Голодный кормящий

      Гермиона медленно выгорала.       После событий раннего утра 13 июля 1939 года — даты, в которую она попала из-за, вероятно, ошибочного рунического ряда — Гермиона провела практически весь день в изучении своей нечаянной жертвы.       Она тщательно перечитала родословную книгу, затем привела в порядок кабинет. Нашла личные дневники покойной, колдографии и даже несколько сохранившихся писем.       Так она узнала, что тело убитой ею женщины принадлежало восьмидесяти трехлетней Цефее Берк, в девичестве — Трембли. Женщина была единственным ребенком, имела двух кузенов и выходила замуж всего раз — за Кастиуса Берка, младшего брата известного Карактата Берка, основателя магазинов с темными артефактами — «Гробин и Беркс». Дважды беременела и оба раза теряла детей до родов, к сожалению.       При жизни Кастуис поддерживал формальную связь с братом и племянниками — Гербертом Берком и Улиссой Лестрейндж, урожденной Берк. Их имена, как и многие другие, Гермиона переписала в свою книгу в раздел с информацией и обвела имя Улиссы двойным кружком. Оно звучало смутно знакомо, поэтому Гермиона предпочла не упускать этот момент из виду. После кончины мужа год назад Цефея Берк оборвала связь с его родней.        Из чужих дневников Гермиона поняла, что супруги жили весьма скромно. Их жилище было небольшим, особенно по меркам чистокровных волшебников. Двенадцать лет назад они продали своего домового эльфа — часть ее приданного —, чтобы выплатить возросшие долги Кастиуса. Покойный был заядлым игроком и гулякой. При этом во всех своих бедах Кастиус винил брата, который, как ему виделось, оставался равнодушным к его судьбе, постоянно осуждал его образ жизни и не помогал, хотя жил в родовом доме Берков и владел магазином.       Карактат Берк оплатил похороны брата, но не выразил Цефее ни капли сочувствия и ушёл с церемонии раньше времени. Цефея долго горевала об умершем муже, в основном потому, что сама никогда не работала, а счет в Гринготсе не трогала ради дня собственных похорон. Пусть покойный мистер Берк и проигрывал деньги, но все же кое-что домой приносил.       Когда его не стало, Цефея пришлось не сладко. У нее был разбит огород в саду, крайне редко она выбиралась к лесу и ловила зверье с помощью магии. Иногда старая ведьма сдавала гостевую спальню в аренду, но постояльцы долго не задерживались. В своих записях Цефея Берк ужасно недоумевала, что же так сильно нервировало ее постояльцев. Гермиона могла лишь догадываться по настроению записей, что при жизни Цефея не затыкалась и в основном жаловалась на собственную судьбу. По той же причине от Цефеи отвернулись и ее кровные родственники еще в годы, когда той пришлось продать эльфа.       Все прочитанное объясняло, почему старушка была настолько худощавой.       Когда вся доступная информация о Цефее и ее девере мистере Берке была тщательно собрана, поздним вечером того же дня Гермиона устроилась на диване в гостиной рядом с пылающим камином и погрузилась в раздумья. Перед ней встал сложный моральный выбор.       С одной стороны, она могла бы сжечь дом, совершенно по-маггловски, чтобы не оставить магических следов, и просто уйти. С большой вероятностью оставшиеся родственники Цефеи долгое время не узнали бы о пожаре, а когда правда всплыла бы на поверхность, вряд ли кто-то обратился бы в аврорат для расследования. В глазах закона Гермиона осталась бы чиста, а о её участии никто бы не узнал.       Но с другой стороны…       Первоначально Гермиона планировала оказаться в конце семидесятых годов. Она не собиралась спасать Лили и Джеймса Поттеров, поскольку это с большой вероятностью помешало бы судьбоносной гибели Волдеморта. Приходилось чем-то жертвовать. У нее были накопления, которые позволяли прожить пару лет при условии подработки. Потом она собиралась стать опекуном Гарри и получить доступ к семейному банковскому хранилищу Поттеров.       Однако всё пошло иначе — она оказалась в конце тридцатых, когда к незамужним женщинам относились с подозрением, платили меньше, чем мужчинам и зачастую открыто отказывали в работе из-за пола. Британия стояла на пороге второй мировой: приближался Блитц, карточная система, повсеместный дефицит и перестройка экономики. Одновременно шла глобальная магическая война с Гриндевальдом, буквально в те же годы. Вполне могло быть и так, что обе войны являлись взаимозависимыми.       