Чистокровный состав (почти)

Утро в доме начинается как обычно — слишком рано для нормального существования, слишком шумно для людей, которые ещё не успели стать людьми, и с тем самым знакомым утренним хаосом, в котором кто-то уже сидит на кухне с кружкой, будто жизнь его предала ещё до рассвета, кто-то только сползает по лестнице, путаясь в собственных конечностях, кто-то спорит с кофемашиной так, будто это личный конфликт, и всё в целом выглядит ровно так, как и должно выглядеть в доме, где живёт слишком много ярких людей с плохим режимом сна и хорошей склонностью влезать друг другу в личную жизнь. Пенси, конечно, уже там, в шёлковом халате, с идеальным лицом и видом женщины, которая с утра пораньше не собирается делать ничего полезного, кроме как замечать всё. Блейз сидит у стола с чашкой кофе и выражением лица человека, который пока не решил, кого именно ему сегодня хочется презирать больше — людей, утро или Тео. Тео, разумеется, уже разговаривает, потому что молчать по утрам он, видимо, считает не только вредным, но и лично для себя невозможным, а Дафна сидит чуть в стороне и выглядит так, будто согласилась проснуться исключительно ради права наблюдать за чужим абсурдом вблизи. И посреди всего этого — Драко. Не просто “там”. А именно посреди кухни, у плиты, в рубашке с закатанными рукавами, уже с кофе, уже с тарелками, уже собранный, уже невозможный до раздражения даже в семь утра, и именно это первым делом выбивает у Пенси из рук ложку, потому что Драко Малфой, который добровольно стоит у плиты с тем лицом, с каким обычно ведут дипломатические переговоры, — это уже само по себе новость дня, а если учесть, что выражение лица у него при этом не привычно холодное, не язвительное, не отстранённое, а какое-то почти неприлично спокойное, слишком тёплое, слишком… мягкое, то это уже даже не новость, а объявление чрезвычайного положения. — Нет, — говорит Пенси, глядя на него поверх чашки. — Нет. Я официально против. — Против чего именно? — не оборачиваясь, спрашивает он. — Против того, что ты выглядишь как мужчина, который пережил лучшее свидание и теперь собирается кормить мир омлетом, — с трагическим достоинством отвечает она. — Это слишком. Я не подписывалась на такую откровенность с утра. Блейз поднимает на Драко взгляд, потом очень медленно, с почти научным интересом, переводит его на пустую лестницу и обратно. — Я так понимаю, — говорит он, — мы сейчас все станем свидетелями чего-то, после чего мне придётся переоценить понятие “самодовольная тишина”. Тео кладёт ладонь на сердце. — Подождите, дайте мне просто прожить этот момент. Он не огрызается. Он не режет никого взглядом. Он готовит. Дафна, скажи честно, это подмена? Дафна делает глоток кофе. — Нет. Это хуже. Это счастье. И вот ровно в этот момент на лестнице слышатся шаги. Очень обычные шаги. Ничем не выдающие катастрофы. Но вся кухня почему-то сразу затихает так синхронно, будто кто-то дал команду, потому что все, конечно же, понимают: вот сейчас всё станет ещё интереснее. Гермиона появляется на лестнице чуть сонная, с ещё не до конца проснувшимся лицом, с волосами, которые явно знают больше, чем она готова рассказать окружающим, в его рубашке — и вот на этом моменте Пенси просто закрывает глаза обеими руками. — Всё, — говорит она в ладони. — Нет. Нет. Я ухожу в монастырь. Я не могу завтракать в такой атмосфере. Блейз откидывается на спинку стула и выдыхает: — Рубашка. Конечно. Конечно, это рубашка. Почему я вообще надеялся на тонкость. Тео, наоборот, выглядит так, будто ему только что вручили главный подарок года. — О, господи, — шепчет он с подлинным восторгом. — Нет, я не переживу. Я не переживу ни рубашку, ни его лицо, когда он сейчас на неё посмотрит. Потому