дьявол носит свитер в катышках

      Самолет коснулся посадочной полосы Хитроу в половине второго по местному времени, но настоящий холодный душ ждал Катю не за иллюминатором, а в зоне прилета. Она морально готовилась к встрече с Ждановым-старшим. Всю дорогу в самолете она мысленно возводила кирпичные стены, репетировала сухой деловой тон и без конца поправляла съезжающие очки. Она - Екатерина Пушкарева, совершенно обыкновенный сотрудник. Никаких воспоминаний о настольных играх. Никаких подсолнухов. Только работа       Четвертый терминал оглушил ее сразу, как только она вышла из рукава. Огромный, гулкий, с низким серым потолком и бесконечными коридорами, подсвеченными холодными люминесцентными лампами. Сквозь панорамные окна сочился сизый, рассеянный лондонский полдень. Серый, молочный, будто процеженный через марлю. Вдоль траволаторов тянулись витрины дьюти-фри: шанель, диор, ряды бутылок элитного алкоголя, стеклянные стеллажи с блоками премиальных сигарет. Мимо катились чемоданы, цокали каблуки, звучала английская, французская, арабская, китайская речь. Где-то над головой бархатный женский голос монотонно объявлял посадки на Дубай, Сингапур, Нью-Йорк.       Она вышагивала по этому коридору, как маленькая серая букашка, нечаянно залетевшая в чужой, слишком большой мир. Машинально одернув пиджак, она потянула вниз подол длинной юбки, поправила очки. В зеркальных панелях вдоль стен ее отражение мелькало такое неуместное здесь, в этом царстве дорогих витрин и блестящих логотипов, что она старалась не смотреть по сторонам. Паспортный контроль прошла на автопилоте, механически улыбнувшись офицеру и пробормотав заученное «business trip, two weeks». Получение багажа заняло вечность. Она стояла у ленты, обхватив себя руками, и смотрела, как чужие чемоданы плывут по резиновому кругу. Когда наконец показался ее скромный серый чемодан с биркой «Москва—Лондон», Катя выдохнула с облегчением.       А потом были раздвижные стеклянные двери и зона прилета. Она вышла в просторный светлый зал с рядами хромированных поручней, отделявших встречающих от только что прилетевших пассажиров. По ту сторону стояла пестрая толпа: водители держали над головой картонки с именами на латинице, кто-то сжимал букеты, где-то вдалеке ребенок с визгом бросился на шею бабушке. Над всем этим висел приглушенный, многоязычный гул.       Катя остановилась, крепче сжав ручку чемодана. Взгляд ее метнулся по толпе в поисках привычного водителя или таблички с логотипом «Зималетто»...       И наткнулся на... них.       Они стояли чуть в стороне от основной массы встречающих, у высокой колонны, облицованной светлым мрамором, рядом с небольшим кафе, откуда тянуло запахом эспрессо и свежей выпечки. Стояли так, будто пространство вокруг них было выстроено специально под них, с просчитанной дистанцией до толпы, с идеальной точкой обзора на выходящих пассажиров.       Павел Олегович - высокий, безупречно одетый в темное пальто поверх темно-серого костюма, без шарфа, с чуть расстегнутой верхней пуговицей черной рубашки. Руки в карманах. Неподвижный. Он смотрел прямо на нее, и Катя была готова поклясться, что он заметил ее в ту же секунду, как она вышла из дверей. А рядом стояла Маргарита Рудольфовна. Идеальная осанка, шелковый платок на шее, взгляд, от которого хотелось немедленно извиниться за сам факт своего существования. Пушкарева едва не поперхнулась воздухом. Жена.       Катя двинулась к ним медленно и неловко, словно шла не по блестящему полу аэропорта, а по тонкому льду. Колесики чемодана тарахтели в такт ее сердцу. Каждый шаг давался с трудом, ей казалось, что все эти десять-пятнадцать метров, отделяющих ее от колонны, она преодолевает целую вечность, и за эту вечность они успевают рассмотреть ее до последней пуговицы.       