И вот здесь ее моральный компас свистел, трещал и грозился вот-вот расколоться. Цефея ведь уже мертва. Зачем ей дом? Зачем ей этот неплохой огород, фамильные, чудом не проданные книги? В другом мире миссис Берк не нуждалась в материальных благах, даже таких скромных. А для Гермионы жилье и пропитание были жизненно необходимы.       Что же в этом странного, если в один из дней миссис Цефея Берк решит продать дом, а на вырученные деньги отправится в последнее путешествие? Она прожила несчастную жизнь, всегда мечтала побывать где-то еще за пределами привычной серой обыденности. Почему бы и нет? Родные давно перестали на неё рассчитывать, детей нет, арендаторов тоже не предвидится. Зачем волочить жалкое существование в маленькой лачуге и доживать до среднестатистических ста тридцати, словно побирушка, если можно разумно распорядиться имуществом и однажды по-настоящему прожить оставшуюся жизнь?       В какой-то момент, размышляя об этом, Гермионе стало особенно грустно за покойницу. Да, по дневнику можно судить, что она была непростой женщиной — вредной, неоднозначной. Да, её небольшая кабинетная библиотека была наполнена в основном книгами по темным искусствам. Да, она сама пришла к такой старости, не проработав в жизни ни дня и не уйдя от гулящего мужа. Но, в конце концов, это была её жизнь. У неё всё еще был выбор. И кто знает — возможно, однажды она действительно могла продать дом и отправиться навстречу миру. Неизвестно, как все сложилось бы, но, по крайне мере, любой вариант был возможен. Гермиона лишила несчастную женщину даже этого.       Она сидела на ее диване, пила собранный старухой травяной чай из ее же чашки, грелась у ее камина. А тело Цефеи тем временем продолжало гнить в подвале.       Тяжело вздохнув, Гермиона решила прибегнуть к излюбленному методу медитации — структурированию информации. Она опустилась на пол, раскрыла бисерную сумку и начала поочередно доставать все содержимое. Одежда, не рассчитанная на моду сороковых, фунты стерлингов, еще не вошедшие в оборот в эти десятилетия, галлеоны, запасная волшебная палочка, однажды купленная в Лютном переулке и не входящая в реестр. Вдоль стены ведьма выстроила в ряд все хранящиеся у нее зелья и банки с трудно добываемыми ингредиентами к ним. На столике у дивана сложила припасенный когда-то давно сухой паек, рядом стопками разложила книги, часть из которых перешла и на диван. Фотоальбомы, палатку, папин любимый зонт, взятый из дома на память, гигиенические принадлежности и записные книжки с исследовательскими наработками оставила на полу у камина.       Затем Гермиона отошла подальше, окидывая взглядом свое единственное имущество. Устало опустилась на корточки у дверного проема, спрятала лицо в ладонях. Она не спала вот уже… Сколько? Больше суток точно. Она не отдыхала, не останавливалась, не оставляла себе время даже на то, чтобы по-человечески помыться, предпочитая чары очищения.       — Акцио, оборотное зелье.       Выбор был сделан не в пользу морали.       Цефее Берк все же придется наведаться к нотариусу и переписать дом на некую мисс Гермиону Джин Грейнджер. Она оставит письма в почтовом отделении для двух своих кузенов и деверя. Будет краткой и не многословной — ведь они больше не общались и оставались безразличны к судьбам друг друга. Благо, прочтенные записи ясно дали понять Гермионе, в каком тоне привыкла писать Цефея и каким почерком.       Сделав глубокий, решительный выдох, она направилась в подвал, где воздух уже был пропитан легким запахом разложения. Девушка с горечью осознавала, что её магические силы восстановились совсем недавно, и до этого момента у неё не было возможности наложить заклинание заморозки на тело. Но уже как есть. Она осторожно подошла, будто ожидая, что Цефея вдруг откинет покрывало. Ничего подобного не произошло. Ругая себя за слабость, Гермиона отодвинула ткань в сторону у головы покойницы. Поднесла палочку к ее седым редким волосам и срезала все пряди. Для оборотного ей хватило бы и волоска, но будучи натурой тревожной и осмотрительной, Гермиона решила, что лучше запастись биологическим материалом своей жертвы. Неизвестно, когда кто-то из ее родственников решится все же выйти на связь.       

