дьявол носит свитер в катышках

      В конференц-зале «Зималетто» пахло остывшим кофе и тяжелым, почти осязаемым напряжением. Огромный овальный стол был завален яркими лоскутами ткани. Изумрудные, сапфировые, рубиновые куски хлопка, вискозы и шелка рассыпались по полированному дереву. Роман Малиновский, по своей давней привычке вальяжно присев прямо на край стола, поднял один из образцов высоко над головой, рассматривая его фактуру под ярким светом потолочных ламп. Андрей Жданов сидел во главе стола и мрачно изучал распечатки, привычным нервным жестом массируя виски. Катя примостилась чуть поодаль, на самом краю массивного кожаного кресла, крепко сжимая на коленях толстую папку со своими расчетами.       — Вы только посмотрите на плотность, — нарушил тишину Роман, бросая лоскут на стол. — Нить к нити. Я говорил с нашим технологом, она подтвердила: качество премиальное. И они готовы отгрузить нам сто тысяч погонных метров уже на следующей неделе. Это спасет нашу новую коллекцию.       — При условии, что эта ткань вообще пересечет границу, Роман Дмитриевич, — голос Кати прозвучал ровно, но в тишине кабинета он резанул, как стекло. Она придвинула свою распечатку ближе к Жданову. — Андрей Павлович, я провела анализ. Заявленная ими стоимость ниже себестоимости сырья на мировом рынке.       Жданов тяжело вздохнул и поднял на нее покрасневшие от недосыпа глаза.       — Катюш, я видел цифры. Математически вы абсолютно правы. Но вы рассуждаете в рамках стабильного рынка. А эти люди только выходят на Россию. Им нужна валюта, им нужен якорный, крупный клиент вроде «Зималетто», чтобы закрепиться. Агрессивный демпинг — нормальная практика захвата рынка.       — Демпинг - это скидка в пятнадцать процентов, — не отступала Катя, поправляя очки. — А здесь цена занижена в два с половиной раза. Я просчитала логистическую цепочку: отгрузка из Ташкента, таможенные пошлины, складские расходы. Даже если хлопок им достался даром, логистика съест всю их мнимую прибыль. У этой фирмы уставной капитал — копейки. Это либо легализованный таможенный конфискат, либо серая схема.       — Катенька, — Роман сел напротив нее, отбросив свою привычную вальяжность. Сейчас в нем говорил жесткий вице-президент. — Мы не идиоты и всё прекрасно понимаем. Риск есть. Поэтому мы не подписываем договор вслепую. Завтра я лечу в Ташкент. Лично.       — И что вы там проверите, Роман Дмитриевич? — Катя посмотрела ему прямо в глаза, и в ее голосе зазвучала сталь. — Вы — блестящий маркетолог, но вы не аудитор. Вам покажут цеха, которые им не принадлежат. Покажут накладные с печатями фирм-однодневок. За сто долларов в Ташкенте вам арендуют массовку ткачей на полдня. У вас нет доступа к их налоговым базам, вы не знаете их юрисдикции. Лицензии на экспорт могут быть просто нарисованы. А когда вы вернетесь с подписанным договором, этот «профицит товара» поедет к нам по поддельным таможенным декларациям.       Роман недовольно сжал челюсти, но промолчал, потому что крыть это было нечем. Катя перевела взгляд на президента.       — Андрей Павлович, если груз окажется серым, его арестуют на границе. А вы уже переведете им аванс. Юридически мы ничего не сможем доказать, потому что фирма испарится на следующий день после транзакции.       Жданов резко отодвинул кресло и встал. Он оперся руками о стол, нависая над бумагами. Его лицо было бледным и напряженным.       — А у нас есть выбор, Катерина? — его голос прозвучал глухо, но жестко. — Просветите меня. Если мы откажемся от этой сделки и закупим ткань у наших европейских поставщиков по вашей безопасной цене, что будет с нашей маржинальностью?       — Она упадет до критических значений, — спокойно ответила Катя. — У нас будет кассовый разрыв.       — Именно! — Жданов ударил ладонью по столу. — После провала коллекции нам нужна эта сверхприбыль, чтобы закрыть дыры в бюджете. Если мы не рискнем сейчас и пойдем по безопасному пути, то в октябре мы гарантированно столкнемся с кризисом. Вы сами вчера составили отчет для Совета директоров. Вы знаете реальные цифры!       — Знаю, — Катя встала. Она была ниже Жданова на голову, но сейчас смотрела на него так прямо и тяжело, что он невольно отвел взгляд. — Между кассовым разрывом и потерей последнего оборотного капитала огромная разница. Да, если мы закупим ткань в Европе, мы уйдем в минус. Нам придется реструктуризировать долги, брать бридж-кредиты на операционку, ужимать бюджеты. Это будет тяжелый год. Но у нас будет коллекция, мы продолжим торговать и выплывем. Это - бизнес. А если вы отправите наши последние реальные деньги этой фирме-прокладке, и фуры арестуют… — Она оперлась ладонями о край стола, подавшись вперед. — У нас не будет ни денег, ни ткани. Швейные цеха встанут намертво через три недели. И тогда нечего будет продавать. Мы обанкротимся не в октябре, а в конце этого месяца. И вот тогда нам уже никто не поможет.       В кабинете повисла мертвая, душная тишина. Роман нервно постукивал пальцами по поверхности стола. Андрей смотрел на Катю, и в его глазах боролись осознание ее правоты и животный страх перед надвигающимся кризисом. Но страх, подкрепленный отчаянием, победил.       — Роман летит завтра, — сглотнув, тихо, но упрямо поставил точку Жданов. Он отвернулся к окну, не желая больше смотреть ей в глаза. — Подготовьте платежные поручения для аванса, Катерина Валерьевна. Решение принято.       — Как скажете, Андрей Павлович, — так же тихо ответила она. В ее голосе больше не было ни эмоций, ни надежды. Только холодный профессионализм.       Выйдя из кабинета и оказавшись в каморке, Катя тяжело опустилась в кресло. В висках мерно стучала кровь. Она сделала всё, что могла. И это не сработало.       Она не могла позволить им похоронить «Зималетто» из-за слепой паники. Ей нужно было тяжелое орудие. Тот, чей авторитет был непререкаем, а бизнес-инстинкт — не затуманен страхом. Ей нужен был Павел Олегович Жданов.       Несколько часов спустя рабочий день закончился, но до долгожданной свободы было еще далеко. Вернувшись домой, Катя провела весь вечер как на иголках, старательно поддерживая привычную беседу за ужином и делая вид, что увлечена чтением в своей комнате. Она чутко прислушивалась к звукам за дверью. И только когда в квартире наконец повисла глухая ночная тишина, а из спальни родителей донесся мерный храп отца, она выдохнула и приступила к делу. Ее тайное преображение, как и сам ночной побег из дома, уже были отработаны до автоматизма. Снять уродливые очки, быстро вставить линзы, моргнув пару раз, чтобы привыкнуть к четкости мира. Распустить стянутые в пучок волосы. Почти беззвучно сбросить с себя броню «Кати Пушкаревой», и вытащить из самого дальнего шкафа костюм прекрасной незнакомки.       Выйдя на вечернюю улицу, она поймала такси. Клуб «Каменный сад» встретил ее приглушенным светом и гипнотическим стуком камней для го. Павел сидел за их привычным угловым столиком. Пиджак небрежно брошен на спинку стула, воротник рубашки расстегнут, рукава закатаны до локтей. Когда Катя плавно опустилась на стул напротив, уголок его губ дрогнул в теплой, многообещающей полуулыбке.       — Вы всё-таки материализовались, — его бархатный баритон мгновенно пустил по ее позвоночнику горячие мурашки. — А я уже начал думать, что вы - исключительно ночная галлюцинация. — Он неспешно придвинул к ней чашу с белыми камнями. Катя взяла один, зажав его между указательным и средним пальцами, и опустила на доску, делая ответный ход.       — У меня просто очень плотный график, — она лукаво улыбнулась в ответ.       — График, — усмехнулся Павел, отвечая черным камнем. — Знаете, даже Золушка имела приличие оставить после себя хотя бы туфельку. Чтобы принц мог организовать нормальную поисковую кампанию. А вы? Ни туфельки, ни записки, ни совместного завтрака. Вы лишили меня удовольствия напоить вас кофе.       — Я не пью кофе с незнакомцами, — улыбнулась Катя, делая следующий ход.       — Вот как? — Павел изогнул бровь, и в его взгляде мелькнуло откровенное, обжигающее воспоминание. — Моя дорогая, после того, что между нами было, называть нас незнакомцами — это юридическая фикция. Так что насчет туфельки?       Катя тихо рассмеялась, глядя на доску. Внутри у нее всё сжималось от напряжения: как, ну как перевести разговор на узбекских поставщиков, не выдав себя? Ей нужно было зацепиться за любую метафору.       — Золушка была дилетантом, — хмыкнула она, подпирая подбородок рукой. — И ее хрустальная туфелька — абсолютно неликвидный актив. Вы только вдумайтесь: хрусталь непрактичен, амортизация нулевая, супинатор отсутствует. Умная женщина оставила бы классическую лодочку из итальянской кожи с усиленным каблуком. Куда более высокая рентабельность и никакой крови на паркете.       Щелчок черного камня о доску прозвучал чуть резче обычного. Павел замер, не сводя с нее глаз. Его взгляд скользнул по ее лицу, задержался на губах, а затем снова поднялся к глазам. В нем читалась острая, почти осязаемая работа мысли.       — Вы безжалостно убиваете во мне романтика, — медленно произнес он.       — Романтика не окупается в третьем квартале, — не моргнув глазом, ответила Катя.       — Супинаторы, колодки, итальянская кожа, — Павел подался вперед, опираясь предплечьями о стол. — В нашу прошлую встречу вы виртуозно жонглировали макроэкономикой, сейчас — разбираете производственный цикл обуви.       Катя замерла, чувствуя, как холодеют пальцы.       — Дайте угадаю, — он прищурился, и в его глазах блеснул азарт хищника, взявшего след. — Вы не просто сидите в красивом офисе и перекладываете бумажки. Вы связаны с реальным сектором. Вы производственник. Владелица бизнеса по изготовлению обуви?       