что Драко, который до этого спокойно переворачивал что-то на сковороде, поднимает глаза. И всё. Если до этого он просто выглядел непривычно мягким, то теперь становится окончательно ясно, что никакой привычной брони сегодня не существует вообще. У него меняется всё лицо. Не резко. Не до смешного явно. Но достаточно, чтобы в кухне стало невозможно притворяться, будто никто ничего не заметил. Потому что он смотрит на неё так, как будто весь остальной мир на секунду просто вышел из комнаты. Не как мужчина, который хочет уколоть. Не как Малфой, который собирается выдать красивую, сухую реплику. А как человек, у которого внутри сейчас одно очень простое, совершенно незащищённое чувство: вот она. Гермиона, которая вообще-то, возможно, и собиралась спуститься с более-менее собранным лицом, видит этот взгляд, видит кухню, видит всех этих людей, уже находящихся на грани коллективного нервного срыва, и на секунду замирает прямо на последней ступеньке. Потому что в этом взгляде нет ни капли игры. И это, пожалуй, выбивает из неё всё сильнее, чем если бы он сейчас при всех сказал что-то откровенное. — Доброе утро, — говорит он. И голос у него такой же. Тёплый. Спокойный. Слишком мягкий. Почти невозможный. Пенси отрывает руки от лица. — Нет. Нет, вы слышали? Вы это все слышали? Он сказал “доброе утро” так, будто вообще способен на нежность без насилия над языком. Гермиона всё-таки улыбается, сходит с последней ступеньки и идёт в кухню, уже чувствуя, как внутри у неё всё опасно тает, потому что этот Драко — без маски, без сарказма, без спасительной колкости — действует на неё гораздо хуже любого привычного Малфоя. Она подходит ближе, и он сразу, без лишних слов, отставляет лопатку, берёт её за талию и притягивает к себе так естественно, будто это не жест на публику, не декларация и не продолжение ночи, а просто первое нормальное движение утра. Гермиона даже не успевает ничего сказать, потому что он уже наклоняется и целует её в лоб, а потом в висок, медленно, спокойно, с той самой домашней нежностью, от которой у неё по спине проходит почти болезненная волна тепла. На кухне на секунду воцаряется абсолютная тишина. Потом Тео, не меняя позы, говорит в потолок: — Мне нужен адвокат. — Зачем? — лениво спрашивает Блейз. — Я хочу подать в суд на эту пару за эмоциональное насилие над свидетелями. Но Драко, кажется, вообще не слышит их. Или слышит и впервые в жизни совершенно не считает нужным реагировать. Он всё ещё держит Гермиону у себя за талию одной рукой и смотрит на неё с такой невозможной нежностью, что ей самой хочется спросить, не подменили ли его ночью на какую-то особенно красивую, особенно ласковую версию. — Ты почему босиком? — спрашивает он тихо. — Я только проснулась. — Это не ответ. И, не дожидаясь ответа вообще, он наклоняется, подхватывает её легко, как будто это самое естественное движение на свете, и сажает прямо на стул у себя рядом. Теперь уже Пенси издаёт тот самый звук, в котором одновременно живут восторг, боль и острое желание кого-нибудь убить за слишком красивую жизнь. — Нет, — говорит она. — Нет. Я официально отказываюсь существовать в одном доме с людьми, которые так выглядят по утрам. — Это не люди, — отзывается Блейз. — Это угроза общественному порядку. Гермиона смеётся, а Драко уже опускается перед ней на корточки и, не говоря ни слова, берёт её ступню в ладонь. Она замирает. Не потому что это странно. А потому что это до невозможности интимно именно в своей простоте. Он хмурится. — Ледяная. Потом поднимает взгляд на Тео. — Нотт. — Нет, — моментально отвечает тот. — Да. — Нет. — Плед. — Ты издеваешься? — Тео, — сладко вмешивается Пенси, — не лишай нас единственного шанса увидеть, как ты будешь выполнять бытовые