***

      В первом часу следующего дня, Гермиона уже сидела на заднем дворе своего дома. Не обошлось без империуса, но благодаря ему нотариуса не смутило отсутствие документов у мисс Грейнджер как и неимение ее самой на процедуре переписи. А зная, как халатно зачастую волшебники относятся к архивам, Гермионе достаточно было просто хранить у себя копии бумаг на дом. И не важно, что ее имени нет в переписи населения. Это лишь пока…       Для начала ей предстояло создать убедительную легенду, а затем уже определить место и время своего вымышленного появления на свет. Пока она не создавала проблем в маггловском мире и не попадалась аврорам в волшебном, никто не стал бы спрашивать с нее настоящие документы.        Однако, всю ночь Гермиона размышляла над тем, с чего и с кого же начать. К рассвету ее план пополнился новыми ответвлениями и вариациями. То, что она почти не спала, ее не беспокоило — бодрящее зелье отлично справлялось. Отдохнуть она сможет позже, сейчас главное — новая личность.       Гермиона пришла к выводу, что ей нужны знающие ее люди. Немного. Но кое-кто особенный однозначно нуждался в небольшой правке воспоминаний.       Подождав, пока действие оборотного зелья не пройдет, она встала с садового стула и направилась в дом. Во время своего визита в город Гермиона успела побывать в банке от имени Цефеи Берк. Там она сняла оставшиеся средства покойной, большую часть которых обменяла на актуальные фунты стерлингов, поскольку накопленные галлеоны в ее сумке и так водились.       Хотя ей и не хотелось таким наглым образом использовать облик покойной, теперь у Грейнджер были и маггловские, и подходящие для магического мира вещи, купленные за никому больше не нужные деньги. Мысленно она пообещала себе, что однажды отработает украденное и в уплату долга поставит Цефее аккуратный памятник на неприметном маггловском кладбище.       Однако прежде чем закрыть вопрос с пропажей Цефеи, предстояло решить еще один досадный нюанс. Гермиона достала из формальной, подходящей под сороковые года сумки уменьшенную бисерную сумочку и призвала прядь волос Цефеи. Весьма удачно Гермиона вспомнила о гениальном заклинании приманки почты, разработанном в Ордене после битвы за Хогвартс. Примечательно, что автором этой весьма эффективной и неожиданной для врагов уловки был Артур Уизли. Обернув чужую прядь вокруг пальца и произнеся заклинание мистера Уизли, Гермиона трансформировала волосы в кольцо, украшенное миниатюрной головой совы. В свое время Орден использовал этот метод для воровства писем пожирателей и их семей. А поскольку письма, адресованные умершим, возвращались отправителю или в почтовое отделение, во избежание подобного промаха Гермиона и зачаровала кольцо на приманку. Теперь, если кто-то из родственников Цефеи все же решится написать ей, письмо в обязательном порядке попадет в руки Грейнджер. Она планировала отвечать на чужие послания еще год другой, а затем создать для Цефеи Берк настоящую официальную смерть где-то очень далеко.       Размышляя о будущем, Гермиона подставила тыльную часть ладони под солнечные лучи, пробивающиеся сквозь давно не мытые окна, и повертела кольцо. Что-то ее не устраивало. Взмахнув палочкой, она сделала голову совы более приплюснутой, чтобы та не цеплялась за волосы или одежду. Взгляд соскользнул туда, где еще недавно находилось обручальной кольцо, а ныне лишь светлая тонкая полоса не загорелой кожи. Ведомая тоской, она машинально потянулась к цепочке на шее, но в последний момент передумала. Не время. Ее скорби придется еще немного подождать.        Затем ее поглотил вихрь.

