноценную сцену для коллективного наблюдения за тем, как два человека, которые ещё несколько месяцев назад могли взаимодействовать только через язвительность, подколы и эмоциональное членовредительство, теперь абсолютно спокойно существуют рядом так, будто иначе и быть не может, и хуже всего для Пенси и Блейза оказывается именно то, что это даже не пафосно, не картинно, не «смотрите, мы счастливы», а как раз наоборот — слишком естественно, слишком привычно, слишком похоже на давно сложившийся порядок вещей, как будто Гермиона всегда должна была появляться на кухне, сонно целовать Драко в губы и садиться к нему на колени, а он всегда должен был одной рукой удерживать кружку, другой — придерживать её за талию, а глазами при этом дочитывать статью так, будто вообще ничего особенного не происходит. Гермиона спускается утром на кухню ещё чуть сонная, в мягком свитере, который стабильно сползает с одного плеча, с собранными кое-как волосами и тем выражением лица, в котором ещё слишком мало социальной адаптации и слишком много честного утреннего существования, и даже не осматривает комнату, потому что ей уже не нужно искать — Драко всегда либо за столом, либо у окна, либо у кофемашины, и она просто подходит к нему, наклоняется, коротко целует в губы, как будто делает это уже сто лет, а потом совершенно спокойно садится к нему на колени, как будто это тоже давно стало одним из базовых законов мироздания, и в этот момент Пенси, которая вообще-то считает себя женщиной с крепкой психикой, каждый раз закатывает глаза так сильно, будто пытается увидеть собственный мозг. — Нет, — говорит она в такие моменты, глядя в чашку с тем видом, с каким люди обычно смотрят в бездну, — нет, я не могу завтракать в атмосфере такой чудовищной эмоциональной устроенности. — Ты можешь, — невозмутимо отвечает Блейз, намазывая тост так аккуратно, будто участвует не в завтраке, а в хирургической операции, — просто ты завидуешь. — Я не завидую, — отрезает она. — Я эстетически страдаю. — Это и есть зависть в дорогой упаковке, — лениво замечает Драко, не отрывая взгляда от газеты, хотя одной рукой уже автоматически придерживает Гермиону за талию так, будто даже не замечает, что делает это, и вот именно это, это проклятое отсутствие усилия, и доводит всех до нервного срыва сильнее всего. — Видите? — с трагическим достоинством продолжает Пенси. — Он уже разговаривает как счастливый мужчина, который считает, что имеет право на мнение. — А он и раньше так разговаривал, — замечает Тео, появляясь на кухне с таким лицом, будто жизнь опять что-то недодала ему драматургически, — просто раньше его хотелось ударить, а теперь почему-то хочется сфотографировать и отправить в рамочку. — С подписью “редкий вид, замечен в естественной среде обитания”, — подхватывает Блейз. — И мелким шрифтом: “обычно агрессивен, но иногда позволяет гладить себя своей девушке”, — добавляет Пенси. На этом месте Гермиона, которая уже устроилась у Драко на коленях и пьёт чай из его кружки, даже не поднимая своей, начинает смеяться, а Драко, не меняясь в лице, только чуть сильнее прижимает её к себе и сухо произносит: — Удивительно, как быстро люди начинают злоупотреблять чужим счастьем. — Нет, — говорит Пенси. — Мы не злоупотребляем. Мы фиксируем материал. И хуже всего для всех присутствующих то, что Гермиона с Драко даже не пытаются быть «милыми», не разыгрывают это, не наслаждаются реакцией окружающих специально, они просто действительно уже живут в этом режиме — в режиме, где он без слов передвигает к ней сахарницу ещё до того, как она вспоминает, что не добавила сахар, где она машинально поправляет ему ворот рубашки, не прерывая разговора, где он уже знает, в какой момент у неё усталый взгляд означает «я сейчас ещё держусь, но уже на последнем заряде», а она по одному только тому, как он ставит чашку на стол, понимает, что у него был тяжёлый день и ему сейчас лучше не задавать лишних вопросов первые десять минут. Иногда это проявляется в совсем смешных мелочах, и именно в них, пожалуй, счастье видно сильнее всего: