Чистокровный состав (почти)

На улице октябрьский вечер дышит именно так, как и должен дышать хороший вечер для свидания, — прохладно, но не жёстко, с лёгкой влажностью в воздухе, с тёмными деревьями вдоль дорожек, с шорохом листьев под ногами, с редкими порывами ветра, которые касаются кожи не неприятно, а как будто просто напоминают, что ты сейчас не внутри общего шума, не под потолком гостиной, не среди чужих голосов, а снаружи, в пространстве, где всё начинает ощущаться чуть острее, и первое, что Гермиона замечает, когда за ними закрывается дверь дома и общий гул остаётся позади, — это не тишину даже, а какую-то новую форму близости, потому что рядом с ней идёт Драко, держит её за руку так естественно, будто это не жест и не событие, а состояние, и именно от этой простоты почему-то становится ещё тревожнее и ещё теплее одновременно. Он не говорит, куда они идут. Вообще. Не потому что хочет дешёвой загадочности, не потому что собирается устроить из вечера квест с пафосной интригой, а потому что в нём это всегда подаётся иначе — через то самое спокойное, почти раздражающее ощущение, что он уже всё выбрал, всё решил, всё продумал и сейчас совершенно не нуждается в том, чтобы озвучивать маршрут, как будто само наличие у него плана — уже достаточная гарантия того, что всё будет именно так, как нужно. Гермиона терпит примерно минуту. Потом ещё полминуты. Потом, конечно, не выдерживает. — Малфой, — говорит она, чуть поворачивая к нему голову, — ты собираешься хотя бы сделать вид, что у этого маршрута есть объяснение? — Разумеется, — отвечает он, не глядя на неё, будто вопрос настолько ожидаемый, что он уже давно приготовил к нему внутреннее равнодушие. — У него есть объяснение. Я просто пока не уверен, что ты его заслужила. Она фыркает. — Какая неожиданность. Мы вместе меньше суток, а ты уже начал злоупотреблять властью. — Не драматизируй, — спокойно говорит он. — Я всего лишь веду тебя на свидание, а не переписываю твоё завещание. — С твоей манерой всё контролировать это может оказаться одним и тем же процессом. Уголок его рта чуть двигается. Это ещё не улыбка. Но уже очень близко. — Грейнджер, — произносит он ровно, — если бы я действительно всё контролировал, ты бы сейчас не ворчала, а шла молча и с благодарностью. — Это в каком фантастическом мире? — В том, где у тебя есть вкус к хорошим решениям. — И ты, конечно, в этом мире их воплощение. — Нет, — спокойно отвечает он. — Я в этом мире их редкий поставщик. Она всё-таки смеётся, тихо, уже без той ранней нервозности, которая жила в ней ещё десять минут назад, потому что рядом с ним, когда он вот такой — не язвительный для защиты, не холодный из гордости, а просто уверенный, внимательный и чуть невыносимый по привычке, — ей почему-то становится легче дышать, и от этого самой себе она кажется опасно счастливой. Они идут не к главной дороге и не к парковке, и именно это она замечает следующей. — Так, подожди, — говорит она, прищурившись. — Мы вообще куда идём? Потому что если ты сейчас скажешь, что решил устроить мне романтическую прогулку по дорожкам кампуса, я развернусь и пойду обратно к Пенси. У неё хотя бы есть структура. — Пенси — это не структура, — сухо отвечает он. — Это хорошо одетая угроза. — Иногда мне кажется, что именно поэтому вы так долго дружите. — Иногда мне кажется, что тебе слишком нравится анализировать людей, которые могли бы прекрасно жить и без твоих выводов. — А тебе слишком нравится делать вид, что мои выводы тебя не касаются. — А они касаются? Гермиона поднимает на него взгляд. Он всё ещё смотрит вперёд, но слишком явно ждёт ответа. — С некоторых пор, — говорит она спокойно, — да. И вот на этом месте между ними повисает пауза, но уже не неловкая и не хрупкая, а какая-то почти осязаемая в своей мягкости, потому что раньше после такой фразы обязательно последовал бы либо укол, либо уход в сторону, либо попытка перевести всё в шутку, а теперь ничего этого нет, и Драко просто чуть сильнее сжимает её пальцы, едва заметно, как будто не делает из этого отдельного жеста, не подаёт знак, не подтверждает ничего словами, а просто… принимает. — Ты очень опасно разговорчива для женщины, которая ещё не знает, куда её