***

      Гермиона аппарировала, выбрав точку в некотором отдалении от своей цели, чтобы сначала оценить окрестности. Ей было крайне важно досконально изучить путь к хижине Гонтов, ориентируясь в любой точке Литтл-Хэнглтона. Если главный из ее планов окажется выполнимым, знания не станут лишними.       Пройдя по деревне, она обнаружила, что жителей почти нет, за исключением нескольких детей. Вероятно, это было связано с рабочим временем. К вечеру, когда улицы оживут, ей придется задержаться и посетить местный трактир, чтобы ее заметили и, по возможности, запомнили по имени.       Осознав, что сейчас найти нужных свидетелей будет сложно, она ускорила шаг. Под ребрами зародилось волнение, смешанное с предвкушением. Когда ноги привели Гермиону к заброшенной садовой роще, ей пришлось остановиться и прислониться к одному из деревьев, чтобы собраться с мыслями.       Под ногами хрустели неубранные ветки и печальные останки мелких существ. В основном — змей и птиц. Казалось, это место было пропитано смертью.       — Соберись, — прошептала ведьма, зажмурившись. — Это всего лишь мужчина, ты справишься…       Гермиона повторяла как мантру, что ей нужно создать образ сильной, уверенной и внушительной ведьмы. Ни один подонок — ни Морфин, ни его знаменитый племянничек — не увидят трещину в ее стойкости.       Слезы, истерики, крики и тревожные проявления — всё останется за закрытыми дверями её нового дома, только там и в полном одиночестве. Уставшая и опустошённая Гермиона остается на диване у камина. Навстречу Морфину — нет, любому из Гонтов — выходит уверенная мисс Грейнджер.       — Да… Да, именно так, — тихо сказала она, массируя виски и шею, словно прогоняя тревожные мысли и страх неудачи. — Вперёд.       И она отправилась дальше.       Вскоре перед Грейнджер открылся вид на небольшой ветхий дом. Было очевидно, что фасаду и крыше давно не уделяли внимания. Стены изрывали следы древесных жуков, грязь и — Гермиона поморщилась — засохшие пятна крови от прибитых на гвозди змей.       Убивать единственных существ, способных добровольно скрасить твое одиночество — сильно, ничего не скажешь.        — Сомневаюсь, что Салазар завещал вам такое, — осудительно прошептала Гермиона и открыла дверь заклинанием. Прикасаться к чему-либо в этом, мягко говоря, сарае по возможности не хотелось.       Внутри ситуация была не лучше, чем снаружи. Через пробитые окна ветер заносил неубранные прошлогодние листья и песок. Везде валялись тряпки, а в углу на боку лежала разбитая чашка со стертым перламутровым узором.       «Подумать только, некогда в этом доме водилось что-то приличное»       Слева от прихожей был проём на кухню, где стоял грубо сколоченный стул и стол, заваленный грязной посудой. Над помоями жужжали насекомые, стояла невыносимая гнилостная вонь. Гермиона как раз рассматривала объедки яблок на полу у входа, когда из другого помещения послышался недовольный шипящий звук. Не трудно догадаться, откуда он исходил. Прокручивая в голове в сотый раз отрепетированную сцену и подбадривая себя, ведьма пошла по коридору в направлении звука.       Морфин Гонт сидел на старом потрепанном матрасе, служащем ему, вероятно, кроватью. Рядом засаленное кресло, камин, забитый ветками и огрызками растущих у дома яблок. Обстановка все та же: грязь, разруха и тихое отчаяние. При виде незнакомой ведьмы мужчина резко встал, но тут же пошатнулся.        — Проблемы с гемоглобином, Морфи? — небрежно спросила Гермиона, изо всех сил излучая скуку и пренебрежение.       Лицо Морфина исказила злоба. Во всей внешности значительно привлекал внимание его левый глаз: он косил настолько сильно, что Грейнджер даже на миг задумалась, насколько хорошо он её видит. Его слипшиеся, покрытые грязью волосы могли быть любого цвета, но ведьма сделала ставку, что они скорее русые с сединой. Тощий, нечёсаный и агрессивный — он был наглядным примером для маленьких сирот, какими последствиями оборачивается помешанность на чистокровности.       «Точнее, для одного конкретного мальчика-сироты», — мрачно усмехнулась Гермиона.       — Всё даже хуже, чем я ожидала, — чуть ласково произнесла она, за что вновь получила в ответ непонятное шипение. Хозяин комнаты потянулся к своей волшебной палочке, которую — Святой Мерлин! — прятал в нижнем белье.       