Гермиона однажды спускается утром босиком, останавливается в дверях кухни, смотрит на всех с абсолютно пустым лицом человека, у которого мозг включится не раньше, чем через пятнадцать минут, и Драко, даже не поворачиваясь полностью, просто подвигает к её обычному месту кружку с чаем и тарелку с уже намазанным тостом, а она, не говоря ни слова, подходит, целует его в висок и садится рядом так, будто это не забота, а ритуал, давно закреплённый внутренним уставом дома. Или наоборот: он возвращается с тяжёлого дня позже обычного, заходит в гостиную с тем самым выражением лица, которое всем остальным ещё ни о чём не говорит, но Гермиона уже поднимает глаза от книги, видит, как он снимает пальто — на две секунды медленнее, чем обычно, и даже не спрашивает «что случилось?», просто сдвигается на диване, освобождая ему место, и через минуту он уже сидит рядом, а она молча вкладывает свою ладонь в его, и этого, оказывается, хватает, чтобы он впервые за день нормально выдохнул. Однажды Пенси наблюдает за этим, молчит секунд пятнадцать, а потом поворачивается к Блейзу и с искренним отвращением к собственной чувствительности говорит: — Я не хочу это признавать, но, кажется, это действительно любовь. — Не драматизируй, — отвечает Блейз. — Это пока ещё бытовая зависимость с элементами тактильного рабства. — У тебя просто нет смелости назвать вещи своими именами. — У меня есть смелость не завтракать с этими двумя без алкоголя. А ещё есть вечера, когда они всей компанией сидят в гостиной, кто-то читает, кто-то спорит, Тео, разумеется, пытается раздражать всех по очереди, Пенси лежит поперёк кресла с таким видом, будто платит за аренду самого воздуха, и в какой-то момент Гермиона просто встаёт со своего места, подходит к Драко, который сидит с книгой, и без всяких слов забирается к нему под бок, устраивается щекой у него на плече и начинает читать свою книгу, а он даже не спрашивает, не сдвигается ли ей неудобно, не отвлекается, просто сразу машинально меняет положение руки так, чтобы ей было удобнее, и Блейз на этом месте однажды закрывает лицо ладонью и тихо стонет: — Нет, вы издеваетесь. Вы даже молчите как пара. — А раньше что, молчали как враги? — интересуется Тео. — Раньше они молчали как люди, которые вот-вот кого-нибудь убьют, — отвечает он. — А теперь как люди, которые через полчаса уснут в одном пледе. — Мерзость, — с чувством заключает Пенси. — Абсолютная, чудовищная, приторная мерзость. Продолжайте. Иногда они всё ещё колются, конечно, потому что перестать язвить совсем для них означало бы, наверное, утратить половину личности, и именно это делает всё ещё лучше, потому что нежность между ними не приторная, не бесхарактерная, не «мы теперь только улыбаемся друг другу и светимся», а очень их: Гермиона может, сидя у него на коленях, совершенно спокойно сказать: — Ты знаешь, что у тебя невыносимое лицо, когда ты думаешь, что прав? — То есть почти всегда? — уточняет он. — Поразительно, как ты всё-таки умеешь быть объективным. — Именно поэтому ты и сидишь тут, а не где-нибудь в другом месте. — Самоуверенность — отвратительная черта. — А ты любишь во мне только лучшее. И после этого она закатывает глаза, целует его в уголок рта и слышит, как Пенси за спиной тихо шепчет: — Господи, я сейчас разобью себе голову о стену, просто чтобы не слышать, как это мило. Именно таких моментов у них становится много, и из этих моментов постепенно складывается не роман, не вспышка, не катастрофа, а жизнь — та самая, в которой счастье оказывается не отдельным событием, а чем-то повторяющимся, бытовым, почти смешным в своей простоте, и, может быть, именно поэтому оно и кажется таким настоящим. На парах это, конечно, тоже становится видно слишком хорошо, но не в том смысле, что они вдруг внезапно начинают понимать друг друга — нет, в этом-то как раз ничего нового нет, и, пожалуй, именно это всегда бесило их обоих сильнее всего, потому что даже в те месяцы, когда они ещё стояли по разные стороны собственной гордости, когда любое обсуждение между ними могло закончиться