ведут, — говорит он спустя несколько секунд. — Ты очень самоуверен для мужчины, который всё ещё не понимает, что я могу начать допрос прямо сейчас. — Можешь. — И? — И ничего, — отвечает он. — Я тебя всё равно никуда не поведу, кроме как туда, куда уже решил. — Невыносимо. — Ты всё ещё держишь меня за руку. Она опускает взгляд. Потому что да. Конечно держит. И это, пожалуй, самая раздражающая часть его характера — то, как легко он замечает именно такие вещи и как безжалостно спокойно их озвучивает. — Это не аргумент, — говорит она. — Нет, — соглашается он. — Это скорее констатация. Они сворачивают с дорожки, и теперь Гермиона понимает, что маршрут всё-таки не случайный, не прогулочный, не тот, который выбрал бы человек, решивший просто потянуть время, и в этом есть что-то очень малфоевское — он не строит интригу ради интриги, но даже молчанием умудряется создать ощущение, что вечер уже выходит за рамки обычного, привычного, бытового свидания. Фонари ложатся на дорожку пятнами тёплого света, воздух становится чуть холоднее, и Гермиона машинально придвигается к нему ближе, не потому что замёрзла по-настоящему, а потому что рядом с ним сейчас так естественно искать тепло, и он, конечно, замечает это сразу, без комментария, без лишней нежности напоказ, просто чуть меняет положение руки, притягивая её ближе к себе так, будто это само собой разумеется. — Вот это уже подозрительно, — говорит она. — Что именно? — То, как ты сейчас молчишь. — А ты предпочла бы, чтобы я всё испортил разговором? — Зависит от разговора. — Грейнджер, — произносит он лениво, — я пытаюсь сделать этот вечер приятным, а не дать тебе ещё три темы для разбора. — И ты уверен, что способен различить одно и другое? — Я учусь. — На мне? — В основном на собственных ошибках, — отвечает он. — Но ты, конечно, тоже вносишь вклад. Она снова смеётся, уже мягче, и эта мягкость остаётся между ними ещё на несколько шагов, пока они идут в темнеющем кампусе, и, пожалуй, впервые за всё то время, что она знает Драко Малфоя, её не тревожит то, что он ведёт, не раздражает то, что он знает маршрут и не делится им, не задевает это его спокойное «я выбрал, я знаю». Раньше она обязательно восприняла бы это как контроль, как попытку забрать у неё пространство, как ещё одну его форму власти, но сейчас почему-то чувствует совершенно другое — не давление, а опору. Как будто рядом с ним ей впервые не обязательно всё держать самой. Как будто кто-то действительно может просто взять на себя часть маршрута, и мир от этого не рухнет. Она молчит дольше обычного, и он, конечно, замечает это. — Что? — спрашивает он. — Почему сразу “что”? — Потому что у тебя сейчас то самое лицо. — Какое ещё лицо? — То, с которым ты думаешь слишком много. — Возможно, я думаю о том, что ты удивительно сносен в качестве человека, ведущего меня неизвестно куда. — Очень щедро с твоей стороны. — Не привыкай. — Уже поздно. Она поворачивает к нему голову. — Что это должно значить? Теперь он всё-таки улыбается. Не широко. Но совершенно по-настоящему. — То, что я уже привык, — отвечает он, — к тебе рядом. И вот от этого всё внутри у неё вдруг становится слишком тихим. Не пустым. Не напряжённым. А именно тихим, как если бы весь шум, вся тревога, весь внутренний бег на секунду просто остановились, и осталась только эта дорожка, этот осенний воздух, его ладонь в её ладони и то, как просто, как спокойно, как почти небрежно он только что сказал что-то, от чего любой другой на его месте сделал бы большое событие, а он — нет. Как будто это очевидно. Как будто она и правда уже часть того, к чему можно привыкнуть как к чему-то дорогому. Она не отвечает сразу. Просто идёт рядом ещё несколько шагов. Потом всё-таки произносит: — Опасная формулировка. — Почему? — Потому что мне она понравилась. — Это, — говорит он, чуть склоняя к ней голову, — уже не моя проблема. И в этот момент она окончательно понимает, что бы он ни придумал дальше, этот вечер уже получился совсем не таким, как она боялась. Не натянутым. Не неловким. Не слишком красивым для реальности. А очень их. Он сворачивает не к ресторанам, не к оживлённой части города, не туда, куда Гермиона мысленно успела отправить их за то время, пока