В голове Кати словно щелкнул тумблер. Обувная фабрика. Это же гениально. Идеальное прикрытие! У обувщиков и швейников смежные проблемы: фурнитура, ткани для подкладки, логистика. Если она «владелица обувной фабрики», она может совершенно легально жаловаться на недобросовестных поставщиков и просить совета у старшего, более опытного товарища по цеху. Она театрально вздохнула и, покрутив в пальцах белый камень, опустила его на доску. Ход вышел откровенно слабым, но ей было не до стратегии игры.       — Сдаюсь. Ваша взяла, — Катя очаровательно улыбнулась, глядя ему прямо в глаза. — Раскусили вы меня, господин стратег. Да. У меня своя небольшая обувная фабрика. Скромный штат, локальное производство. Кручусь, как могу.       Лицо Павла озарилось искренним, глубоким удовольствием. Он откинулся на спинку стула, словно только что выиграл миллионный тендер.       — Надо же, — протянул он с бархатной хрипотцой, безжалостно отрезая ее белые камни на левом фланге доски. — А я-то ломал голову, почему у нас с первой минуты произошел такой сумасшедший коннект. Два производственника. Люди, которые знают, как пахнет клей и кожа, и понимают цену логистике.       Катя тихо фыркнула, не отрывая взгляда от доски, и лукаво вскинула брови:       — Я бы на вашем месте, господин стратег, не стала так открыто признаваться в любви к запаху клея. Звучит так, будто ваша бурная юность прошла за гаражами с полиэтиленовым пакетом. А мне с такими сомнительными мальчиками мама строго-настрого запрещала общаться.       Павел на секунду замер, переваривая сказанное, а затем откинул голову назад и рассмеялся - громко, раскатисто, совершенно искренне.       — А мама была абсолютно права! — отсмеявшись, ответил он, глядя на нее блестящими от смеха глазами. — Я был крайне опасным элементом. Правда, пакеты у меня были исключительно импортные, а гаражи - отапливаемые и на три машиноместа. Но суть от этого не меняется, мадам. Я, по всей видимости, до сих пор катастрофически плохо влияю на приличных девочек.       Он улыбался, глядя на нее, а внутри все переворачивалось от какого-то щенячьего восторга. «Господи, откуда же ты такая взялась на мою седую голову? — пронеслось у него в мыслях. — Не женщина, а штучный, коллекционный экземпляр». Мало того, что умна как дьявол и щелкает производственные схемы как орешки, так еще и палец в рот не клади. В его привычном, выверенном кругу, где дамы общались исключительно заученными томными вздохами и панически боялись сморозить глупость (что у них, впрочем, регулярно получалось), эта незнакомка с ее острым язычком была глотком ледяного шампанского. Редкий бриллиант, который хотелось немедленно присвоить, спрятать в сейф и никому не показывать. Все еще улыбаясь своим мыслям, Павел перехватил ее руку, зависшую над гобаном, и мягко, дразняще провел большим пальцем по внутренней стороне ее теплой ладошки. Пульс Кати немедленно подскочил.       — Что ж, госпожа обувная магнатка, — негромко добавил Павел, чуть сжимая ее пальцы. — Ваш бизнес явно отнимает у вас слишком много сил. Вы только что добровольно отдали мне целый угол доски. Что вас так тревожит? Проблемы с итальянской кожей?       Катя мягко высвободила свою руку, сделала вид, что напряженно изучает позицию на доске, и лукаво взглянула на него из-под ресниц.       — Итальянская кожа тут ни при чем. Меня тревожит ваша профдеформация, — она с улыбкой покачала головой. — Почему вам обязательно нужно всё препарировать? Строить гипотезы, анализировать, пытаться разгадать, кто я, откуда… Вы же понимаете, что разрушаете всю мистику момента?       Павел тихо усмехнулся, ставя на доску черный камень, который изящно замкнул ее фишки в ловушку.       — Каюсь, — он развел руками с притворной покорностью. — Ничего не могу с собой поделать. Издержки профессии. Мой мозг просто так заточен: вижу красивую, неизвестную переменную - хочу ее вычислить. Вижу сложную загадку - хочу разобрать ее до винтика. Мой взгляд сканирует всё автоматически.       — Думаете, у вас монополия на дедукцию? — Катя хитро прищурилась, подпирая подбородок рукой. — Я тоже умею наблюдать. И анализировать. И, поверьте, вижу я не меньше вашего. Просто у меня хватает такта не озвучивать вслух каждую свою гипотезу. Иначе нам обоим станет чудовищно неловко, и мы просто не сможем насладиться… игрой.       Павел заинтересованно склонил голову к плечу. В его глазах вспыхнул огонек веселья.       — Заинтриговали. И что же вы такого наанализировали, госпожа Шерлок? Смелее. Уверяю вас, смутить меня - задача со звездочкой.       Катя взяла белый камень, изящно покрутила его в пальцах и с легким стуком опустила на доску, делая сильный, атакующий ход.       — Ну, например, — протянула она непринужденным, легким тоном, — я заметила, что в нашу самую первую встречу, вот за этим самым столиком, на вашем безымянном пальце блестело классическое золотое обручальное кольцо.       Она выдержала паузу, наслаждаясь тем, как в его глазах на долю секунды мелькнуло подлинное, ничем не прикрытое удивление.       — А вот во вторую нашу встречу… в номере отеля… его уже не было, — Катя лукаво улыбнулась, откидываясь на спинку стула. — Как нет и сегодня.       — Блестящая наблюдательность, — хмыкнул Павел, не отводя от нее потемневшего взгляда. — И какой же вывод сделала ваша аналитическая служба?       — Моя аналитическая служба пришла к выводу, что дело явно не в свежем разводе, — она тихо рассмеялась, глядя, как он внимательно слушает. — Мужчины в процессе развода либо выглядят так, будто их переехал грузовик, либо празднуют свободу так шумно, что в го не играют. А вы сняли кольцо именно после нашей первой партии. Осмелюсь предположить, чтобы не смущать меня в дальнейшем. Или чтобы не смущать самого себя. Но, согласитесь, если бы я начала озвучивать статус вашей совести посреди партии, это напрочь убило бы весь азарт. Поэтому я предпочитаю наблюдать молча.       Вместо того чтобы стушеваться, Павел рассмеялся.       — Понял вас, мадам, — он примирительно поднял руки, не переставая улыбаться. — Признаю безоговорочное поражение на этом поле. Бьете без промаха.       — Значит, вы перестанете пытаться меня вычислить? — она победно вздернула бровь.       — Не перестану, конечно, — подмигнул он, возвращаясь к доске и делая свой ход. — Но ради вашего душевного комфорта обещаю делать это исключительно про себя. К тому же, у нас впереди достаточно времени для любых гипотез. Я арендовал этот столик.       — На весь вечер? — уточнила Катя, пытаясь скрыть дрожь предвкушения в голосе.       — На месяц, — невозмутимо, с чисто корпоративной уверенностью отозвался Жданов-старший. — Никто, кроме нас с вами, за ним играть не будет. Терпеть не могу, когда посторонние трогают мои камни. И моих соперников.       От его низкого, вибрирующего голоса и этого абсолютно собственнического «моих» у Кати на секунду перехватило дыхание. Воздух, еще минуту назад прохладный и пахнущий благовониями, внезапно показался ей густым и обжигающе горячим, как перед летней грозой. Это было похоже на лихорадку. На тот самый дурманящий, сладкий бред, когда температура подскакивает, реальность слегка плывет перед глазами, и ты понимаешь, что теряешь контроль, но совершенно не хочешь, чтобы это заканчивалось. Катя опустила взгляд на доску, отчаянно пытаясь скрыть, как участился ее пульс, и звонко, с вызовом поставила белый камень, перерезая ему линию.       — «Моих соперников»? — она лукаво изогнула бровь. — Звучит как рейдерский захват. Осторожнее, господин стратег, мы знакомы без году неделя, а вы уже пытаетесь монополизировать мое время. Антимонопольный комитет не одобрит.       Павел тихо рассмеялся. Звук его смеха был таким искренним и заразительным, что у Кати по спине пробежали мурашки. Он плавно, почти лениво опустил черный камень рядом с ее белым.       — Я бизнесмен, инкогнито. Вижу бесценный актив — оформляю эксклюзивные права, — он подпер подбородок рукой, не сводя с нее потемневших, смеющихся глаз. — Тем более, что актив вы крайне нестабильный. Того и гляди снова растворитесь в воздухе. Мне иногда вообще кажется, что я вас выдумал.       — Интересное кино, — Катя фыркнула, склонив голову к плечу. — Галлюцинация с собственной обувной фабрикой и страстью к настольным играм? У вас очень специфические, узкопрофильные фантазии.       — О, поверьте, моя фантазия сейчас выходит далеко за пределы обувной промышленности, — бархатно ответил Павел. Он чуть подался вперед, сокращая дистанцию над столом. — Но если вы — это мой лихорадочный бред на фоне корпоративного переутомления, то я официально отказываюсь принимать жаропонижающее.       Катя почувствовала, как к щекам приливает кровь. Она потянулась за следующим камнем, но ее пальцы слегка дрогнули. Движения Павла, его взгляд, его голос — всё это действовало как гипноз. Стук камней по дереву превратился в метроном, отсчитывающий их персональное сумасшествие.       — Вы сбиваете меня с мысли, — шутливо возмутилась она, делая откровенно нелогичный ход. — У меня была блестящая стратегия захвата центра, а теперь я просто ставлю камни наугад, потому что здесь… душно. У них сломался кондиционер?       Павел бросил короткий взгляд на доску, потом снова на нее, и уголки его губ поползли вверх в торжествующей, дьявольски привлекательной улыбке.       — Кондиционер работает идеально, — мягко констатировал он. — Это не климат, мадам. Это симптомы. Пульс подскочил, зрачки расширены, щеки горят. И вы только что, между прочим, добровольно заблокировали свою же группу камней на правом фланге.       — Это… отвлекающий маневр! — попыталась выкрутиться Катя, хотя сама видела, что ее позиция на доске разваливается на глазах.       — Конечно-конечно, — покладисто кивнул Павел. Он взял свой черный камень, изящно покрутил его длинными пальцами и поставил на доску. — Кстати, мой ход тоже был абсолютно бездарным.       Катя моргнула, сфокусировав взгляд на гобане. Он действительно только что подставил свою самую сильную группу камней под прямой удар. Она подняла на него изумленные глаза.       — Зачем вы это сделали? Вы же могли огружить мою группу в три хода…       Павел откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Под тонкой тканью рубашки бугрились мышцы. Его взгляд стал таким тяжелым, таким откровенно-голодным, что у Кати пересохло во рту.       — Потому что, если честно, я понятия не имею, что происходит на этой доске последние десять минут, — признался он низким, хрипловатым голосом. — Я не смотрю на камни. Я смотрю на то, как вы прикусываете нижнюю губу, когда думаете. Смотрю на ямочку у вас на ключице, когда вы смеетесь. И считаю, сколько еще выдержу, прежде чем нарушу все правила приличия этого клуба.       Катя замерла. Звуки вокруг - тихий звон фарфоровых пиал, шелест чужих разговоров, стук камней за соседними столиками, - всё это вдруг слилось в сплошной белый шум. Время словно замедлилось, превратившись в вязкий, горячий сироп. Тот самый лихорадочный сон, в котором гравитация перестает работать, а воздух искрит от напряжения. Она сделала медленный вдох, пытаясь усмирить сумасшедший пульс, и ее губы изогнулись в лукавой улыбке. Тонкими, слегка дрожащими пальцами она взяла белый камень и с сухим, безжалостным щелчком опустила его на доску. А затем невозмутимо сгребла в ладонь четыре его черных фишки.       — Вы совершаете фатальную ошибку, — промурлыкала она, не разрывая зрительного контакта. — В бизнесе никогда нельзя признаваться в потере фокуса. Тем более, как вы выразились, вашему сопернику.       Павел даже не взглянул на доску, где его империя только что потерпела удар. Он подался вперед, опираясь предплечьями о стол, вторгаясь в ее личное пространство.       — А может, я намеренно обвалил свои акции. — бархатно ответил он, глядя, как она перекатывает в пальцах отвоеванные у него черные камни. — Жду, когда вы предложите мне недружественное поглощение.       — Боюсь, моя скромная обувная фабрика не потянет слияние с вашими масштабами, — Катя тихо рассмеялась, чувствуя, как от этой словесной игры по венам разливается чистый адреналин. — У меня бюджет не сойдется. Да и риски высоки: вы кажетесь слишком требовательным активом.       — Я готов пойти на уступки. Отдам контрольный пакет в обмен на право любоваться вами каждый вечер, — Павел протянул руку через стол и мягко, кончиками пальцев коснулся ее запястья. Всего лишь легкий штрих по коже, но Катя едва не выронила камни. — Серьезно, инкогнито. Вы же понимаете, что мы оба сейчас просто делаем вид, что играем в го?       — Я прекрасно играю в го! — возмутилась она шепотом, изо всех сил стараясь сохранить остатки рассудка. — И вообще, — она чуть склонилась к нему навстречу, — если вы продолжите в том же духе, мне придется вызвать скорую. Потому что симптомы лихорадки, о которых вы говорили… кажется, заразны. — Павел довольно прищурился.       — Отлично, — выдохнул он, не убирая руки с ее запястья. — Значит, будем болеть вместе. Только чур, никаких таблеток. Я хочу выжать из этого бреда максимум. Ваш ход, мадам.       Он чуть подался вперед, так что терпкий запах его парфюма окончательно вытеснил из легких Кати весь кислород.       — Ну так что, инкогнито, — его голос стал еще на полтона ниже, обволакивая ее, как темный шелк. — Какой у нас план на сегодняшний вечер? Будем придерживаться нашего проверенного, крайне успешного маршрута, или предпочтете сменить обстановку?       У Кати внутри всё предательски сжалось. Тело мгновенно отозвалось обжигающей волной воспоминаний, буквально умоляя сказать «да». Сначала та безумная вспышка в его машине, когда стекло запотело от их дыхания, а потом ночь в отеле, где она окончательно потеряла рассудок.       Но мозг с визгом ударил по тормозам.       «Стоп. Очнись, Пушкарева», — пронеслось в голове. Если они переспят снова, это перестанет быть случайностью. Это станет системой. Она и так думает о нем непозволительно много — о его руках, о его голосе, о его запахе. Думает о нем, сидя на утренних планерках и глядя на его собственного сына! Если этот лихорадочный роман продолжится в таком же темпе, она просто к нему привыкнет. Или, того хуже, влюбится. А влюбляться в Павла Жданова… Это уже не просто игра с огнем. Это прыжок в жерло вулкана.       Нужно срочно сбить градус.       Она выдержала его пристальный взгляд, сделала глубокий вдох и лучезарно улыбнулась:       — Сменить обстановку - это отличная мысль. Думаю, нам обоим не помешает небольшая интеллектуальная разминка. Давайте попросим у администратора шахматы.       Повисла секундная пауза. Звенящая, как натянутая струна. Павел замер.       Его мозг, привыкший мгновенно считывать настроения партнеров по бизнесу, тут же зафиксировал этот изящный, безупречный блок. Он медленно откинулся на спинку стула, изучая ее лицо. Внутри него кольнуло странное, острое чувство. Он видел эту женщину всего дважды. Дважды она доводила его до абсолютного, первобытного исступления, лишая железобетонного контроля, которым он так гордился. Он до сих пор понятия не имел, как ее зовут. Не знал, где она живет. Но всю эту неделю мысль о ней фонила на задворках сознания, мешая сосредоточиться на отчетах и контрактах.       Возможно, она решила, что он видит в ней лишь красивое приключение? Очередной трофей? Ирония заключалась в том, что прямо сейчас, глядя в ее настороженные, умные глаза, Павел с пугающей ясностью понял: его тянет к ней не только физически. Его тянуло к ее сарказму, к этой манере держать удар, к ее бесстрашию. И если для того, чтобы она осталась сидеть напротив него, нужно было играть в шахматы — он был готов скупить все доски в этом городе. Павел медленно потер подбородок, и его губы дрогнули в теплой, абсолютно искренней улыбке.       — Шахматы, — с расстановкой повторил он, склонив голову к плечу. — Изящный маневр. Признаюсь, это резкая смена жанра, но я ценю хорошую многоходовку.       — Надеюсь, вы не разочарованы, — Катя тоже расслабленно откинулась на спинку стула, чувствуя, как отпускает внутреннее напряжение. — Или ваши таланты ограничиваются исключительно японскими играми?       — Я разочарован лишь тем, что вы так легко ставите под сомнение мою квалификацию, — хмыкнул Павел. Он поднял руку, подзывая работника клуба. — Администратор! Принесите нам классическую доску, пожалуйста.       Он снова повернулся к Кате. В его взгляде больше не было того хищного, откровенного голода, зато появился искрящийся, мальчишеский азарт.       — Но я обязан вас предупредить, инкогнито, — он оперся локтями о стол и подался вперед. — В свое время я взял золото на университетском турнире. Я выстравиваю сицилианскую защиту быстрее, чем пью утренний кофе.       — Звучит как вызов, — Катя с интересом подперла щеку рукой.       — Это он и есть, — подмигнул Павел. — Предупреждаю честно: я не поддаюсь. Но если вы умудритесь обыграть меня еще и в шахматы… я сдаюсь. Официально и безоговорочно.       — И что мне с вашей капитуляции? — лукаво прищурилась она. — Будете носить за мной портфель на деловых встречах моей скромной обувной империи?       — Боюсь, с моим послужным списком я буду слишком дорогим ассистентом, — рассмеялся Жданов-старший. — Но обещаю, что придумаю приз, который вас не разочарует.       Администратор бесшумно поставил между ними резную деревянную доску с фигурами. Павел галантно развернул ее так, чтобы белые оказались со стороны Кати.       — Прошу вас, мадам. Ваш первый ход. И помните: я внимательно слежу за вашими руками.       Игра началась стремительно и совершенно несерьезно. Если за доской для го они изображали дзен-буддистов, то здесь градус дурачества резко взлетел.       — Итак, университетский чемпион, — Катя лукаво прищурилась, сдвигая королевскую пешку. — Мне заранее попросить у администратора платочек для ваших слез, или вы предпочитаете проигрывать со стоическим лицом?       — Я предпочитаю наблюдать, как тает ваша самоуверенность, ведьма, — хмыкнул Павел, симметрично отвечая пешкой. — Я же обещал, что не поддаюсь. Но, как истинный джентльмен, я просто обязан дать вам иллюзию равной борьбы ходов на десять, прежде чем начну безжалостный разгром.       — О, какая снисходительность! — она звонко рассмеялась, выводя коня. — Смотрите, чтобы уверенный в себе джентльмен не остался без штанов к середине эндшпиля. Ваша защита уже сейчас дырявая, как швейцарский сыр.       — Это не дыры, это тщательно продуманные капканы для любопытных мышек, — ответил он с бархатным смешком.       Они обменивались колкостями, но под этим легким трепом напряжение над доской искрило не меньше, чем час назад. Катя играла жестко. На каждую агрессию Павла она отвечала резкой контратакой.       Однако очень скоро от её показной, шутливой самоуверенности не осталось и следа. Жданов не блефовал насчет золота на турнире — он действительно играл блестяще. Выверенно, с холодной, математической логикой. Катя с пугающей ясностью осознала, что о победе речи уже не идет. Теперь её максимумом, пределом мечтаний, стала надежная глухая оборона — выжать из ситуации максимальное количество равноценных разменов фигур и молиться, чтобы свести партию хотя бы к ничьей.       И она бы непременно проиграла вчистую еще на стадии миттельшпиля, если бы не одно «но». Павлу катастрофически не удавалось концентрироваться на игре на все сто процентов. Его взгляд то и дело соскальзывал с деревянных фигур на её тонкие запястья, на линию шеи, задерживался на губах, когда она отпускала очередную шпильку. Эта отвлеченность хищника, очарованного своей же гостьей, стоила ему нескольких досадных промахов. И хотя Жданов ориентировался молниеносно, перестраивая стратегию на лету и виртуозно закрывая свои ошибки, Кате всё же удавалось ловить его на этих секундных слабостях. Как, например, сейчас.       Павел сделал ход, изящно переставив чернопольного слона.       — Проверьте свои тылы, мадам, — он довольно откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Мой слон смотрит на вашу ладью с крайне нехристианскими намерениями. Кажется, кто-то сейчас понесет невосполнимые потери.       