Гермиона мгновенно отобрала у него палочку с помощью невербальных чар — та оказалась прямо у неё в руке.       «Похоже, придется помыться раза с пять», — подумала она, но все же сжала чужую палочку покрепче. По какой причине та была теплой и чуть скользящей, думать категорически не хотелось. Комок брезгливости подступал к горлу, но долгие годы войны научили Гермиону главному — умению скрывать свои истинные чувства.       — Говори нормально, я не понимаю парселтанг, — вскоре потребовала Гермиона.       Он снова зашипел. Это начинало надоедать.       — Воистину, инцест приводит к слабоумию потомства, — тяжело вздохнула ведьма. — У старшего Риддла, должно быть, невероятно сильные гены, раз он смог исправить такое наследие.       — Не с-с-смей произнос-с-сить эту фамилию в моем доме, с-с-сука! — взорвался Морфин. Его слова звучали неразборчиво, с отчетливыми шипящими нотками, но это уже было заметным улучшением. Впрочем, Гермиона и не питала иллюзий относительно того, чего можно ожидать от представителя рода Гонтов. От всех, кроме Тома Риддла — его Гермиона не смела недооценивать даже ребенком.        — О! Да ты умеешь разговаривать! А я уж боялась, что придется звать твоего племянника для перевода, — с ехидством процедила она, и, видит Мерлин, ей это доставляло истинное наслаждение. Морфин сам по себе был ей безразличен, но кровная связь с Воландемортом делала его мишенью. Ей доставляло удовольствие любое проявление возмездия — будь то самому Тёмному Лорду, его крестражам, его приспешникам или, уж если на то пошло, его родственникам.       Он ринулся вперед, как и следовало ожидать, с явным намерением вернуть волшебную палочку. Но что мог противопоставить этот жалкий, исхудавший, больной и безоружный человек против нее? Против той, кто перешагнула само время, ведомая одной лишь болью? Попытка Морфина могла бы вызвать горькую усмешку, если бы все не было так трагично. Гермиона пришла не играть. Ее война, оставшаяся за завесой временной арки, все еще горела в ее сердце.       Едва Морфин успел сделать хоть шаг и взмахнуть сжатым кулаком, нечто, давно ждавшее освобождения, щелкнуло в ее голове. Нечто подобное она пережила за несколько часов до путешествия в прошлое.       Ярость. Но не та, что ослепляет и лишает контроля. Ярость Гермионы была исключительной, как и ее ум, ее выдержка и ее характер. Она была холодной и острой. Ее ярость не затуманивала мысли, а наоборот очищала их и направляла. И она решила показать Морфину Гонту то, чему научилась у его же племянника в далеких девяностых и двухтысячных.       — Вайдес Релаторум, — темнейшее проклятье сорвалось с уст Гермионы и поразило тело ее противника. Само по себе оно имело схожее действие с заклятием кипящей крови, но поражало не вены, а нервы. Что-то вроде усовершенствованного Круциатуса. Это заклинание никак не могло быть зарегистрировано в реестрах нынешнего Министерства, поскольку еще не было изобретено. И от этого понимания магия на конце палочки Гермионы заискрилась ярче.       Тощее тело рухнуло на пол, выгнулось. Глаза закатились, а вены на лбу и шее опасно надулись. Его бледная кожа стремительно покрывалась красными пятнами. Грязными нестриженными ногтями он царапал все, до чего был способен дотянуться: шею, лицо, грудь и даже чресла. Крики Морфина Гонта смешались на двух языках: и на парселтанге, и на английском. Гермиона могла поклясться, что человеческой речью он молил о пощаде, но осыпал ругательствами на змеином. Она остановилась спустя минуту, когда у мужчины обильно пошла носом кровь.       — Эти шестьдесят секунд могут показаться вечностью, я знаю, Морфи, — снисходительно произнесла Гермиона, опускаясь на колени перед дрожащим Морфином. Она приподняла его за плечо, направила палочку ко лбу и вызвала целебные чары.       Хороша та дрессировка, в которой есть и кнут, и пряник.       Голова Гонта откинулась, он блаженно прикрыл веки. О, как же Гермиона его понимала. Ей ли не знать, каким блаженством является исцеление после этого проклятья.       — Думаю, что ни тебе, ни мне больше не хотелось бы его слышать, верно?       Гонт после услышанного моментально раскрыл свои косые глаза и отполз от ведьмы на расстояние нескольких метров. Будто это могло его спасти от новых пыток, честное слово.       — Зачем ты явилас-с-сь?       