уколом, спором или очередным опасно точным сарказмом, они уже тогда слишком быстро считывали мысль друг друга, слишком легко подхватывали фразу на середине, слишком безошибочно находили слабые места в чужой логике и слишком хорошо чувствовали, где именно другой сейчас ударит, и именно поэтому их интеллектуальные столкновения всегда выглядели не как обычный спор двух сильных студентов, а как что-то почти неприлично точное, почти интимное в своей агрессивной синхронности. Но теперь, когда между ними больше нет этой постоянной необходимости обороняться, когда ни одному из них уже не нужно маскировать интерес колкостью, а притяжение — раздражением, всё это начинает смотреться иначе, и преподаватели, кажется, проходят за эти два месяца примерно один и тот же путь: сначала делают вид, что ничего не замечают, потом замечают слишком много, потом на каком-то этапе устают бороться с реальностью и просто принимают тот факт, что Драко и Гермиона сидят вместе, пишут вместе, читают вместе, обсуждают кейсы вместе и, что хуже всего для всех остальных, делают это так, будто не просто встречаются, а как будто их головы каким-то сомнительным, но очень эффективным способом подключены к одной внутренней сети. Раньше это выглядело как дуэль. Теперь — как очень опасный, слишком красивый вид сотрудничества. Они всё ещё спорят, конечно, потому что не спорить эти двое физически не умеют, и любая слишком гладкая согласованность между ними вообще выглядела бы подозрительно, но теперь в этих спорах нет прежней вражды, нет того скрытого желания победить любой ценой, продавить, уколоть, заставить другого отступить, и от этого всё становится только хуже для окружающих, потому что теперь это звучит как разговор двух людей, которым по-настоящему нравится, как другой думает, которым доставляет почти неприличное удовольствие наблюдать, как чужая мысль разворачивается, уточняется, меняет угол, становится точнее, и иногда аудитория наблюдает не просто обсуждение темы, а что-то почти пугающе цельное: Малфой начинает фразу, Гермиона подхватывает на середине, он уже заранее знает, к чему она ведёт, она ещё не договорила, а он уже кивает, одновременно делая пометку ровно в той точке, где она сейчас поставит акцент, и преподаватель на этом месте обычно зависает на секунду с тем выражением лица, которое бывает у людей, ставших свидетелями слишком хорошо работающей химии, слишком быстро перешедшей из категории «сложные студенты» в категорию «против них хочется запретить совместную работу как нечестное преимущество». Иногда это выглядит почти комично, потому что они сохраняют весь свой фирменный сарказм, но теперь этот сарказм уже не режет, а искрит, как будто между уколами у них встроен какой-то отдельный уровень нежности, доступный только двоим и совершенно невыносимый для свидетелей. На одном из семинаров Гермиона, не поднимая головы от конспекта, сухо замечает: — Малфой, если ты ещё раз назовёшь это «очевидным», я решу, что у тебя словарный запас держится на самоуверенности. — Грейнджер, — так же сухо отвечает он, — если ты ещё раз скажешь «это требует уточнения», я начну брать с тебя деньги за стилистическое занудство. — То есть бесплатно ты меня уже не выносишь? — С некоторых пор — нет. И вся группа в такие моменты обычно замирает на секунду, потому что формально это всё ещё звучит как их обычная перепалка, но в голосах уже нет той прежней жёсткости, там есть что-то гораздо более раздражающее — лёгкость людей, которым слишком хорошо вместе даже тогда, когда они придираются друг к другу по академическим поводам. Бывает и хуже, конечно, потому что теперь у них появились ещё и привычки, которые делают всё происходящее окончательно невыносимым. Гермиона, например, иногда автоматически тянется за его ручкой, даже не спрашивая, и Драко так же автоматически отдаёт её, не отрываясь от текста, а потом через минуту сам забирает у неё лист, потому что она слишком быстро пишет и снова не оставляет полей, и она даже не возмущается, только двигает локтем его локоть чуть в сторону и тихо говорит: — Не