он с совершенно невозможным спокойствием водил её по дорожкам кампуса и отказывался объяснять маршрут, и именно это она замечает первой — не точку назначения, а то, как меняется сама ткань вечера вокруг них, как редеют звуки, как тише становится воздух, как уходит обычная студенческая суета, как вместо неё появляется что-то другое, более собранное, более старое, более… его. Перед ними оказывается не ресторан. И не терраса. И не один из тех красивых, но предсказуемых маршрутов, которыми обычно пытаются впечатлить девушку люди без фантазии, но с доступом к хорошему алкоголю. Это здание она видела и раньше — чуть в стороне от основного корпуса, не такое громкое, как остальные, не требующее внимания, с тёмным камнем, высокими окнами и той особой сдержанной архитектурой, которая не просит на неё смотреть, потому что и так знает себе цену. Днём оно казалось просто ещё одной красивой частью кампуса, чем-то между старой академической гордостью и дорогим снобизмом, но вечером, в этом свете, с тёплыми прямоугольниками окон, с тишиной вокруг, с осенним воздухом и Драко рядом, оно вдруг начинает выглядеть совсем иначе. — Нет, — говорит Гермиона, останавливаясь у ступеней. — Нет. Подожди. Он поворачивает к ней голову. — Что именно “нет”? Она смотрит сначала на дверь, потом на него. — Ты привёл меня сюда? — Формально, — отвечает он спокойно, — да. Ногами мы всё ещё дошли сами. — Ты невыносим. — Это уже было. Но она уже почти не слышит его тон, потому что теперь понимает, что это за место, и от одного этого понимания внутри что-то сдвигается очень глубоко. Частная библиотека. Читальный зал, куда днём иногда допускают по специальному запросу, где хранят редкие издания, старые сборники, рукописи, слишком дорогие или слишком хрупкие, чтобы лежать в общем доступе, и именно сюда он её привёл первым. Не в ресторан. Не в бар. Не туда, где можно было бы просто красиво поесть и обменяться правильными репликами. Сюда. В место, где пахнет бумагой, тишиной, деревом, временем и вниманием. В место, где важны не только вкус и глаза, но и ум, и память, и то, на что человек смотрит дольше остальных. И, пожалуй, именно это и бьёт по ней сильнее всего. Потому что если бы он повёл её ужинать, это было бы красиво. Если бы он повёл её туда, где город светится, где музыка и бокалы, это было бы логично. Но он привёл её сюда, как будто не просто выбрал для неё место, а выбрал правильный язык, на котором собирается говорить с ней весь этот вечер. Он открывает дверь, и внутри их встречает не пустота, а та особая, почти плотная тишина, которая бывает только в старых читальных залах, где звук сам по себе начинает вести себя приличнее. Там мягкий свет, тёмное дерево, высокие книжные шкафы, уходящие вверх почти до потолка, старые лестницы на рельсах, тяжёлые кресла у окон, длинный стол с зелёными лампами, приглушённые блики на лакированных поверхностях, и от этого всего у Гермионы на секунду буквально сбивается дыхание, потому что пространство ощущается не просто красивым, а очень точно собранным, слишком подходящим и ему, и ей, и именно поэтому — почти личным. — Малфой, — говорит она тихо, уже внутри, почти шёпотом, будто громкий голос здесь был бы неуместен. — Это… Она не заканчивает. Потому что не знает, какое слово выбрать первым. Красиво? Недопустимо? Невыносимо? Слишком хорошо? Он снимает пальто с тем же спокойствием, с каким делал всё остальное сегодня, как будто и не ждал, что произведёт впечатление, как будто не продумывал именно этот эффект, и именно это её раздражает сильнее всего — потому что, конечно же, продумывал. — Я так понимаю, это не совсем провал, — замечает он. Она поворачивается к нему. — Ты привёл меня в закрытую библиотеку на первое свидание. — Да. — На первое. — Гермиона, — говорит он с лёгкой усталостью человека, которому приходится объяснять очевидные вещи, — если бы я привёл тебя сразу в ресторан, ты бы подумала, что я недостаточно старался. — Я бы не подумала… — Подумала бы. — Я бы не… — Подумала бы и потом ещё неделю делала бы вид, что нет. Она уже открывает рот, чтобы возразить, и в этот момент понимает, что именно этим и собиралась заняться. — Ненавижу, когда ты прав, — говорит она. — Это