Катя даже не моргнула. Она не стала суетливо уводить ладью из-под удара. Вместо этого ее тонкие пальцы подхватили коня и с сухим, безжалостным стуком опустили его в самый центр вражеского лагеря.       — А мой конь только что сделал элегантную вилку, господин стратег, — она лучезарно улыбнулась, подпирая подбородок рукой. — Под боем ваш второй слон и ваша собственная ладья. Можете рубить мою, но после этого ваш правый фланг рухнет. Выбирайте, кем пожертвуете.       Павел осекся. Его смеющийся взгляд метнулся к доске, быстро просчитывая комбинацию. Он потянулся к слону, но вовремя остановил руку, понимая, что «бесплатная» ладья — это красивый капкан.       — Какая исключительная кровожадность, — протянул он, с восхищением глядя на нее поверх фигур. — Чья бы корова мычала! — фыркнула Пушкарева и выразительно кивнула на край стола.       Там, сиротливой кучкой, теснилась почти вся ее пехота и безвременно павший конь, в то время как потери Павла выглядели куда скромнее.       — Вы съели половину моей армии с таким зверским аппетитом, будто вас в вашей корпорации вообще не кормят, — насмешливо продолжила она. — Так что это не кровожадность, а суровая самооборона.       Павел рассмеялся, откинув голову, и примирительно поднял руки.       — Справедливо! Но все же, мадам, вы продаете мне эту ладью по слишком привлекательной цене. Ищете дураков?       — Просто проверяю вас на жадность, — Катя тихо рассмеялась, изящно перекатывая в пальцах снятую с доски белую пешку. — Знаете, вы с этим слоном сейчас так напомнили мне молодых и горячих бизнесменов из утренних новостных сводок.       — Вот как? — он заинтересованно подался вперед. — И в чем же сходство?       — В слепой вере в халяву, — Катя пожала плечами с легкой, светской небрежностью. — Я сегодня с утра искала новых поставщиков кожи и фурнитуры для своей фабрики. Ну и заодно, пока пила кофе, просматривала аналитику по смежным рынкам. Азиатский сектор сейчас — это просто сплошная мышеловка. Узбекские, таджикские поставщики массово сливают товар за копейки.       — Да неужели? — Павел изогнул бровь, и в его голосе прозвучало искреннее удивление. — Правда? Признаться, не слышал об этом тренде. Мы в основном ориентируемся на Европу…       — О, да, представляете? — оживилась Катя, идеально отыгрывая свою роль. — Сплошной агрессивный демпинг! Я-то искала поставщиков обувной кожи, но там массово сливают и текстиль. Хлопок, вискоза для подкладок, шелк… Фабрики отдают ткани буквально втрое ниже себестоимости. И знаете, что самое смешное в этой ситуации?       Она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза. Он слушал внимательно, не перебивая.       — Молодые топ-менеджеры кидаются на эти цены, как вы на мою ладью, — усмехнулась Катя, покачивая головой. — Радуются, что нашли золотую жилу. Они же обычно пытаются закрыть какие-то свои дыры в бюджетах, вот и экономят. Подписывают контракты, переводят огромные авансы. А через пару недель их фуры с тканями наглухо арестовывает таможня, потому что это не профицит производства, а легализованный конфискат или чистая контрабанда. — …Игрок думает, что купил дешево, а на деле — компания теряет вообще всё: и аванс, и товар, и время.       — Классическая мышеловка, — усмехнулся Павел. Он задумчиво покрутил в пальцах снятую пешку и поставил ее на край стола. — Но, согласитесь, серьезные компании с нормальным руководством на такое не покупаются. Это удел мелких спекулянтов.       — Ой, если бы! — Катя всплеснула руками. — Представляете, это же всё творится прямо сейчас. Буквально последний месяц-два рынок просто заполонили эти «выгодные предложения». Мы на нашей обувной фабрике уже прям не знаем, куда деваться.       — Даже так? — Павел чуть подался вперед. Тема сырья, рынков и агрессивного маркетинга всегда будила в нем профессиональный интерес, даже во время флирта. — Неужели они настолько активны?       — Не то слово. Вы можете вообще не искать дешевых поставщиков, но они сами вас найдут, — Катя слегка утрировала, но ей нужно было вбить этот гвоздь до конца. Она сделала очередной уверенный ход конем. — Звонят прямо на фабрику, обходят секретарей, выходят напрямую на директоров по закупкам. И предлагают свои материалы за бесценок. «Премиальное качество, отгрузка хоть завтра, цены — сказка!». И знаете, звучат чертовски убедительно. Особенно для тех, кому прямо сейчас позарез нужна хорошая маржа.       Улыбка медленно сошла с губ Павла. Он задумчиво потер подбородок, глядя на шахматную доску, но явно не видя фигур. Катя затаила дыхание. Она видела, как в его темных глазах стремительно закрутились шестеренки.       Текстиль. Узбекские поставщики. Демпинг в три раза. Слова незнакомки зацепили что-то внутри. Перед внутренним взором Павла мгновенно всплыло лицо Андрея. Да, согласно недавнему финансовому отчету, который предоставили Совету директоров, убытки от провальной коллекции оказались вполне рабочими. Компания стабильно держалась на плаву. Но Павел был слишком опытным бизнесменом и слишком хорошо знал своего сына. У Андрея уязвлено самолюбие. Ему, как молодому президенту, жизненно необходимо доказать акционерам — и в первую очередь язвительному Александру Воропаеву, — что его первая неудача была лишь случайностью. Андрею сейчас нужна сверхприбыль. Огромная маржа новой коллекции, чтобы выйти к следующему совету триумфатором. А юношеские амбиции и жажда быстрого реванша порой отключают инстинкт самосохранения даже лучше, чем реальная угроза банкротства.       «Завтра же утром запрошу у них все предварительные договоры с новыми поставщиками тканей, — пронеслась в голове Павла спокойная, но безапелляционная мысль. — Роман — блестящий маркетолог, но по натуре заядлый авантюрист, а Андрей сейчас слишком горяч. Если эти двое в погоне за низкой себестоимостью решили ввязаться в подобную «восточную сказку», нужно будет их предупредить.       Катя, внимательно следящая за малейшими изменениями в его лице, почувствовала, как внутри всё расслабляется, уступая место пьянящему триумфу. Сработало. Мысль запала именно так, как было нужно. Завтра утром Жданов-старший сам явится в «Зималетто» с проверкой, и узбекский контракт разлетится в пыль. Она спасла их.       — Так что, господин стратег? — Катя изящным жестом указала на доску, возвращая разговору игривую легкость и вырывая Павла из его мыслей. — Будете брать мою ладью? Или у вас все-таки работает аналитическое мышление?       Павел моргнул, и его глаза снова потеплели. Он отвел руку от слона и вместо этого передвинул свою ладью из-под удара, уходя от ее вилки с минимальными потерями.       — Я предпочитаю лично контролировать все риски, — его губы изогнулись в дразнящей улыбке, но в голосе еще слышались отголоски недавнего корпоративного озарения. — И, кажется, вы только что доказали мне, что недооценивать вас — самая большая ошибка, которую может совершить мужчина. Играем дальше. Ваш ход, моя жестокая королева.       Катя неслышно выдохнула. Она видела, как брошенная мысль запала в него глубоко. Ловушка сработала безупречно. Теперь оставалось самое простое. Красиво доиграть партию, мило улыбнуться на прощание, вызвать такси и уехать домой. Хватит с нее отелей, сорванной одежды и запотевших окон в его машине. Если она переспит с ним сегодня, то точно сорвется в пропасть. План на вечер был абсолютно четким и кристально ясным: шах, мат, дежурный поцелуй в щеку и холодный душ дома. Но этот идеальный план начал трещать по швам уже на следующем ходу. Напряжение, которое Катя так отчаянно пыталась погасить логикой, скручивалось в тугую пружину.       — Вы стали играть осторожнее, инкогнито, — бархатно протянул Павел. Он чуть сдвинул своего коня, и его пальцы «случайно» скользнули по доске в миллиметре от ее руки. — Совсем перестали атаковать. Бережете силы для эндшпиля?       — Берегу репутацию, — отозвалась Катя, сглатывая внезапно подступивший ком. Она заставила себя посмотреть на доску, а не на то, как расстегнутый ворот его рубашки открывает ключицы. — Агрессивная игра по ночам до добра не доводит.       — Зависит от того, что вы считаете добром, — Павел усмехнулся, подаваясь вперед. Его колено под столом невесомо, дразняще прижалось к ее. Катя вздрогнула, но ногу не убрала. — Знаете, мадам, ваш ферзь зашел слишком далеко на мою территорию. Ваша королева ведет себя вызывающе. Это провокация?       — Это разведка боем, господин стратег. Моя королева просто любит гулять по чужим… клеткам…       В глазах Павла вспыхнул обжигающий огонь.       — Любит гулять? — его голос упал до интимного, вибрирующего полушепота. — Какая неосторожность.       Его рука метнулась над доской. Черный слон с хищным стуком сбил ее белого ферзя с клетки. Павел зажал отвоеванную фигуру в кулаке и посмотрел на Катю так, словно только что раздел ее взглядом.       — Ваша разведка провалилась. Королева только что пала жертвой моего обаяния, — констатировал он с дьявольской улыбкой. — Шах, мадам. И мат вашей самоуверенности.       Воздух в легких Кати раскалился. Логика, план, холодный душ — всё это сгорело дотла в ту же секунду. Не разрывая зрительного контакта, она взяла свою ладью и одним резким, мстительным движением снесла с доски его собственного ферзя.       — Равноценный обмен, — выдохнула она, наклоняясь к нему так близко, что их дыхание смешалось. — Вы мне — я вам. Справедливо? Ваш король тоже остался вдовцом.       — Более чем, — хрипло ответил Павел. Его взгляд скользнул по ее приоткрытым губам. — Только теперь у нас обоих нет королев. Зато есть два одиноких короля, которые явно хотят сдаться.       