Мужчина сидел у стены, подогнув под себя ноги. Смотрел загнанно и смиренно. Гермиона бы соврала, если бы сказала, что понятливость Морфина не удивила ее. Ей казалось, что прежде чем он поймет тщетность споров и ругани, придется использовать еще минимум одно-два проклятия. Но вот он молча наблюдал за ней снизу вверх, не бросался за палочкой и даже перешел на нормальную речь. Морфин показал себя на редкость послушным. Являлось ли это последствием трехлетнего заключения в Азкабане?              «Очень даже вероятно…»       Мимолетной вспышкой загорелось и тут же погасло сочувствие. У Гермионы была отвратительная слабость — жалеть всех немощных и убогих. Лишь усилием воли она отогнала ненужные эмоции. В конце концов, не среагируй она вовремя, Гонт мог бы и убить Гермиону. Жалел бы он ее? Точно нет. Как и Темный Лорд.       — Не смотря на некоторый упадок твоей семьи, я все же думаю, что где-то здесь, Морфи, должен храниться зачарованный гобелен с твоим родовым древом. Прошу, обрадуй меня и скажи, что он не утерян и никому за зря не продан.       Его серые глаза забегали в разные стороны. Буквально. Это было даже немного неловко — притеснять калеку, который мог быть не в состоянии даже рассмотреть своего угнетателя. Гермиона решила, что в другой раз обязательно найдет предлог, не выказывая явного любопытства, узнать о состоянии его здоровья и зрения.       «Чисто научный интерес.»       — Зачем? — тупо спросил Гонт.       Гермиона обратила на него взор матери, глядящей на неразумное дитя. В каком-то смысле, своей немощью Морфи действительно недалеко ушел от ребенка. Весьма неразумного, испорченного и агрессивного ребенка.       — Там должны быть имена тех, кого отверг глава рода. Выжженные.       Он раздраженно покачал головой и оскалился. Снова перешел на парселтанг. С огромным сожалением ведьма поняла, что к Гонту применима лишь одна мера воздействия.       Боль.       Грейнджер сдавила пальцами переносицу. Ладно, она была готова к чему-то подобному.       — Что же, — глухо сказала девушка скорее самой себе, нежели Морфину, — раз ты понимаешь только такой способ — пусть будет по твоему. Круцио!       Ее палочка задрожала, а вместе с ней и конечности Морфина Гонта. Хрипящие крики вновь пропитали стены ветхого дома. Птицы, только что севшие на ветви деревьев у дома, испуганно вспорхнули. Гермиона вспомнила, что не наложила полог тишины на дом. Но было уже поздно. Если с главной улицы и были слышны вопли мужчины, никто не спешил к нему на помощь. Она опустила палочку и мысленно отметила проверить случайных свидетелей позже, во время вечернего посещения местного трактира.       — Давай, Гонт, я вижу, как тебе больно. Не вынуждай меня.       На этот раз ее голос был лишен ехидства, издевок и надменности. Играм пора было закончиться. Применение непростительных вызывало у Гермионы не самую приятную ностальгию. Поэтому разбрасываться проклятиями стоило только по делу.       — Зачем тебе имена? — отчаянно всхлипнул Морфин. Видимо, ему было незнакомо понятие собственного достоинства. Он не стыдился и даже не пытался скрыть свою боль и разбитость. Он хныкал, и зрелище это выглядело отвратительным. В конце-то концов, он был выше и старше Гермионы!       — Я не просила тебя задавать вопросы, — Гермиона предупредительно подняла палочку, вызвав неподдельный ужас в глазах мужчины.       Он произнес какую-то фразу на парселтанге — снова! — и Гермиона едва не взвизгнула от недовольства. Но затем вовремя увидела, что фраза не была прихотью Гонта — она была ключом. Подобно тому, как парселтанг открывал Тайную комнату, точно так же он призвал и родовой гобелен. По правой стене комнаты, где не было ни окон, ни мебели, расстелилось полотно со множеством вышитых имен. Гермиона жадно опустилась к самым последним.       Вскоре ее глаза засияли.       — Да! Идеально!       Радость от удачного совпадения настолько возвысила Гермиону, что она больше не сдерживала ни восторженных криков, ни смеха, до боли напоминающего сумасшедший хохот Беллатрисы. Возможно, она сошла с ума точно так же, как та злосчастная ведьма, кто знает.       — План «А» может быть осуществим, Гонт! — она счастливо подпрыгнула на месте, разворачиваясь к скрюченному в углу Морфину.       Его забитый вид несколько опустил Гермиону на землю. Она вспомнила, где и с кем находится. Но кто бы ее осудил? Один из ее планов, который мог быть осуществим лишь благодаря удачному стечению обстоятельств — действительно складывался.       