потому что я прав слишком эстетично. Она невольно улыбается, качая головой. — Ты вообще можешь прожить один вечер без самодовольства? — С тобой? — спрашивает он совершенно спокойно. — Уже нет. И вот это опять тот самый его способ — не говорить ничего в лоб, а потом вдруг взять и бросить в неё фразу так небрежно, что она звучит в два раза сильнее. Он не ведёт её сразу дальше, не хватает за руку с видом хозяина этого пространства, не превращает вечер в экскурсию по собственному вкусу, а просто чуть отступает, давая ей самой осмотреться, пройтись, коснуться взглядом полок, длинного стола, глубоких кресел, окон, за которыми уже лежит октябрьская тьма, и в этом тоже весь он — он не только умеет выбирать, он умеет оставить место для её реакции. Гермиона идёт медленно, почти неосознанно замедляясь ещё сильнее, потому что пространство требует именно этого — не спешки, не поверхностного восхищения, а того редкого, почти телесного внимания, с которым человек смотрит на вещи, которые действительно его задевают. Её пальцы скользят по корешкам ближайших книг, взгляд цепляется за старые шрифты, за потертые кожаные переплёты, за золотое тиснение, и ей вдруг становится почти смешно от того, насколько это всё по-драковски. Не потому что дорого. Не потому что красиво. А потому что точно. Потому что здесь нет ни одного жеста ради жеста. Он не попытался впечатлить её тем, что понравилось бы любой женщине. Он выбрал то, что ударит именно в неё. И он, конечно, прекрасно это знает. — Ты специально решил начать с места, после которого ресторан уже не будет казаться впечатляющим? — спрашивает она, всё ещё глядя на полки. — Я специально решил начать с места, после которого ты перестанешь относиться к этому вечеру как к мероприятию, которое нужно правильно оценить, — отвечает он. Она поворачивается к нему медленно. — Это была очень наглая формулировка. — Но точная. — Ты правда настолько уверен, что знаешь, как у меня всё устроено в голове? Он смотрит на неё с той своей спокойной, почти раздражающей внимательностью, от которой ей всегда хочется одновременно спорить и подходить ближе. — Я достаточно долго наблюдал, как ты делаешь вид, будто всё, что тебе важно, проходит сначала через внутреннюю комиссию по проверке качества, — говорит он. — Я решил немного сократить бюрократию. Она смеётся уже по-настоящему, тихо, с этой новой, мягкой лёгкостью, которая в последние недели стала появляться рядом с ним всё чаще, и именно от этого смеха весь зал будто ещё сильнее становится их, потому что он тоже улыбается — не широко, не открыто, но тем самым редким, тёплым выражением, в котором наконец почти не остаётся защиты. — Знаешь, — говорит Гермиона, проходя дальше между полками, — вообще-то это очень нечестно. — Почему? — Потому что теперь мне, видимо, придётся признать, что ты умеешь быть романтичным. — Не спеши с громкими заявлениями, — отвечает он. — Вдруг дальше будет хуже. — Дальше будет ресторан? — Возможно. — И ты сейчас специально сделал голос таким, как будто речь идёт о дипломатическом кризисе? — Я хотел подготовить тебя к масштабу. Она останавливается у длинного стола, проводит пальцами по его краю и смотрит на него уже совсем иначе — не просто как на мужчину, с которым у неё свидание, а как на человека, который, оказывается, умеет делать вещи настолько тонко, что они попадают не в поверхностное “красиво”, а сразу глубже, в ту часть её, которая всё запоминает. — Ты ведь понимаешь, что я теперь должна подозревать тебя в наличии вкуса, — говорит она. — Это было бы ужасно. — Особенно с учётом того, что ты, похоже, ещё и умеешь слушать. — Не драматизируй, Грейнджер. Я всего лишь запоминаю важное. И именно в этот момент она понимает, что эта фраза сказана не случайно. Он делает шаг к одному из боковых столов, где до этого её взгляд даже не дошёл, потому что она была слишком занята самим местом, и берёт что-то, лежавшее там в мягком свете лампы. Книгу. Небольшую. Старое издание, в тёмном переплёте, настолько красивое, что она ещё до того, как он подходит ближе, уже чувствует это очень нехорошее предчувствие — предчувствие, что сейчас он опять сделает что-то совершенно несносное и совершенно точное. Он подходит