порть мою систему. — У тебя нет системы, — отвечает он. — У тебя есть нервный почерк и переоценка собственной структуры. — Зато у меня нет отвратительного мужского стремления всё переписывать заново только потому, что тебе не нравится чужая логика. — Нет, у тебя просто есть я. И на этом месте преподаватель однажды действительно снимает очки, медленно смотрит в пространство и говорит: — Я сейчас сделаю вид, что не услышал ничего из того, что не относится к теме занятия, но, ради уважения к себе, попрошу вас хотя бы делать это тише. Аудитория тогда смеётся, Гермиона закатывает глаза, Драко выглядит так, будто вообще не понимает, в чём проблема, и именно это делает всю сцену ещё хуже, потому что их близость всё чаще проявляется не в чём-то большом, а в мелочах, почти невидимых, но от этого особенно говорящих: он разворачивает к ней книгу нужной страницей ещё до того, как она успевает попросить, она уже знает, в каком месте он сейчас будет не согласен с формулировкой и заранее оставляет в тетради место, он подталкивает к ней кружку с кофе на середине длинного семинара, когда видит, что она начинает тереть висок, она без слов кладёт руку на его запястье под столом, если замечает, что он начинает раздражаться сильнее обычного, и всё это вместе делает их не просто милыми, а пугающе слаженными. Тео однажды, выходя после пары и наблюдая, как Гермиона на ходу спорит с Драко по поводу кейса, а он, уже заранее усмехаясь, поправляет её формулировку, в которой она, конечно, права, но недостаточно элегантно права, смотрит им вслед и говорит Блейзу с выражением философского ужаса: — Это уже не “влюблённые”. Это коллективный разум. Нам всем конец. Блейз, не отрывая взгляда от этой сцены, тяжело вздыхает. — Нет, — отвечает он. — Конец был в тот момент, когда они перестали пытаться друг друга уничтожить и начали друг друга дополнять. Пенси, услышав это, медленно прикладывает руку к груди и с искренним отвращением к происходящему произносит: — Я ненавижу, когда в красивых людях ещё и смысл появляется. Факультатив по танцам за эти два месяца вообще превращается в отдельный жанр, и не только потому, что между ними там всё окончательно перестаёт быть просто «учёбой», а ещё и потому, что сам факультатив давно перестаёт быть их почти камерной, почти приватной историей. Если вначале это было что-то более закрытое, более сосредоточенное именно на них двоих, где внимание неизбежно стекалось к их паре, то постепенно занятия становятся групповыми, с несколькими парами, с общим залом, с преподавателем, который всё ещё пытается делать вид, что руководит процессом, и именно поэтому всё происходящее между Драко и Гермионой начинает смотреться ещё хуже — не потому, что в этом становится меньше личного, а потому, что теперь у этого слишком много свидетелей. И в этом уже есть особый вид издевательства над окружающими, потому что формально все приходят заниматься танцами, держать корпус, слушать счёт, не путаться в шагах, не наступать друг другу на ноги и хотя бы делать вид, что сосредоточены на технике, а на деле половина группы рано или поздно начинает не столько учиться, сколько краем глаза следить за тем, как Малфой и Грейнджер, которые ещё недавно могли устроить эмоциональную дуэль из любого взгляда, теперь существуют в этой телесной близости так естественно, так свободно и так возмутительно красиво, будто именно танец всегда и был их самым честным языком. И, пожалуй, именно групповая форма делает всё ещё смешнее, потому что там, где раньше они могли хотя бы делать вид, что сосредоточены друг на друге исключительно по необходимости, теперь вокруг есть люди, другие пары, паузы, перестроения, общее движение, чужие ошибки, ожидание команды преподавателя — и на этом фоне их слаженность, их телесная привычность друг к другу, то, как он ловит её ещё до того, как она успевает потерять равновесие, как она уже по одному движению его руки понимает, что он сейчас сделает, как они смеются, сбиваются, дурачатся, целуются между связками и всё равно танцуют лучше половины группы, начинает