Очистив разум от лишнего эмоционального шума, ведьма в который раз подняла палочку в сторону хозяина дома. Для магии разума следовало оставаться хладнокровной.       — Нет! З-с-з-с-аа что на этот раз? — бедолага от нервов совсем запутался и начал коверкать звонкие и шипящие звуки. Еще немного и он больше никогда не заговорит по-человечески.       — В этот раз не будет боли, я лишь помогу тебе вспомнить то, чего ты никогда не видел, — сделав шаг вперед, она готовилась применить чары ложной памяти, чтобы заменить его воспоминания иллюзиями, но Морфин внезапно возразил:       — Не выйдет! Не выйдет! Кровь… Она не поз-с-зволит… Дар не позволит… С-с-сопротивление…       Он сбивался, говорил невпопад, путался и своим странным поведением сильно настораживал Гермиону.       — О чем ты? — она опустилась к нему ближе. Не собирался же Гонт заявить, что даже при всей своей генной уродливости, был несгибаемым окклюментом? Чушь.       Маг тяжело дышал.       — Можно прочитать мыс-с-с-ли, но не изменить. Попытаеш-ш-шся, но бес-с-смысленно. И будет только боль… С-с-снова! Отойди! Прочь! — он что есть силы толкнул Гермиону в сторону. Та, застигнутая врасплох, едва не упала, опираясь на руки за спиной. Палочка Гонта отлетела в сторону.       Гермиона даже не успела подумать о том, чтобы призвать ее обратно, когда Гонт, подгоняемый злостью и страхом, рванул за палочкой и тут же бросил в Гермиону бомбардой. Времени блокировать не оставалось. Она быстро перекатилась, тут же отправила в него связывающее заклинание и, не теряя времени, вдогонку крикнула:       — Остолбеней!       Борьба закончилась, едва начавшись, оставив лишь небольшое облако пыли и дыру в полу. Гермиона кое-как поднялась, отмечая испачканное платье и занозы на ладонях.       — В твоих же интересах, чтобы это была ложь, Гонт, иначе я буду вынуждена вбить тебе ненастоящие воспоминания насильно, через пытки, — её голос слегка дрожал, но вряд ли Морфин, оказавшийся в ловушке, это почувствовал. На миг она по-настоящему испугалась, но тренированное тело умело двигаться раньше ее разума.       — Даже под пытками… Вс-с-се равно не выйдет. Только другой из моего рода может, — мимолетно его косые глаза озарились подобием гордости, но под хмурым взглядом Гермионы он быстро стушевался.       Она хотела одернуть Морфина за лживость, но затем, как на кинопленке, перед ней пронеслись все собранные однажды факты. Том Риддл действительно подменил воспоминания своего дяди в день убийства Риддлов, тем самым подставив его. Что если ему это удалось именно потому, что Том был с Морфином одной крови и обладал таким же даром? Или же этот грязный урод все придумал, чтобы защитить свой разум от проникновения? Как бы там ни было, Гермиона намеревалась проверить. Но прежде посчитала честным ответить на слова Морфина.       — Если воспоминания нельзя создать или заменить, человека всегда можно заставить соврать.       — С-с-соврать? — бесстыдно перебил ее мужчина, чем вызвал очередную вспышку негодования. Святой Годрик, с ним было невыносимо вести нормальный диалог. — С-с-скажи кому и когда, да разойдемс-с-ся! С-с-сразу бы так!       Гермиона, не стыдясь, закатила глаза. Само собой, сейчас он бы пообещал все, что угодно. Но было бы это обещание правдивым? Гермиона была уверена в обратном.       — Нет, Морфи, — покачала она головой. — Так не пойдет. Я позволю тебе стать соучастником моей лжи лишь при одном условии.       Никогда прежде она не подходила так близко к Гонту. Ее кудри щекотали его кожу, касались грязной ткани его рубахи. Отвратительный запах, исходящий от него, вызывал приступ тошноты. Но Гермиона не дрогнула. Она решила выжать из этого момента все до последней капли: отвращение, ликование и, чего скрывать, беспрецедентное ощущение власти. Возможно, ей давно пора было найти объект для выплеска своих эмоций и обрести спокойствие.       — Мне нужна преданность. Как ее добиться? — она шипела ему на ухо так, будто и сама была змееустом. — Ты уже доказал, что понимаешь только язык боли. Значит, путь к твоей верности лежит через нее.       И снова, в третий раз, комната наполнилась его душераздирающими, захлёбывающимися, неудержимыми криками, почти до дрожи в уцелевших на окнах стеклах.       Но на этот раз Гермиона не забыла о заклинании тишины. День предстоял долгий и полный «звуков».