к ней. Останавливается близко, но не слишком. Протягивает книгу. Просто так. Без паузы ради эффекта. Без вступительной речи. Как будто это не событие, а совершенно естественная часть вечера. — Вот, — говорит он. Гермиона берёт её осторожно, почти автоматически, и уже в следующую секунду чувствует, как внутри всё резко, тихо и очень опасно сжимается, потому что это именно та книга. Та самая. Редкое старое издание, о котором она однажды, кажется, всего один раз обмолвилась — не как о мечте даже, а просто вскользь, между делом, в разговоре о текстах, которые хотела бы когда-нибудь увидеть в оригинале, и сама уже почти забыла, что вообще произносила это вслух. Она поднимает на него глаза медленно. Слишком медленно. — Нет, — говорит она тихо. Он чуть склоняет голову. — Что именно “нет”? — Малфой… — Это всё ещё не ответ. Она переводит взгляд обратно на книгу, как будто ей нужно ещё раз убедиться, что это не совпадение, не похожее издание, не случайный красивый переплёт, а действительно она. Та самая. И это уже не про цену. Не про редкость. Не про коллекционную ценность. Это про то, что он запомнил. Запомнил так, как запоминают только вещи, которые действительно важны. — Ты не мог… — говорит она и сама обрывает себя, потому что, разумеется, мог. — Я же сказала это один раз. — Да, — спокойно отвечает он. — Один. — Я умею считать. Она смотрит на него, и теперь в её взгляде уже нет ни иронии, ни готовой колкости, ни привычной защиты, потому что всё это вдруг кажется слишком грубым, слишком маленьким по сравнению с тем, что он сейчас сделал. — Драко… Он, конечно, реагирует сразу. Очень тихо. Очень по-своему. — Не делай такое лицо. — Какое? — Как будто я совершил подвиг, — отвечает он. — Я просто умею слушать. И вот после этого ей, кажется, уже совершенно невозможно оставаться в прежней внутренней дистанции, потому что всё в этом вечере, всё в этом месте, всё в его спокойствии и в этой невозможной, почти до боли точной внимательности к ней вдруг складывается в одну очень простую и очень опасную вещь: он не просто повёл её на свидание. Он привёл её туда, где важны слова, память, вкус, ум, тишина и всё то, из чего она вообще состоит. И именно поэтому Гермиона стоит посреди этой тёмной, тихой, невозможной библиотеки, держит в руках редкую книгу и впервые за весь вечер не может придумать ни одной нормальной, остроумной, спасительной фразы. Потому что шок — это слишком слабое слово. Она просто… потрясена. Она стоит с этой книгой в руках слишком неподвижно, слишком тихо, и Драко, который вообще-то весь вечер держится с тем самым невозможным спокойствием человека, заранее всё продумавшего и не собирающегося устраивать из этого спектакль, впервые за вечер как будто чуть-чуть теряет внутреннюю опору, потому что, как бы тщательно он ни выбирал место, маршрут, тон, порядок вечера и даже собственные формулировки, к одному он, видимо, всё-таки не подготовился — к тому, что Гермиона Грейнджер может просто замолчать. Не из вежливости. Не из неловкости. А потому что у неё действительно кончились слова. И именно это почему-то делает момент ещё сильнее, потому что в их истории молчание слишком долго было оружием, защитой, уклонением, а сейчас впервые становится чем-то совсем другим — слишком полным, слишком живым, почти нежным. Он смотрит на неё внимательно, чуть прищурившись, будто пытается понять, не перегнул ли всё-таки, не слишком ли точно попал, не нужно ли срочно вернуть её в привычный ритм, где можно пошутить, уколоть, отступить на шаг и снова всё контролировать. — Грейнджер, — говорит он наконец тише, чем до этого, — если ты сейчас скажешь, что у тебя просто случился лёгкий культурный обморок, я, пожалуй, приму это как комплимент. Она поднимает на него взгляд. Потом снова смотрит на книгу. Проводит пальцами по корешку так осторожно, как будто боится, что если коснётся чуть сильнее, всё окажется не реальностью, а каким-то слишком хорошо поставленным внутренним сном. — Ты невыносим, — говорит она очень тихо, и голос у неё выходит совсем не таким, каким она, наверное, хотела бы его услышать, потому что в нём слишком много тепла и слишком мало защиты. — Это уже было, — отвечает он автоматически, но в