Он потянулся к доске, чтобы сделать следующий ход, но лихорадка победила. Она перехватила его руку прямо над доской. Павел замер. А Катя, не сводя с него затуманенных желанием глаз, поднесла его широкую, горячую ладонь к своему лицу. Кожа у него пахла чем-то неуловимо-мужским, от чего по позвоночнику били разряды тока. Она прижалась щекой к его пальцам, прикрыв глаза, и мягко, почти благоговейно поцеловала центр его ладони. А затем еще раз - уже смелее, оставляя горячий след поцелуя на линии жизни. Павел судорожно выдохнул. Его пульс, который она сейчас чувствовала губами, буквально сошел с ума.       — Мадам… — его голос стал низким, рваным, почти неузнаваемым. Большой палец свободной руки дрогнул и заскользил по ее скуле. — Мне казалось, вы хотели поиграть в шахматы.       — Я хотела, — прошептала Катя прямо в его ладонь, слегка прикусывая зубами жесткую кожу. Сердце колотилось так, что болели ребра. Она повернула голову и прижалась губами к его запястью, скользнув языком по бьющейся вене. — Но я, кажется, проиграла.       Павел издал глухой, болезненный стон. Под столом он резко подался вперед, властно и по-хозяйски зажимая ее колени между своими сильными ногами, отрезая любые пути к отступлению.       — Ты меня убиваешь, инкогнито, — выдохнул он, сжимая ее пальцы так крепко, что стало больно, но это была сладкая боль. — Прямо здесь. На глазах у всех. И я, черт возьми, не хочу, чтобы ты останавливалась.       Катя задохнулась. Тело предало её окончательно: кожа горела, низ живота сладко ныл, а между ног уже собралась влажная, предательская жара. Она прижалась губами к его ладони ещё раз, уже жадно, почти отчаянно, и прошептала, едва слышно, срывающимся голосом:       — Тогда… поехали отсюда. Хочу смотреть на звёзды. Хочу дышать цветами, травой… свежим воздухом.       Павел выругался сквозь зубы — коротко, по-мужски, и это было самым возбуждающим звуком, который она слышала в своей жизни.       — Как прикажешь, ведьма, — хрипло ответил он, не отпуская её затылка. — Вставай. Мы уходим.       Они едва успели бросить деньги на стол и выскользнуть из «Каменного сада». На улице их встретила тёплая, бархатная ночь уходящего лета — воздух был густым, сладким, пропитанным запахом нагретого асфальта, жасмина и реки где-то неподалёку. Небо уже потемнело, но всё ещё светилось последними розово-оранжевыми полосами заката. Павел открыл дверь своей машины, усадил Катю на пассажирское сиденье и сам сел за руль. Двигатель рыкнул, и они рванули в ночь.        Город с его суетой, неоновыми вывесками и душным бетоном быстро остался позади. Павел уверенно вел машину сквозь темноту, пока, наконец, не свернул с асфальтированной трассы на узкую грунтовую дорогу. Шины мягко зашуршали по сухой земле, и вскоре свет фар выхватил из ночного мрака сплошные, высокие стены.       Это были бескрайние поля подсолнухов. Они обступали дорогу с обеих сторон — густые, почти в человеческий рост заросли стояли и справа, и слева, уходя далеко за горизонт. Казалось, на десятки километров вокруг нет больше абсолютно ничего: ни трасс, ни деревень, ни случайных попуток. Только это бесконечное море тяжелых цветков, спящих под звездным небом.       Павел съехал на заросшую обочину, выключил фары, а затем и двигатель. Как только гул мотора стих, их оглушила абсолютная, звенящая тишина августовской ночи, нарушаемая лишь сумасшедшим стрекотанием цикад да легким, сухим шорохом жестких листьев. Вокруг не было ни души — только они вдвоем в самом центре огромного, безлюдного мира.       Катя открыла дверцу и шагнула из машины в густую, пахнущую пылью и медом траву. Воздух здесь был совсем другим — невероятно чистым, дурманящим, пропитанным терпким ароматом пыльцы, нагретой за день земли и уходящего лета. Она подняла голову и замерла, пораженная красотой. Вдали от городских огней небо казалось бесконечно глубоким. Темно-синий, почти черный бархат купола был так густо усыпан бриллиантовой крошкой звезд, что казалось, до них можно дотянуться рукой. А вокруг, куда хватало глаз, стояли подсолнухи. В серебристом свете полной луны их желтые лепестки казались призрачными, мерцающими. Огромные тяжелые шляпки чуть склонились, словно безмолвные свидетели их тайны. В поле было по-летнему тепло, но ночной простор все же дышал легкой, едва уловимой свежестью.       Услышав тихий хлопок закрывшейся двери, Катя обернулась. Павел обошел капот машины и бесшумно приблизился к ней. В его глазах отражался звездный свет, смешанный с темным, нестерпимым желанием. Он не стал сразу бросаться к ней. Вместо этого он плавно стянул с себя пиджак и мягким, обволакивающим жестом накинул его Кате на плечи. Тяжелая, дорогая ткань сохранила жар его тела. Катю тут же окутало облаком его терпкого парфюма - запахом, от которого у нее мгновенно закружилась голова. Павел не убрал руки: его ладони тяжело и горячо легли поверх пиджака на ее хрупкие плечи.       Катя обняла его за талию, прижавшись щекой к его груди. Её макушка едва доставала ему до подбородка, она буквально утонула в нём, спрятавшись, как в крепости. Её ладони легли на его спину под тонкой тканью рубашки. Спина была широкой, горячей, и Катя чувствовала под пальцами, как медленно, размеренно ходят его лопатки с каждым вдохом. Павел ответил мгновенно: его большие, сильные руки накрыли её спину целиком, от лопаток до талии, обволакивая, притягивая ближе, словно он наконец-то получил то, что хотел всю эту бесконечную неделю.       Он наклонился к ней, она задрала голову. И мир мгновенно сузился до одного-единственного ощущения - его дыхания на её губах. Горячего, прерывистого. А потом их губы встретились.       Сначала мягко. Почти невесомо. Его губы едва коснулись её. Тёплые, чуть обветренные, осторожные. Катя замерла, чувствуя, как от этой хрупкой нежности у неё сжимается что-то глубоко внутри, под рёбрами. Он поцеловал уголок её рта. Потом нижнюю губу. Бережно, медленно, втянув её и тут же отпустив. Его пальцы мягко держали её подбородок, чуть приподнимая её лицо навстречу.       Это было невыносимо нежно.       И именно от этой нежности её накрыло. Не от страсти, не от голода — от бережности, с которой он к ней прикасался. Что-то горячее, тёмное и неуправляемое поднялось из самого ее нутра, хлынуло вверх обжигающей волной, и прежде, чем она успела подумать, её пальцы вцепились в ворот его рубашки и рванули на себя.       Павел глухо выдохнул ей в губы от неожиданности, от того, как резко и жадно она впилась в его рот, и на долю секунды замер. А потом его руки стиснули её талию, и он ответил. Господи, как он ответил! Его язык скользнул по её нижней губе и толкнулся глубже, и Пушкарева приоткрыла рот, впуская его с тихим, беспомощным стоном, от которого у неё самой подкосились колени. Она целовала его жадно, мокро, кусая его губы и тут же зализывая укусы, и чувствовала, как его самоконтроль трескается под её напором. Пальцы на её талии сжались до побелевших костяшек, дыхание стало рваным, хриплым, а его тело, секунду назад расслабленное и ласковое, напряглось, каменея под её ладонями.       Мысли исчезли. Вышибло все пробки, все предохранители. Осталось только тело: горящее, дрожащее, жаждущее. И его руки на ней, уже не нежные, уже не бережные, а голодные, требовательные и жаркие. Его пальцы медленно, уверенно скользили вниз, прочерчивая огненные дорожки по позвоночнику, спускаясь ниже, к изгибу талии, к упругой округлости бёдер. Катя чувствовала каждую мозоль на его ладонях. Его близость была ошеломляющей: жар его тела пробивался даже сквозь пиджак, который он накинул на неё минуту назад, аромат парфюма и его кожи заполнял лёгкие, а твёрдый рельеф груди и живота прижимался к ней так плотно, что она чувствовала каждый удар его сердца. Он был твёрдым везде — в руках, в дыхании, в том, как его бёдра инстинктивно прижались к её.       — Инкогнито… — выдохнул он ей в губы, низко, хрипло, и этот голос прошёлся по ней электрическим разрядом.       Его ладони скользнули ещё ниже, уже откровенно и жадно. Одна рука осталась на её пояснице, прижимая крепче, а вторая медленно, дразняще поползла вверх по бедру, задирая чёрную шёлковую юбку. Ткань послушно скользнула по коже, обнажая ноги. Пальцы Павла были горячими, чуть шершавыми, и когда они коснулись обнажённой кожи над чулками, Катя выгнулась ему навстречу, задыхаясь. Он провёл ладонью вверх медленно, наслаждаясь каждым сантиметром, пока не добрался до края кружевных трусиков. Там он задержался, сжимая её бедро, будто метя территорию.       А потом, одним плавным, сильным движением, Павел подхватил её под бёдра и посадил на капот машины. Металл был ещё нагретым от долгой езды, приятным, бархатным теплом, которое контрастировало с прохладой ночного воздуха. Катя ахнула, инстинктивно раздвигая ноги, чтобы он встал между ними. Юбка задралась, открывая ему всё. Павел не отстранился ни на секунду. Он навис над ней, опираясь руками по обе стороны от её бёдер, и снова впился в её губы, уже жёстче, глубже, словно хотел проглотить её целиком под этим звёздным небом, среди спящих подсолнухов.       Катя обхватила его ногами за талию, впиваясь каблуками в его бёдра, и почувствовала, как его возбуждение прижимается к ней - твёрдое и горячее. Всё вокруг исчезло: поле, звёзды, запах цветов. Остались только его руки, его губы и это сладкое безумие, которое она снова не смогла остановить. Павел оторвался от её губ лишь на секунду - ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. В лунном свете его взгляд был почти чёрным, но в нём сквозила такая жадная нежность, что у неё перехватило дыхание.       — Какая же ты красивая… — прошептал он хрипло, почти благоговейно, и снова приник к её рту.       На этот раз поцелуй был глубже, медленнее, но от этого ещё более обжигающим. Она таяла под ним, её пальцы запутались в его волосах, слегка потянув, чтобы притянуть ещё ближе. Он ответил низким гортанным звуком и начал медленно двигать бёдрами, прижимаясь к ней через тонкую ткань её трусиков. Каждый лёгкий толчок посылал волну горячего удовольствия вверх по её позвоночнику.       