выглядеть почти неприлично. Сначала это раздражает только Пенси, потому что Пенси вообще считает, что подобная степень счастья должна либо облагаться налогом, либо хотя бы сопровождаться предупреждающей табличкой, потом — Тео, который совершенно искренне возмущается тем, что пришёл на факультатив по танцам, а оказался на регулярном показе чужой личной жизни, а потом уже и все остальные начинают понимать, что наблюдают не просто за красивой парой, а за чем-то гораздо более опасным — за двумя людьми, которые в движении, в касании, в ритме и в этом вечном обмене уколами внезапно оказываются слишком правильными друг для друга, и именно поэтому от них уже невозможно отвести взгляд. В начале занятия они ещё делают вид, что действительно настроены работать, и Гермиона даже какое-то время честно пытается сохранять сосредоточенность, слушать преподавателя, держать корпус, следить за шагом, за руками, за линией поворота, но проблема в том, что Драко теперь уже не просто партнёр по танцу, не просто ведущий, не просто человек, который знает, куда поставить ладонь и под каким углом развернуть её тело, а тот самый человек, от которого даже слишком правильное прикосновение ощущается не как техника, а как личная катастрофа. Он встаёт напротив неё, кладёт ладонь ей на талию — как и должен, как положено, как объясняли на первом занятии, — но теперь это уже не прежняя натянутая близость, где каждый сантиметр между ними был отдельной проблемой, а что-то другое, что-то слишком естественное и от этого ещё более опасное, потому что его рука ложится туда с той спокойной уверенностью, с какой ложатся руки только туда, где им уже давно место, и Гермиона ненавидит это ровно настолько же сильно, насколько любит. — Не думай так громко, — тихо говорит он однажды, когда она в очередной раз сбивается не потому, что движение сложное, а потому, что его пальцы на её спине совершенно не способствуют учебной собранности. Она поднимает на него взгляд. — Это вообще-то ты сейчас делаешь невозможным моё профессиональное развитие. — Нет, — отвечает он с абсолютно серьёзным лицом. — Это ты почему-то путаешь танец с остальными своими внутренними кризисами. — Малфой, я тебя предупреждаю. — Я знаю, — кивает он. — Именно поэтому и не останавливаюсь. И дальше, конечно, всё идёт по их привычному прекрасному сценарию, потому что Гермиона сначала делает вид, что настроена работать, потом намеренно наступает ему на ногу, потом делает невинное лицо, потом он с тем самым убийственно спокойным выражением подхватывает её не так, как положено в упражнении, а чуть сильнее, ближе, увереннее, как будто наказывает не за ошибку, а за характер, и прежде чем она успевает возмутиться, просто кружит её чуть быстрее, чем нужно. — Драко! — Что? — спрашивает он так, будто действительно не понимает проблему. — Мы не должны делать это так быстро. — Грейнджер, — ровно произносит он, — ты сейчас говоришь как человек, которому всё слишком нравится и который пытается найти этому техническое оправдание. — Ты отвратителен. — Ты всё ещё здесь. И хуже всего то, что он, конечно, прав, потому что она действительно всё ещё здесь, всё ещё у него в руках, всё ещё смеётся вместо того, чтобы отойти, и вся серьёзность уходит к чёрту уже минуте на десятой, потому что факультатив давно стал для них не про выучить движение, а про то, насколько красиво можно испортить друг другу самоконтроль, оставаясь в рамках приличия ровно настолько, чтобы преподаватель ещё не выгнал их с позором. Иногда они вообще перестают делать вид, что тренируются как все. Пока остальные считают шаги, сбиваются, спорят, кто куда должен поставить ногу, Гермиона и Драко оказываются где-то сбоку, у зеркала или ближе к окну, и там начинается уже их собственная версия танцевального обучения, в которой половина движений на самом деле существует только для того, чтобы он мог снова притянуть её ближе, а она — снова сделать вид, что недовольна. Он любит ловить её в повороте. Не потому, что она правда не удержится — теперь она уже вполне справляется, — а потому, что