его голосе нет обычной лёгкости, потому что он и сам уже понимает: здесь что-то чуть большее, чем просто удачный подарок. Гермиона наконец делает вдох, всё ещё глядя на книгу, и качает головой почти с неверием. — Нет, ты не понимаешь, — говорит она. — Это не просто редкая книга, Драко. Это… я вообще не думала, что кто-то мог это запомнить. Я сама-то уже почти забыла, что сказала это вслух. Он чуть склоняет голову, и на секунду в его лице появляется что-то очень редкое — не самодовольство, не колкость, не даже обычная его тёплая ирония, а какая-то почти уязвимая внимательность, как будто ему важно услышать именно это, но он не хочет показывать, насколько важно. — Видимо, я слушал лучше, чем ты рассчитывала, — говорит он. — Видимо, — повторяет она, и теперь уже улыбается, но не широко, а как-то очень по-живому, очень мягко, будто внутри у неё только что сдвинулось что-то тихое и важное. Потом поднимает глаза на него снова. И вот теперь в этом взгляде уже есть то, что ему, наверное, тяжело выдерживать ничуть не меньше, чем ей — в нём совершенно нет настороженности. Только открытое, почти опасное изумление. — Ты правда искал её? — спрашивает она. Он, конечно, мог бы сейчас соврать. Сказать что-нибудь легкомысленное. Уйти в стиль. Сделать вид, что это вообще не стоило усилий. Но почему-то не делает. — Да, — отвечает он просто. Пауза. Очень короткая. Но после неё он всё-таки добавляет с той сухой точностью, без которой, видимо, не может даже в самые честные моменты: — И если ты сейчас скажешь что-нибудь вроде “это безумие”, я напомню, что всё происходящее между нами в целом давно вышло за пределы бытовой разумности. Гермиона тихо смеётся. И именно этот смех, мягкий, без привычной обороны, окончательно снимает с него то внутреннее напряжение, которое он, как выясняется, тоже всё это время держал. Она подходит ближе. Очень медленно. Книга всё ещё у неё в руках, прижата к груди не театрально, а так, как прижимают вещи, которые зачем-то вдруг становятся слишком личными, и, остановившись совсем рядом, она смотрит на него снизу вверх так, что у него на секунду сбивается всё его идеально собранное малфоевское внутреннее устройство. — Спасибо, — говорит она. Не шуткой. Не колкостью. Не в той форме, где благодарность надо обязательно чем-то прикрыть. Просто спасибо. — Гермиона, — говорит он негромко, — ты делаешь это крайне неудобным. Она чуть хмурится, но уже улыбается. — Что именно? — Быть впечатляющим, — отвечает он. — Я только начал входить во вкус. Теперь она смеётся уже свободнее, и этот смех наконец возвращает им обоим способность снова дышать нормально, потому что ещё немного — и вечер бы просто развалился под тяжестью собственной точности. — Мне нравится, — говорит она, — что ты даже в такие моменты всё равно звучишь как человек, у которого романтика проходит через внутреннюю комиссию по сарказму. — Это фильтр качества, — спокойно отвечает он. — Без него я бы уже давно говорил что-то чудовищно неловкое. — Например? Он смотрит на неё пару секунд. Слишком спокойно. Слишком прямо. — Например, — говорит он тихо, — что ты сейчас выглядишь так, что мне уже очень трудно помнить, что мы вообще-то ещё не дошли даже до ужина. И вот теперь уже она замирает на долю секунды, потому что это, конечно, тоже очень в его стиле — сказать что-то настолько прямое только после длинного обходного пути, и при этом сказать так спокойно, как будто речь идёт не о том, что у неё от одной этой фразы внутри всё начинает опасно теплеть, а о погоде. — Малфой, — произносит она очень ровно, — ты сейчас это специально? — Разумеется, — отвечает он. — Я вообще редко что-то говорю случайно, особенно рядом с тобой. Она прищуривается. — Это признание или угроза? — В данный момент? — Он смотрит на неё с той самой едва заметной улыбкой, которая всегда действует на неё хуже прямого флирта. — Скорее честная оценка состояния. Она качает головой, всё ещё улыбаясь, но уже так, как улыбаются люди, которые прекрасно понимают, что вечер становится всё опаснее — не из-за внешней драматичности, а из-за того, как мало между ними теперь остаётся лишнего. Тишина в библиотеке снова становится слышной, но теперь уже не давящей, а почти