Его руки скользнули под накинутый пиджак, обхватили её талию и медленно поднялись выше, лаская рёбра через шёлк блузки. Пальцы расстегнули одну за другой пуговицы, не торопясь, наслаждаясь процессом. Когда ткань наконец разошлась, он отстранился чуть-чуть и посмотрел вниз. Её грудь, освещённая серебристым лунным светом, тяжело вздымалась. Он наклонился и провёл горячим языком по ложбинке между грудями, затем обвёл один тугой сосок, слегка втянул его в рот и мягко прикусил. Она выгнулась дугой, запрокинув голову, и тихий, протяжный стон вырвался из её горла, разлетевшись над полем подсолнухов.       Он улыбнулся ей в кожу, и его руки продолжили путь вниз. Ладони легли на её бёдра, большие пальцы нежно погладили внутреннюю сторону, заставляя её дрожать. А потом он одним плавным, сильным движением подхватил её под ягодицы, приподнял и уложил спиной на капот машины. Металл был ещё тёплым от долгой езды, которая контрастировала с прохладой ночного воздуха. Она ахнула, когда спина коснулась капота. Юбка задралась ещё выше, почти до талии.       — Запачкается ведь… — выдохнула она, чувствуя, как ткань его дорогого пиджака уже мнётся под ней.       Он усмехнулся — низко, хрипло, почти хищно — и навис над ней, опираясь руками по обе стороны от её головы.       — Это же мой пиджак, — прорычал он ей в губы, целуя жадно и глубоко. — Пусть пачкается. Я потом куплю новый. А тебя… тебя я хочу прямо сейчас.       Он не стал ждать. Его ладони раздвинули её бёдра ещё шире, и он опустился ниже, целуя живот, потом ещё ниже. Горячие губы скользили по коже, оставляя за собой влажный, обжигающий след. Катя почувствовала его дыхание сквозь тонкую ткань трусиков - горячее и тяжёлое, и всё тело покрылось мурашками.       А потом он припал ртом прямо к ней сквозь кружево. Накрыл губами её самое чувствительное место и медленно, с мучительным нажимом провёл языком по влажной ткани. Катя задохнулась. Ощущение было невыносимым. Тонкий барьер кружева не защищал, а только усиливал каждое прикосновение, превращая его в сладкую, дразнящую пытку. Он прижался плотнее, втянул в себя ткань вместе с её плотью, и она почувствовала, как намокшее кружево вжимается в неё его горячим, настойчивым ртом. Из горла вырвался стон -высокий, жалобный.       Когда она уже была готова умолять, его пальцы нетерпеливо подцепили край трусиков и грубовато, рывком сдвинули их в сторону, обнажая её полностью. Ночной воздух коснулся разгорячённой, мокрой кожи, и Катя инстинктивно дёрнулась, но его ладони тут же впились в её бёдра, удерживая на месте. Секунду он просто смотрел на неё - открытую, блестящую от возбуждения, и она услышала, как он глухо выдохнул.       А потом его язык коснулся её уже без преград. Длинным, широким, влажным движением он прошёлся по всей её длине медленно и жадно. Он оторвался на миг, чтобы посмотреть ей в глаза.       — Знаешь, в чем главная прелесть этого пейзажа? — выдохнул он низко, с хриплым бархатом в голосе, — На десятки километров вокруг — ни единой живой души. Никаких правил, никаких лишних ушей. Так что сними свои предохранители, забудь о приличиях. Я хочу, чтобы ты кричала. Хочу слышать, как ты сходишь с ума…       И он снова приник к ней. Его язык вернулся - жадный, уверенный, не оставляющий ей ни секунды передышки. Сначала он вёл его медленно, широко, от самого входа вверх, собирая языком всю её влагу, пробуя её на вкус так откровенно, что у Пушкаревой потемнело в глазах. Потом сменил ритм — нашёл губами её набухший, пульсирующий клитор и начал мягко, ритмично посасывать, то ослабляя, то усиливая давление. Катя вцепилась пальцами в его волосы и захлебнулась стоном. А когда он, не отрываясь от неё, глухо застонал сам — низко, утробно, — и эта вибрация прошла прямо сквозь его губы в её плоть, у неё подкосились бёдра и она непроизвольно сжала его голову коленями.       Она выгнулась дугой на тёплом капоте, чувствуя лопатками нагретый за день металл, и каждое движение его языка отзывалось внутри коротким, ослепительным разрядом, от которого поджимались пальцы на ногах. Удовольствие нарастало — горячее, тяжёлое, неумолимое — поднималось откуда-то из самой глубины живота тугими, сладкими волнами, каждая сильнее предыдущей. Катя закусила губу, пытаясь сдержаться, но его руки на её бёдрах, его обжигающее дыхание на её мокрой, раскрытой плоти и его слова, разнесли последние барьеры в щепки. И она закричала — в тёмное, звёздное, равнодушное небо над бескрайним полем подсолнухов. Он ответил низким, удовлетворённым рычанием и усилил натиск: язык закружился быстрее, сильнее, втягивая и отпуская чувствительный бугорок с лазерной точностью. Она кричала уже не сдерживаясь — громко, отчаянно, выгибаясь, впиваясь пальцами в его волосы так, что он только сильнее прижимался лицом к ней.       Оргазм накрыл её внезапно, мощной, долгой волной. Всё тело напряглось, бёдра задрожали, и она закричала так, как он и хотел — громко, без стыда, без остатка. Волны удовольствия прокатывались одна за другой, пока она не обмякла, тяжело дыша, с закрытыми глазами и дрожащими ногами.       И вот тогда что-то внутри неё сломалось. Окончательно. Бесповоротно.       Не в плохом смысле — нет. Просто та Катя Пушкарёва, которая каждый день жила по расписанию, составленному из чужих ожиданий, — эта Катя тихо собрала свои вещички и ушла. Совесть, которая всю жизнь сидела у неё на плече строгой учительницей с указкой, посмотрела на происходящее, молча сняла очки, аккуратно сложила их в футляр, подхватила чемодан и покинула здание. Без права возврата. Даже дверью не хлопнула.       В голове стало пусто, звонко и ослепительно ясно — как в первую секунду после прыжка с парашютом, когда страх уже кончился, а земля ещё далеко. Ни планов, ни «а что потом», ни «надо остановиться», ни тени раскаяния. Адреналин стучал в висках бешеным, пьяным ритмом. Вместо мыслей — только гудящая, звериная, совершенно дурная свобода. Свобода делать всё, что хочется. Говорить всё, что хочется. Трогать так, как хочется. Свобода, от которой сносило крышу и хотелось смеяться в голос.       Она соскользнула с капота, мягко опустившись перед ним на колени. Её руки — всё ещё дрожащие после оргазма, но уже не от слабости, а от нетерпения — жадно метнулись к его поясу. Пальцы торопливо нащупали пряжку ремня и рванули язычок в сторону. Металл громко, нетерпеливо звякнул в ночной тишине. Павел шумно выдохнул над ней, и она почувствовала, как напряглись мышцы его живота под её костяшками, когда она одним резким движением расправилась с пуговицей на брюках. Молния с треском поддалась вниз — она дёрнула её так быстро, будто от этого зависела её жизнь. Ей было невыносимо ждать ни секундой больше. Она хотела увидеть его, почувствовать, взять в руки — немедленно, сейчас, прямо сейчас.       Она рывком стянула его брюки вместе с бельём вниз по бёдрам — ткань зацепилась, туго натянувшись на его возбуждении, и Катя нетерпеливо, рывком оттянула резинку в сторону, чтобы высвободить его. И он буквально вырвался наружу — тяжело, пружинисто качнувшись прямо перед её лицом.       Ей очень захотелось взять его в рот. Глубоко. Жадно. До самого горла.       Она обхватила его основание ладонью, его кожа была бархатной и раскалённой, вены проступали под пальцами. Поднесла ближе, выдохнула горячо на головку и провела языком по всей длине медленно, от основания до кончика. Он дёрнулся в её ладони, тяжело качнувшись, и над головой послышался резкий, рваный вдох сквозь стиснутые зубы. Она открыла губы и взяла его в рот глубоко и сразу, насколько смогла. Горячая, влажная полость обхватила его плотно, язык прижался снизу, обводя каждую выпуклость. Она застонала сама - низко, вибрирующе, и вибрация прошла прямо по нему. Руки легли ему на бёдра, ногти слегка впились в ткань брюк, притягивая ближе. Она двигалась сама, медленно, потом всё быстрее, глубже, позволяя головке упираться в горло.       Павел тихо, почти болезненно застонал и сжал её затылок. Не грубо, но властно, направляя ритм. Пушкарева подняла глаза и встретилась с его взглядом, полным дикого восторга и нежности одновременно. Она улыбнулась ему губами, обхватившими его член, и взяла ещё глубже, до упора, задержавшись на секунду, пока слёзы не выступили на глазах от сладкого давления.       — Чёрт… ты меня убиваешь… — выдохнул он над ней, голос сорвался. Его бёдра дрогнули, но он держался, позволяя ей играть.       Она ускорилась. Влажные, чавкающие звуки разлетались в тишине поля, смешиваясь с её тихими стонами и его тяжёлым дыханием. Её нежный язык кружил, посасывал, дразнил уздечку. Она была полностью в этом - в его вкусе, в его запахе, в том, как он заполнял её рот, как пульсировал на языке. Никакого контроля. Только чистое, животное желание довести его до края.       Подсолнухи качались вокруг них в лунном свете, звёзды равнодушно смотрели сверху, а она на коленях, с распахнутой блузкой и задранной юбкой, сосала его так, словно это было единственное, чего она хотела от этой ночи.       Это ощущение заполонило всё. Каждую клеточку её тела, каждую мысль, каждый вдох. У нее не было больше ни сил, ни желания думать о своём нравственном облике, о том, кто она и что делает. Осталось только простые, примитивные мысли и желания. Член был толстым, тяжёлым и солоноватым на вкус, именно таким, каким она его и хотела. Головка - гладкой, бархатной, пульсирующей под её языком. Жданов-старший тяжело дышал, пальцы запутались в её волосах.       — Стонать… — выдохнул он хрипло, почти приказывая. — Я хочу слышать, как ты стонешь с моим членом во рту…       И она стонала. Глухо, вибрирующе, прямо на него. Звук проходил по всей его длине, заставляя его дёргаться у неё в горле. Пушкарева распалялась всё сильнее. Она двигалась быстрее, жёстче, засасывала глубже, до упора, позволяя головке упираться в горло и не отстраняясь. Слюна стекала по подбородку, по его стволу, капала на траву. Она хотела чувствовать, как он дрожит, как напрягаются его бёдра под её ладонями. Язык работал неистово. Он кружил, давил, посасывал, дразнил каждую венку.       