ему очевидно доставляет удовольствие тот короткий момент, когда её тело на секунду полностью отдаёт ему инерцию, и он этим злоупотребляет без всякого стыда, подхватывает её за талию, разворачивает обратно к себе, иногда слишком резко, иногда слишком близко, иногда так, что она почти врезается в него и на секунду застывает, упираясь ладонями ему в грудь. — Ты нарочно, — шепчет она тогда. — Разумеется, — так же тихо отвечает он. — Это факультатив. — Я знаю. — Мы должны учиться. — Мы и учимся. — Чему именно? Он усмехается так, что ей уже заранее хочется его ударить. — Терпению. Например. Иногда он подхватывает её вообще без предупреждения, когда упражнение предполагает обычный поворот, а он вдруг меняет траекторию, обнимает крепче и заставляет её рассмеяться прямо посреди связки, потому что вместо отработанного шага она вдруг оказывается почти в воздухе, а потом снова на полу, с растрёпанными волосами, сбитым дыханием и выражением лица человека, который искренне собирался оставаться серьёзным, но его очень грубо лишили этого шанса. — Ты невыносим. — Это уже звучит как комплимент, — спокойно замечает он, поправляя прядь волос у неё за ухом так, будто это часть постановки. — Это звучит как официальный диагноз. — Хорошо, — кивает он. — Тогда у тебя хроническая зависимость от источника раздражения. — Я тебя сейчас ударю. — Не на людях, — мягко отвечает он. — У нас же репутация. Их поцелуи на этом факультативе вообще становятся отдельной угрозой общественному порядку, потому что сначала это всего лишь короткие, быстрые, почти вороватые прикосновения — пока преподаватель объясняет что-то другой паре, пока музыка на секунду смолкает, пока все поворачиваются к зеркалу, — просто его губы у её виска, у щеки, короткий поцелуй в уголок рта, её улыбка, его пальцы на её спине, но постепенно всё это, конечно, начинает выходить из-под контроля, потому что один раз она, сбившись в повороте, останавливается слишком близко, смеётся, поднимает на него взгляд, и он целует её так естественно, будто между связкой и поцелуем вообще нет никакой логической разницы. После этого они начинают целоваться между упражнениями так, как будто это тоже часть материала. Не долго. Но слишком часто. И вся группа довольно быстро приходит к выводу, что наблюдать за этим — отдельный вид психологического испытания. Тео однажды, стоя у стены и делая вид, что его вообще-то интересует собственная партнёрша, смотрит, как Драко в очередной раз подхватывает Гермиону, разворачивает, она смеётся, потом зачем-то тычет ему пальцем в грудь, он ловит этот палец, целует кончики её пальцев и тут же целует её саму, и после этого Тео очень искренне говорит: — Нет, я отказываюсь. Это уже не танцевальный факультатив. Это просто очень дорогой и очень раздражающий способ смотреть, как у двух людей есть личная жизнь. — Согласна, — сухо отвечает Пенси. — Я вообще считаю, что если они продолжат в таком же темпе, нам должны начислять компенсацию за моральный ущерб. — Или продавать билеты, — добавляет Блейз. — Хотя нет, билеты я не куплю. Я и так уже здесь против своей воли. Но при всём этом в их танцах появляется не только шутка и флирт, а ещё какая-то почти интимная слаженность, от которой преподаватель однажды действительно замолкает на полфразы и просто смотрит на них так, будто перед ним происходит что-то одновременно прекрасное и крайне раздражающее, потому что Драко ведёт её уже не как просто хороший партнёр, а как человек, который слишком хорошо знает её тело, её реакцию, её скорость, её привычки, а Гермиона отвечает ему не как ученица, старающаяся не ошибиться, а как женщина, которая уже давно считывает его без слов, и в какой-то момент между ними пропадает даже то короткое напряжение, которое раньше всегда было в танце как в пространстве риска. Теперь там вместо риска — доверие. И это, пожалуй, даже опаснее. Иногда они просто дурачатся, совсем уже неприлично, особенно когда занятие подходит к концу и дисциплина умирает коллективно. Он может внезапно потянуть её в центр зала, когда музыка уже не учебная, а