мягкой, обволакивающей, будто само пространство одобряет тот факт, что они замолчали не потому, что не знают, что сказать, а потому, что сказанного уже достаточно, чтобы ещё немного просто постоять рядом. Гермиона медленно опускает взгляд на книгу. Потом снова поднимает на него. — Ты ведь специально начал отсюда, да? — спрашивает она. — Откуда? — С места, где мне сразу станет нечем защищаться. Он усмехается. Не потому, что она ошиблась. А потому, что попала слишком точно. — Грейнджер, — говорит он спокойно, — если бы я хотел оставить тебе пространство для защиты, я бы повёл тебя туда, где ты смогла бы весь вечер обсуждать еду, интерьер и ошибочный уровень шума. А это, как ты понимаешь, было бы слишком большой потерей для нас обоих. — Какой кошмар, — шепчет она. — Ты правда всё это продумал. — Мне казалось, тебя уже невозможно удивить наличием у меня интеллекта. — Меня удивляет не интеллект, — отвечает она, всё ещё глядя на него слишком пристально. — Меня удивляет, что ты применяешь его так… опасно. Он делает маленький шаг ближе. Не вторгаясь. Просто сокращая расстояние настолько, чтобы это уже ощущалось. — Гермиона, — говорит он тише, — если бы я применял его действительно опасно, мы бы сейчас уже не говорили о книгах. И вот после этого ей действительно приходится на секунду отвернуться, потому что он опять делает именно то, что умеет лучше всего: говорит фразу почти ровно, почти спокойно, а у неё после этого по телу проходит такое количество тепла, будто он только что прикоснулся, а не просто произнёс слова. — Прекрати, — говорит она, не глядя на него. — Что именно? — Всё. — Очень расплывчатая просьба. — Ты прекрасно понимаешь, о чём я. — Конечно, — соглашается он. — Именно поэтому мне так нравится её игнорировать. Она поворачивается к нему снова, уже с той самой улыбкой, где и смех, и угроза, и что-то очень живое. — Ты невозможен. — Нет, — мягко отвечает он. — Я просто очень хорошо выбрал вечер. И это, пожалуй, окончательно добивает её, потому что именно в этот момент до неё с почти болезненной ясностью доходит: да, он действительно выбрал не просто место, не просто подарок, не просто красивую последовательность событий, а вечер, в котором каждая деталь как будто говорит ей одно и то же — я вижу тебя, я помню тебя, я знаю, что для тебя важно, и мне не всё равно настолько, что я готов это собирать руками. Она опускает глаза, будто на секунду сдаётся под весом этой мысли, и тихо произносит: — Это нечестно. — Почему? — Потому что теперь я вообще не знаю, как собираюсь выдержать остаток этого вечера. Он смотрит на неё слишком внимательно. Слишком довольно. Но без самодовольства, а скорее с тем внутренним теплом, которое он, кажется, уже перестаёт прятать от неё всерьёз. — Ты справишься, — говорит он. — Это звучит угрожающе. — Нет, — отвечает он. — Это звучит как вера в твои когнитивные способности. — То есть ты даже флиртуешь через интеллектуальное одобрение. — С тобой — да. И, как видишь, это работает. Она качает головой, прижимает книгу чуть крепче к себе и делает маленький шаг вперёд, проходя мимо него к двери, ведущей дальше, туда, где, судя по запаху и едва уловимому шуму, уже будет следующий этап вечера. Потом останавливается и поворачивается к нему через плечо. — Хорошо, — говорит она. — Показывай, что ты придумал дальше. Он идёт за ней сразу. Не торопясь. Спокойно. Но в этой его спокойной походке уже есть то едва заметное внутреннее напряжение, которое она начинает различать всё лучше — когда он вроде бы идеально собран, но на самом деле уже полностью внутри момента. — Я рад, что книга не закончила вечер раньше времени, — замечает он, подходя к ней. — Не льсти себе, — отвечает Гермиона. — Просто мне стало слишком интересно, насколько далеко ты сегодня собираешься зайти. Он останавливается совсем рядом. Смотрит на неё. И говорит уже почти в полголоса: — Поверь мне, Грейнджер. Я сам с трудом это отслеживаю. И после этого ресторан, ужин и всё остальное уже не кажутся просто продолжением свидания. Они становятся чем-то куда более опасным — потому что теперь оба слишком хорошо понимают, что вечер уже вышел за пределы “удачного”. И, кажется, только начинает по-настоящему раскрываться.