Павел вдруг резко выдохнул и одним мощным рывком за локоть поднял её на ноги. Катя едва успела вдохнуть. Ноги дрожали, колени подкашивались, между ног всё горело и текло. Он стянул с неё пиджак одним движением и швырнул его на капот.       — Ноги шире, — прорычал он ей в ухо.       Надавив ей между лопаток, он прижал её грудью к тёплому капоту, поверх пиджака. Холодный ночной воздух обжёг обнажённую кожу ягодиц, но тут же исчез — потому что он вошёл в неё сзади одним жёстким, глубоким толчком. До самого конца. Катя вскрикнула, впиваясь ногтями в металл.       У обоих сорвало все тормоза. Павел сразу взял бешеный ритм — жёстко, быстро, почти яростно. Он дёргал её за плечи на себя, вбиваясь так глубоко, что каждый толчок отдавался сладкой болью в самом низу живота. Его бёдра громко шлёпали о её ягодицы, звук разлетался по ночному полю, смешиваясь с её громкими, отчаянными стонами и его тяжёлым рычанием.       — Вот так… вот так, чёрт… — выдавливал он сквозь зубы, вколачиваясь в неё снова и снова.       Руки железной хваткой держали её за плечи, прижимая грудью к капоту, не давая ни сдвинуться, ни вырваться. Он трахал её жёстко, без пощады, каждым мощным толчком загоняя член до упора. Она кричала в голос громко и хрипло. Её тело дрожало, внутренние стенки сжимались вокруг него судорожно. Она уже не думала ни о чём, только чувствовала, как он заполняет её, как бьёт в самую глубину, как каждый его жёсткий выпад выбивает из неё новый крик.       Павел наклонился ниже, прикусил её плечо и продолжил вколачиваться ещё быстрее, ещё жёстче, словно хотел оставить в ней свой след навсегда. Он низко и громко застонал, этот звук вырвался из самой глубины его груди, хриплый, животный, рычащий. Он затрясся всем телом, тяжело привалившись к её спине, прижимаясь грудью так плотно, что Катя почувствовала каждый удар его сердца сквозь рубашку. Его бёдра выкручивало от оргазма - мощные, судорожные толчки, словно мышцы не могли остановиться, продолжая вбиваться в неё даже в момент пика.       Она ощутила это всем телом: как он набухает внутри неё, туго, до боли, а потом резко выплёскивает горячую, густую порцию, и на долю секунды давление ослабевает, только чтобы тут же нарасти снова. Снова и снова, каждый раз мощно, каждый раз обжигающе. Катя чувствовала каждое сокращение, каждый толчок, как его плоть внутри неё ритмично вздувается и опадает, вздувается и опадает, заполняя её жидким, тяжёлым жаром. Она дрожала, чувствуя, как это тепло разливается по ней, как стекает по внутренним стенкам, как смешивается с её собственной влагой и капает по бёдрам. Каждый новый толчок выдавливал из неё новые стоны - громкие и прерывистые,.       Павел продолжал двигаться, уже медленнее, но глубоко, выжимая из себя последние капли, продлевая свой оргазм и её сладкую агонию. Его пальцы впились в её плечи, оставляя красные следы, а дрожащие губы прижались к её затылку.       — Чёрт… инкогнито… — выдохнул он ей в волосы, голос сорвался на хрип. — Ты меня… полностью выдоила…       Катя обмякла под ним, прижатая к капоту всем телом, чувствуя, как его тяжесть придавливает её, как он всё ещё пульсирует внутри, медленно опадая. Семя продолжало вытекать из неё тонкими горячими струйками, стекая по ногам и капая на траву. Колени подкашивались, а в голове стоял сладкий, тяжёлый туман - ни мыслей, ни стыда, только это пульсирующее, мокрое удовлетворение и его жаркое дыхание на своей коже.       Павел не спешил выходить. Он обнял её за талию одной рукой, притягивая ближе, и тихо прошептал прямо в ухо:       — Не двигайся… Я ещё не готов тебя отпустить. Останься вот так… подо мной. Под этими звёздами.       Вокруг них тихо шелестело поле, ночной ветерок нес запах цветов и их собственного, густого аромата. Они какое-то время всё ещё были соединены - горячие, мокрые, дрожащие, не в силах разорвать эту связь даже после того, как всё уже кончилось.       Они приводили себя в порядок в уютном полумраке салона. Влажные салфетки, найденные в бардачке, оказались как нельзя кстати. Павел молча, но удивительно бережно помог ей застегнуть пуговицы на блузке, то и дело задерживаясь пальцами на её коже, поглаживая ключицы, касаясь шеи. От этой простой, тихой заботы после звериной страсти внутри у Кати разливалось невероятное тепло. Когда они наконец уселись на передние сиденья, Павел завел двигатель. Машина тихо заурчала. Он повернул к ней голову, внимательно разглядывая её растрёпанные волосы и... Губы. Припухшие, зацелованные до яркого, ягодного цвета, были чуть приоткрыты. А вокруг них, по подбородку и нежной коже над верхней губой расплылось красноватое раздражение — след его щетины, которую он не успел сбрить перед вечерним выходом и которая, судя по всему, безжалостно обжигала её тонкую кожу всякий раз, когда он впивался в её рот. Следы его присутствия на её лице... Павел поймал себя на мысли, что ему это нравится. Дикарство, собственничество - называйте как хотите, но ему чертовски нравилось.       — Голодная? — спросил он с нежной улыбкой.       Катя прислушалась к себе. Желудок предательски скрутило.       — Если честно… да. Зверски, — призналась она, смущенно поправляя юбку.       Павел усмехнулся — открыто, по-доброму.       — Понял. Маршрут построен.       Они выехали с грунтовой дороги на пустую ночную трассу и минут через десять припарковались у одиноко стоящей круглосуточной закусочной. Неоновая вывеска «24 часа» мигала, отбрасывая красные блики на асфальт. Павел вышел, велев ей греться, и вскоре вернулся, держа в руках картонную подставку с двумя огромными стаканами кофе и крафтовый пакет, от которого одуряюще пахло жареным мясом, расплавленным сыром и картошкой фри.       Он плюхнулся на водительское сиденье, передал ей один стакан и достал два огромных, сочных бургера.       — Приятного аппетита, мадам, — торжественно произнес он, протягивая ей один. — Не уверен, что это достойно королевы, но мишленовские рестораны в радиусе пятидесяти километров почему-то закрыты.       Катя фыркнула, обеими руками берясь за горячую булку.       — Королева сейчас готова съесть даже картонку от этого пакета, если посыпать её солью.       Они ели прямо на парковке, под тусклым светом фонаря, включив тихий джаз в магнитоле. Это было до смешного абсурдно и невероятно уютно. Дорогие вещи, запах кожи в салоне, перемешанный с ароматом летающих вокруг феромонов, и дешёвый фастфуд, соус от которого так и норовил капнуть на кожаную обивку сидений.       Пушкарева откусила огромный кусок, зажмурившись от удовольствия.       — Боже, это лучшее, что я ела в своей жизни, — простонала она с набитым ртом.       Жданов-старший замер с кофе в руке и выразительно поднял бровь.       — Вот сейчас мне стало немного обидно. Я думал, лучшие стоны этой ночи достались мне. А тут какой-то бургер с беконом.       Она чуть не поперхнулась кофе, рассмеявшись.       — Изволите ревновать к котлете? — она промокнула губы салфеткой.       — Я страшный собственник, — невозмутимо отозвался Павел, отправляя в рот картошку фри. — И конкуренция с придорожным фастфудом бьёт по моему эго. Я не привык делить триумф с поваром ночной смены. Особенно после того, как так постарался на капоте.       Катя закатила глаза, но уголки её губ неумолимо поползли вверх.       — Знаете, после того, что вы там устроили, ваше эго должно быть размером с орбитальную станцию. К тому же, бургер не заставляет меня… забывать собственное имя. В отличие от вас.       Она произнесла это легко, как шутку, но в тесном пространстве машины повисла внезапная, густая тишина. Павел перестал жевать. Он медленно повернул к ней голову, и в свете неоновой вывески Катя увидела, как изменился его взгляд. Искрящаяся насмешка растаяла, уступив место чему-то такому тяжелому, глубокому и теплому, от чего у неё перехватило дыхание. Он потянулся к ней свободной рукой. Катя инстинктивно замерла, когда его большой палец мягко, почти невесомо коснулся её щеки возле самых губ.       — У вас тут… соус, — тихо сказал он, не убирая руки. Его пальцы скользнули ниже, медленно заправляя растрепанную прядь волос ей за ухо. Кожа под его рукой горела.       — Ужас, — прошептала Катя, стараясь смотреть на свой стаканчик, а не в его глаза. — Как я теперь вернусь в приличное общество? С запахом жареной картошки и… вас. Я же была приличной женщиной с чётким планом на вечер. Обыграть вас, вежливо кивнуть и уехать спать.       — Отвратительный был план, — хмыкнул Павел. Он вытащил из пакета длинную соломинку картошки фри и, не спрашивая, поднес прямо к её губам. — Ешьте. Вам нужно восстанавливать силы.       Катя послушно откусила с его рук, глядя на него исподлобья.       — Зато безопасный, — парировала она.       — А вам сейчас… опасно? — его голос снизился на полтона, стал обволакивающим, вкрадчивым.       Катя обвела взглядом парковку, мигающую вывеску, приборную панель его машины, а потом снова посмотрела на него. На его расстегнутый ворот, растрепанные после её же пальцев волосы, на этот пронзительный, всё понимающий взгляд.       — Мне сейчас странно, — призналась она так тихо, что её голос едва пробивался сквозь джаз из магнитолы. — Я сижу черт знает где. В чужом пиджаке. Ем самую вредную еду на свете. И почему-то… мне совершенно не хочется, чтобы наступало утро. Вы всё испортили.       Павел опустил недоеденный бургер на подставку. Он смотрел на неё так долго, что Катя почти физически ощущала, как между ними натягивается невидимая, звенящая струна. Они оба прекрасно понимали, о чём этот разговор на самом деле. О том, что шахматная доска перевёрнута. Что броня пробита. Что они оба с головой летят в какую-то пропасть, и ни один не пытается затормозить.       