какая-то случайная, живая, быстрая, и начать кружить её просто потому, что ему хочется, не по схеме, не по счёту, не по задаче, а потому что она смеётся так, как смеётся только с ним, голову чуть запрокидывая назад, и от этого у него в лице появляется то выражение, которое Гермиона уже научилась узнавать мгновенно — тёплое, открытое, почти мальчишеское, как будто счастье в нём всё-таки сильнее его воспитанной сдержанности. — Ты сейчас уронишь меня, — говорит она сквозь смех, когда он в очередной раз раскручивает её быстрее, чем прилично. — Никогда, — отвечает он сразу. И именно то, как быстро, как спокойно и без тени игры он это говорит, почему-то каждый раз пробирает её сильнее всего. Потому что это уже давно не только про танец. Потом он всё равно притягивает её обратно, уже медленнее, ближе, так, что между ними почти не остаётся воздуха, и на секунду всё это дурачество, весь смех, вся внешняя лёгкость вдруг сжимается в очень тихий, очень тёплый момент, в котором она кладёт ладони ему на плечи, он касается лбом её лба, и им обоим, кажется, уже совершенно всё равно, что вокруг вообще-то ещё люди. — Я всё ещё считаю, что ты пользуешься служебным положением, — шепчет она. — Я всё ещё считаю, что ты продолжаешь приходить сюда добровольно, — шепчет он в ответ. — У меня нет выбора. — Конечно, — говорит он. — Именно поэтому ты сейчас улыбаешься. Она действительно улыбается. И именно это, наверное, и добивает всех окончательно — то, как счастливо они выглядят именно здесь, в движении, в касании, в этой телесной близости, которая больше не пугает их, а стала почти второй речью. Преподаватель в какой-то момент просто закрывает журнал, смотрит на них долгим усталым взглядом и произносит: — Я не знаю, чему именно вы здесь учитесь, но, к сожалению, это явно не совсем моя программа. — Несправедливо, — тут же говорит Тео. — Они, между прочим, демонстрируют отличную динамику партнёрского взаимодействия. — Они демонстрируют то, за что в приличном учебном заведении обычно хотя бы делают замечание, — сухо отвечает преподаватель. — Тогда нам очень повезло с местом, — замечает Блейз. И хуже всего то, что всем действительно уже ясно: для них этот факультатив стал чем-то вроде очень красивой, очень удобной легализации собственного счастья, местом, где им можно стоять слишком близко, касаться слишком открыто, смеяться слишком свободно, и всё это формально ещё можно называть «занятием». И, может быть, именно поэтому они оба так его любят.

***

И только к концу этих двух месяцев до всех наконец начинает доходить одна простая, неприятная и очень взрослая вещь: обучение подходит к концу. Не когда-нибудь потом. Не в абстрактном «скоро». А по-настоящему. Последние недели уже начинают чувствоваться даже в мелочах — в расписании, в словах преподавателей, в том, как часто звучит «финальный модуль», «последняя практика», «итоговая встреча», и от этого в доме появляется какое-то странное общее настроение, не грустное пока, но уже внимательное, как будто все разом начинают понимать, что этот период их жизни, каким бы шумным, безумным, насыщенным и местами совершенно невыносимым он ни был, всё-таки заканчивается. И, возможно, именно поэтому однажды вечером разговор в гостиной вдруг совершенно естественно съезжает не на очередную глупость Тео, не на Пенсино эстетическое недовольство миром и не на Блейзово ленивое презрение ко всему живому, а на очень простой вопрос: — Так, — говорит Пенси, убирая ноги с дивана и оглядывая всех с тем видом, который всегда означает, что сейчас будет организационное насилие, — прежде чем мы все разъедемся и начнём делать вид, что умеем жить взрослыми жизнями, я хочу напомнить, что у нас вообще-то есть последний шанс нормально отдохнуть. — Наконец-то, — немедленно оживает Тео. — Хоть одна здравая мысль за вечер. — Она была здравая ровно до того момента, как ты её поддержал, — сухо замечает Блейз. — Я всё равно считаю, что мы обязаны куда-нибудь уехать, — продолжает Пенси, полностью его игнорируя. — Не на день, не на пикник, не на “посидим в