поручения ради чужой любви. — Я ненавижу вас всех, — бормочет Тео, но всё-таки встаёт. Пока он драматически страдает у шкафа с текстилем, Драко уже встаёт, накрывает Гермионе плечи своим кардиганом, который висел на спинке стула, и поправляет его на ней с такой сосредоточенностью, будто сейчас делает что-то безумно важное. — Малфой, — говорит Гермиона тихо, уже не пытаясь скрыть улыбку, — ты понимаешь, что они все сейчас умрут? — Прекрасно, — отвечает он, подавая ей кружку. — Тогда наконец завтрак пройдёт спокойно. — Ты стал ужасно добрым. — Только избирательно. — Какая честь. — Да, — говорит он и чуть касается её колена. — У тебя она есть. И вот после этого даже Блейз, который до этого ещё держался на сухом сарказме, закрывает глаза и бормочет: — Всё. Я сдаюсь. Я больше не могу делать вид, что это не чудовищно мило. Тео возвращается с пледом, накидывает его Гермионе на ноги с видом человека, оказывающего медицинскую помощь в зоне эмоционального бедствия, и мрачно произносит: — Я хочу, чтобы все запомнили: если через год у них будет идеальная совместная кухня, я был против с самого начала. — Ложь, — говорит Дафна. — Ты был за с первой секунды, просто очень громко. Пенси уже окончательно приходит в себя и смотрит на Гермиону с таким торжеством, будто лично собрала их отношения руками. — Так, — говорит она. — Хорошо. Я хочу официальное подтверждение. Судя по рубашке, лицу Малфоя, уровню тактильности и полному отсутствию его привычной мерзости, ночь была успешной? Гермиона краснеет. Совсем немного. Но этого хватает всем. — О, — шепчет Тео. — Всё. Всё. Мне даже не нужен ответ. У неё лицо. — Да у него тоже лицо, — подсказывает Блейз. И это правда, потому что Драко, вместо того чтобы по привычке уколоть, съязвить, отсечь, просто оборачивается к Пенси и, совершенно спокойно, почти лениво, но с очень явным внутренним светом говорит: — Тебе обязательно всё документировать? Пенси смотрит на него пару секунд. Потом поворачивается к остальным. — Нет, вы это видели? Он даже защищает её мило. Всё, я закончилась как циничный человек. Драко протягивает Гермионе тарелку, потом — вилку, потом пододвигает к ней джем ещё до того, как она сама тянется за ним, и в каждом этом движении столько тихой, не показной заботы, что у неё внутри снова всё сжимается от этой почти домашней, уже не скрываемой любви, от того, как легко он сегодня с ней, как будто ночью между ними окончательно исчезла последняя необходимость прятаться. Гермиона берёт вилку, потом смотрит на него и тихо говорит: — Спасибо. Он склоняется к ней ближе, так, что слышит только она. — За что именно? — За всё это, — отвечает она. И он, не отводя взгляда, касается губами её виска. Просто так. Не для сцены. Не для всех. Для неё. И где-то справа Тео бормочет: — Нет, я перееду. Я не могу жить в документальном фильме “Как добить друзей счастьем”. — Поздно, — спокойно отвечает Блейз. — Мы уже внутри сезона. И, пожалуй, хуже всего для всех присутствующих то, что это уже даже не выглядит как “о, у них что-то случилось”. Нет. Это выглядит так, будто между ними наконец всё встало на свои места. Как будто именно так и должно было быть с самого начала. И, наверное, именно поэтому кухня в это утро кажется не просто шумной, не просто смешной, не просто полной чужих комментариев и красивых страданий, а какой-то удивительно тёплой, потому что впервые за всё это время Гермиона сидит в его кардигане, с пледом на ногах, с его рукой у себя на талии, с его утренним вниманием к каждой мелочи, и понимает, что иногда счастье выглядит не как что-то великое. Иногда оно выглядит как Драко Малфой у плиты, который без единой маски заботится о ней при всех, как будто ничего естественнее на свете просто не существует.