Он осторожно забрал из её озябших пальцев стакан с кофе, поставил его в подстаканник, а затем накрыл её руки своими. Его ладони были широкими, горячими и невероятно бережными.       — Утро всё равно наступит, — мягко сказал он, поглаживая большим пальцем её запястье. — Но я могу пойти купить нам ещё кофе. И ещё один бургер. Мы можем сидеть здесь, пока у них не закончится картошка.       Катя слабо улыбнулась, чувствуя, как от этой простой фразы в груди разливается пугающая, предательская нежность.       — А потом?       — А потом я отвезу вас туда, куда вы скажете. Хоть на край света, хоть домой, — он чуть наклонился к ней, сокращая дистанцию до минимума. — Но знаете что, госпожа инкогнито?       Павел вдруг потянулся к бардачку, пошарил там секунду и достал ручку. Он мягко перехватил её свободную руку, повернул ладонью вверх и быстро, уверенно вывел на её запястье ряд цифр. От прикосновения стержня кожу приятно защекотало.       — Вот вам мой номер телефона, — сказал он, отбрасывая ручку и глядя ей прямо в глаза. В его голосе осталась только обезоруживающая искренность. — И я очень надеюсь, что вы мне позвоните или хотя бы напишете. И перестанете играть со мной в исчезнувшую.       Он тяжело вздохнул, большим пальцем поглаживая чувствительную кожу чуть ниже написанных цифр. Катя замерла, глядя на его пальцы, на его склоненную голову. Близость этого мужчины пьянила её сильнее любого алкоголя, заполняя грудь каким-то удивительным, неземным трепетом. Это было так странно, так невероятно. Она, выросшая в строжайших рамках, воспитанная в ежовых рукавицах, с её скудным, почти стерильным опытом отношений, вдруг обнаружила, с какой пугающей, ошеломляющей легкостью отдает себя этому мужчине. И не только физически, но и сейчас — здесь, на освещенной неоном парковке. Рядом с ним ей было не просто хорошо — ей было до безумия свободно. Никаких ожиданий, никакого «правильно» и «неправильно». Словно он разбил невидимый панцирь, который она носила годами. Ещё месяц назад Катя бы рассмеялась в лицо тому, кто сказал бы, куда свернет её выверенная, спланированная жизнь.       — Потому что приходить каждый вечер в «Каменный сад», не зная, будете вы там сегодня или нет, у меня уже просто нет никаких сил. Пожалейте меня.       Катя посмотрела на синие чернила на своем запястье, чувствуя, как внутри всё окончательно плавится. Ей потребовалась вся её выдержка, чтобы не выдать, насколько сильно эти слова по ней ударили.       — Вы мне сейчас на жалость давите? — она вскинула брови, изо всех сил стараясь удержать ироничный тон.       — Я использую все доступные стратегические ресурсы, — невозмутимо ответил Павел. — Шантаж, подкуп бургерами с беконом, мольбы о пощаде. В войне за ваше внимание хороши все средства.       — Какой грязный ход для блестящего стратега, — фыркнула Катя, но не сделала ни малейшей попытки забрать свою руку из его пальцев.       — Ради того, чтобы вы не растворились в утреннем тумане, я готов играть вообще без правил, мадам.       Он поднес её запястье к своим губам и оставил мягкий, долгий поцелуй прямо поверх свежих чернил.       — Доедайте свой бургер, пока не остыл, интриган, — прошептала Катя, прикрыв глаза и просто греясь в этом моменте, окончательно понимая, что проиграла вчистую. — А то я съем его сама.       Павел тихо, глубоко рассмеялся, и этот смех наполнил салон машины абсолютным, неправильным, но таким нужным сейчас уютом.       — Только попробуйте, — пригрозил он, нехотя отпуская её руку и возвращаясь к еде. — Это будет открытым объявлением войны. А вы уже знаете, моя королева… пленных я не беру.       До города они доехали в комфортной, теплой полудреме, изредка перебрасываясь тихими фразами. Катя назвала адрес солидного жилого комплекса в нескольких кварталах от своего настоящего, гораздо более скромного района. Оставаться инкогнито — значит играть по правилам до конца, даже если сейчас ей больше всего на свете хотелось просто уткнуться носом в его плечо и уснуть.       Когда машина плавно остановилась у кованых ворот чужого двора, Павел заглушил двигатель, но двери разблокировать не спешил. Он повернулся к ней, вальяжно откинувшись на спинку сиденья и сложив руки на груди. В свете уличных фонарей его лицо светилось чуть снисходительной, но дьявольски обаятельной улыбкой.       — Ну вот. Исторический момент, — бархатным, театральным тоном произнес он. — Я, признаться, до последнего светофора ждал, что вы откроете дверь на ходу и растворитесь в тумане.       — Я была близка к этому, — в тон ему отозвалась Катя, поправляя на плечах его безразмерный пиджак. — Но решила, что это будет не слишком элегантно.       — О, поверьте, ваше чувство прекрасного спасло мою нервную систему! — Павел театрально приложил руку к сердцу. — Какое счастье - наконец-то провожать вас сознательно, а не наблюдать ваши сверкающие пятки. Знаете ли, это каждый раз наносило совершенно непоправимый урон моему мужскому достоинству. Я уже начал сомневаться в своей привлекательности!       Катя не выдержала и прыснула, прикрыв рот ладонью с начертанным на ней номером.       — Вашему достоинству, господин стратег, ничто не угрожает. Оно… весьма впечатляющее, — она лукаво стрельнула глазами. — И, к слову, мои пятки всегда скрыты туфлями.       — Ах, вот как мы заговорили? — Павел наигранно возмутился, но глаза его смеялись. В следующую секунду он одним плавным движением подался вперед, обхватил её за талию и перетянул через подлокотник почти к себе на колени. — Дерзкая девчонка. За такие слова вас нужно немедленно наказать.       — Только попробуйте… — со смехом пискнула Катя, когда он начал щекотать её бока сквозь шелк блузки, одновременно осыпая быстрыми, горячими поцелуями её шею, щеки и нос.       Катя смеялась, отбиваясь от его рук, но в какой-то момент игра вдруг потеряла свой шутливый тон. Его губы скользнули по её щеке и уверенно, собственнически накрыли её губы. Из легкого дурачества поцелуй мгновенно превратился во что-то глубокое, тягучее и отчаянно нежное. Катя ответила сразу же, обхватив его за плечи, зарываясь пальцами в густые волосы на затылке.       Она прижалась к нему всем телом, чувствуя, как под ребрами сворачивается тяжелый, ноющий комок. Ей вдруг стало физически, невыносимо тяжело уходить. Отрываться от этого тепла, вылезать из уютного кокона его машины в промозглую сырость чужого двора. Ей хотелось зажмуриться, попросить его нажать на газ и увезти её куда угодно, лишь бы не возвращаться к своей правильной, одинокой реальности.       Павел крепко обнимал её, уткнувшись носом в её макушку, и чувствовал ровно то же самое. Он гладил её по спине сквозь плотную ткань своего же пиджака и думал о том, как же ему невероятно, до одури хорошо с этой загадочной незнакомкой. В его голове пронеслась четкая, кристально ясная мысль: будь он лет на двадцать помоложе - нанял бы лучшего частного детектива в городе. Перевернул бы всё вверх дном, пробил бы камеры наблюдения, отследил бы маршрут и вызнал бы всю подноготную этой женщины — от имени и фамилии до размера обуви и клички её первого домашнего питомца. Ему бы просто не хватило терпения и выдержки играть по её правилам.       Но сейчас… Сейчас он был старым, пресытившимся котом. В его фундаментальной, правильной жизни всё давно устоялось: статус, положение в обществе, идеально-безупречный, но давно превратившийся в привычную, остывшую декорацию брак с Маргаритой. Ему казалось, что он знает о жизни всё, и ему смертельно наскучили предсказуемые женщины, дежурные романы и просчитанные на десять ходов вперед интриги.       И вдруг — эта искра. Эта женщина без имени, ломающая все его стереотипы. Это забытое чувство искрящегося, жгучего любопытства будоражило его кровь, заставляя чувствовать себя по-настоящему живым, дышать полной грудью. Он не хотел разрушать эту магию. Он хотел, чтобы она сама сдалась. Сама пришла к нему.       — Идите, инкогнито, — хрипло прошептал он, с огромным усилием разжимая объятия и отодвигаясь, чтобы дать ей возможность дышать. — Идите прямо сейчас, иначе я заблокирую двери и увезу вас к себе. И тогда, клянусь, никакие ваши секреты вас уже не спасут.       Катя слабо, но искренне улыбнулась, поправляя растрепавшиеся волосы.       — Вы мне угрожаете?       — Я предупреждаю о последствиях, мадам. Как честный человек, — он усмехнулся, но в глазах всё ещё стояла та самая пугающая нежность. — Хотя, признаю, чести во мне после сегодняшней ночи осталось маловато.       Она вздохнула и, взявшись за ручку двери, впустила в салон холодный ночной воздух. Поёжившись от сквозняка, Катя потянулась к лацканам его пиджака, который всё это время так уютно грел её плечи.       — Ваша вещь, господин стратег, — она попыталась стянуть рукава, но Павел мягко, но решительно перехватил её запястья.       — Оставьте, — тихо приказал он. Он потянул ткань наверх, накидывая пиджак обратно ей на плечи и заботливо запахивая края на её груди. — На улице промозгло, а вам ещё идти до квартиры. К тому же…       Он лукаво прищурился, не отпуская её рук.       — Мне нужна гарантия. Страховой депозит. Идеальный повод для нашей следующей встречи.       Она улыбнулась, опуская взгляд на свои пальцы, сжимающие край дорогой шерстяной ткани, а затем перевела взгляд на запястье, где синими чернилами горели его цифры.       — Спокойной ночи. Спасибо за… фастфуд.       — Жду вашего звонка, — негромко, но очень веско ответил Павел. — И помните: мой пиджак должен быть возвращен лично в руки. Почту России я не приемлю.       Пушкарева рассмеялась - тихо, серебристо - и шагнула в темноту, захлопнув за собой дверь. Павел остался сидеть в машине, провожая взглядом её хрупкую фигуру, кутающуюся в его безразмерную вещь, пока она не скрылась за углом чужого дома. И только когда она окончательно исчезла из виду, старый кот завел мотор, чувствуя, как на губах расплывается глупая, абсолютно счастливая улыбка.