соседнем городе и сделаем вид, что это приключение”, а нормально. Красиво. С домом. С природой. С едой. С алкоголем. С пледами. С возможностью никого не видеть. — Ты сейчас описала не отдых, а свою истинную форму правления, — замечает Дафна. — И она была бы прекрасна, — с достоинством отвечает Пенси. Тео уже ходит по комнате так, будто вопрос решён, осталось только дать ему возможность драматически выбрать направление. — Только не море, — заявляет он. — Если вы скажете “поедем к морю”, я умру от банальности. — Зимой к морю едут только люди с тяжёлой судьбой и сомнительным вкусом, — лениво отвечает Блейз. — Значит, не море, — кивает Пенси. — Что тогда? И вот тут начинается, конечно, тот самый коллективный хаос, в котором все одновременно хотят отдыха, но по-разному представляют, как именно должен выглядеть их идеальный “последний выдох перед взрослой жизнью”. Тео требует эффектный пейзаж и повод красиво страдать у окна. Пенси требует дом, камин, вино и идеальный свет для существования. Блейз требует, чтобы всё это не превратилось в катастрофу с плохо выбранными матрасами и дешёвой кухней. Дафна, как единственный человек в комнате с остатками здравого смысла, предлагает для начала хотя бы выбрать климат. И именно на этом месте Драко, который всё это время сидит спокойно, одной рукой держит Гермиону у себя под боком, а второй лениво переворачивает страницу книги, наконец поднимает взгляд и произносит: — Озеро. Все на секунду замолкают. — Продолжай, — тут же говорит Пенси. — Дом у зимнего озера, — уточняет он. — Не слишком близко к людям. Не слишком далеко от цивилизации. Нормальный камин. Лес. Тишина. — Снег, — тут же вставляет Тео. — Алкоголь, — добавляет Блейз. — Хорошая кухня, — холодно уточняет Пенси. — И чтобы никто не умер в дороге, — завершает Дафна. — То есть мы снова пришли к тому, что Малфой единственный в этой комнате умеет думать, — подводит итог Тео. — Нет, — отвечает Блейз. — Мы пришли к тому, что у него просто слишком хорошо развита тяга к красивой изоляции. Гермиона, всё это время молчавшая и слушавшая, поднимает голову и смотрит сначала на Драко, потом на остальных, и почему-то именно в этот момент чувствует это особенно ясно: да, всё заканчивается. Не они. Не их счастье. Не это “мы”, к которому она так незаметно привыкла. Но этот этап — этот дом, это обучение, эти странные месяцы между жизнью и чем-то новым, эта почти отдельная вселенная, в которой всё произошло именно так, как произошло, — действительно подходит к концу. И, наверное, именно поэтому идея вдруг ощущается не просто хорошей, а правильной. Ещё немного побыть вместе. Ещё несколько дней. Ещё один кусок времени, который будет принадлежать только им. — Я за озеро, — говорит она. — Конечно, ты за озеро, — немедленно отзывается Тео. — Ты просто уже представила, как будете с Малфоем смотреть в окно и быть невыносимо красивыми. — А ты уже представил, как будешь всем мешать, — спокойно замечает она. — Именно, — кивает он. — У каждого свои ценности. Пенси хлопает в ладони. — Всё. Решено. Мы едем. — Мне нравится, как в этой комнате демократия каждый раз умирает у тебя на глазах и ты всё равно продолжаешь делать вид, что это коллективное решение, — говорит Блейз. — Потому что я красивая, — отвечает Пенси. — Это не аргумент. — Для слабых — нет. И пока они начинают спорить уже о датах, дороге, доме, еде, о том, сколько нужно взять вещей, алкоголя, книг и терпения друг к другу, Гермиона чуть сильнее устраивается у Драко под боком, чувствует, как его ладонь автоматически ложится ей на талию, и смотрит в шумную, живую, тёплую гостиную с очень странным чувством — не тревоги пока, не грусти, а какого-то ясного, почти хрупкого понимания, что иногда конец одного этапа приходит не как катастрофа, а как предложение прожить ещё несколько последних дней особенно хорошо. И, возможно, именно поэтому мысль о доме у зимнего озера кажется ей сейчас не бегством, а подарком. Ещё немного времени. Ещё немного снега, тишины, смеха, огня и этих людей рядом. Прежде чем всё действительно начнёт меняться.