Павел не двинулся ей навстречу. Только медленно вынул руки из карманов пальто и чуть развернул корпус, ровно настолько, чтобы обозначить, что он ее ждет. Его спокойный, внимательный взгляд без единой тени узнавания, скользнул по ней сверху вниз и обратно, задержавшись на долю секунды на ее лице. Маргарита Рудольфовна склонила голову набок, и на губах ее появилась ровная, светская улыбка. Катя остановилась в полутора шагах от них, неловко прижав чемодан к ноге, и коротко, скомканно кивнула.       — Екатерина Валерьевна, добрый день. Как долетели? — голос Павла был гладким, как полированный камень. Ни единой лишней эмоции.       — Здравствуйте, Павел Олегович. Здравствуйте, Маргарита Рудольфовна, — Катя выдавила из себя слова, чувствуя, как краснеет.       Павел, не дожидаясь ответа, спокойно протянул руку и мягко, но настойчиво вынул ручку чемодана из ее судорожно сжатых пальцев. Коротко, буднично, как будто это было самой естественной вещью в мире. Катя вздрогнула. Их пальцы на долю секунды соприкоснулись, и этого хватило, чтобы ее бросило в жар.       — Я... я сама, Павел Олегович, не стоит, — пробормотала она, делая неловкое движение, чтобы забрать чемодан обратно.       — Стоит, Екатерина Валерьевна. — Павел уже развернул чемодан на колесиках в сторону выхода. — Или вы хотите, чтобы о Жданове-старшем пошла слава, что он заставляет сотрудниц таскать тяжести после четырехчасового перелета? Моя репутация, знаете ли.       — У меня там в основном документы и ноутбук, — машинально оправдалась Катя. — Это не тяжело.       — Документы? — Павел чуть приподнял бровь, искоса взглянув на нее. — Вы прилетели в Лондон на несколько дней с чемоданом документов.       — И с зарядкой, — серьезно уточнила Катя и тут же испугалась собственного тона.       Уголок губ Павла едва заметно дрогнул.       — Исчерпывающий командировочный набор. Андрей вас хорошо вымуштровал.       — Скорее, наоборот, Павел Олегович, — тихо, почти себе под нос, пробормотала Катя, поправляя очки.       На этот раз Павел посмотрел на нее прямо. На одну короткую, острую секунду. И в этом взгляде промелькнуло что-то такое, от чего у Кати подкосились колени. Удовольствие. Явное, неприкрытое удовольствие от ее ответа.       — Не сомневаюсь, — тихо ответил он.       — Катенька, рада вас видеть, — Маргарита Рудольфовна улыбнулась, изящно разрезая этот странный, натянувшийся между ними воздух. Улыбка была безукоризненно вежливой, но Кате на секунду показалось, что цепкий взгляд старшей Ждановой просканировал ее с ног до головы, препарировал и аккуратно сложил обратно. — Пойдемте, машина ждет.       То, что произошло дальше, показалось Кате изощренной пыткой. За руль автомобиля сел сам Павел. А Кате пришлось сесть на заднее сиденье… рядом с Маргаритой Рудольфовной. В салоне пахло дорогой кожей и тонким, аристократичным парфюмом Маргариты. Атмосфера для Кати была удушающей. Она вжалась в дверцу машины, стараясь занимать как можно меньше места, и нервно теребила ремешок сумки. В зеркале заднего вида она то и дело ловила спокойный, изучающий взгляд Павла. Он молчал, уверенно ведя машину по левосторонним улицам Лондона, и это молчание пугало.       — Лондон, Катенька, это совершенно особый мир, — вдруг прервала тишину Маргарита, поворачиваясь к ней. Ее голос звучал мягко, почти заботливо. — Переговоры по IPO требуют безупречного соответствия. Уровень инвесторов, с которыми Павлу предстоит встречаться, обязывает нас ко многому.       — Я… я понимаю, — пролепетала Катя. — Я подготовила все аналитические выкладки, графики…       — Я не сомневаюсь в вашем уме, Катя. Андрей так часто вас хвалит, — плавно перебила ее Маргарита. — Но мы говорим о протоколе. Встречают, как известно, по одежке. Поэтому мы сейчас едем в Мейфэр, в один закрытый шоурум. Мой стилист подберет вам соответствующий статусным мероприятиям образ.       Катя замерла. Внутри всё похолодело. Она открыла рот, чтобы отказаться, сослаться на то, что у нее есть свой (пусть и купленный на распродаже) строгий костюм, но слова застряли в горле. Как она могла возразить жене основателя компании? Как могла спорить о корпоративном протоколе с женщиной, которая воплощала собой этот самый протокол? Это выглядело бы нелепо.       — Хорошо, — только и смогла выдавить Катя, опуская глаза на свои колени. — Как скажете.       Маргарита чуть склонила голову набок, изучая сидящую напротив девушку. Ссутуленную, с плотно сжатыми на коленях руками. Жалости в ее взгляде не было. Было любопытство. То самое, с которым она, прожив рядом с Павлом Ждановым тридцать лет, научилась смотреть на людей, в которых муж видел что-то, чего не видели остальные.       — Надеюсь, — мягче произнесла она, — Андрей вас отпустил без боя? Тут нам предстоит очень серьезная работа, я же знаю, как всё устроено перед IPO, это мясорубка. Надеюсь, он там без вас в Москве не зашьется?       При упоминании работы Катя заметно выдохнула. Деловой разговор был понятен. Деловой разговор был безопасен.       — Андрей Павлович прекрасно справится, — ответила она, и голос прозвучал на полтона увереннее. — Мы закрыли все основные вопросы до моего отлета. Я оставила ему подробные справки по каждому направлению, и... — она чуть замялась, — с ним остался Роман Дмитриевич. Вдвоем они справятся. Тем более, я всегда на связи.       — На связи... — задумчиво повторила Маргарита, и на ее губах появилась легкая улыбка. — Катя, а вы вообще когда последний раз в отпуске были?       Пушкарева растерялась.       — В отпуске?       — В отпуске. Ну, знаете, когда люди выключают телефон и лежат на пляже.       — Я... — она честно задумалась. — Кажется, позапрошлым летом. На дачу с родителями ездила.       Маргарита тихо рассмеялась, покачав головой.       — Боже мой. Вы разговариваете, как мой муж двадцать лет назад. — Она посмотрела на девушку уже совсем иначе, с каким-то новым, теплым вниманием. — Катя, вот серьезно. Бросьте вы эту свою вечную скромность. Расслабьтесь. Вы в Лондоне, в хорошей машине, едете в прекрасный шоурум, где с вами будут возиться лучшие люди города. Наслаждайтесь моментом.       Та слабо улыбнулась уголками губ, не зная, что на это ответить.       — Я просто... не привыкла. Мое дело расчеты, анализ... Фон, а не передний план.       — Вот именно поэтому я и говорю, — Жданова чуть подалась вперед. — Подумайте сами. Вас в эту командировку, в сделку такого уровня, затребовал лично Павел Олегович. Не Андрей. Павел. А он, поверьте мне, я его тридцать лет знаю, никогда не берет в игру случайных людей. Если он выбрал вас, значит, вы чего-то очень серьезно стоите. И пора бы вам самой это осознать.       Машина плавно припарковалась у изящного витринного фасада. Маргарита вышла из машины, Катерина вылезла следом, чувствуя себя так, словно ее привели на эшафот. Павел опустил стекло.       — Дамы, не торопитесь. У вас есть время до вечера, — его низкий голос заставил Катю вздрогнуть. Он перевел взгляд на жену, а затем снова на напряженную фигурку в нелепом берете. — Позвоните, когда нужно будет вас забрать.       Стекло поднялось, отрезая его от них. Бентли мягко стартовал с места, оставляя Катю один на один с Маргаритой и надвигающейся катастрофой.       Внутри закрытый шоурум в Мейфэр больше напоминал элитный клуб, чем магазин одежды. Приглушенный свет, глубокие кресла, аромат дорогого чая и никаких ценников. Катя неловко застыла посреди пушистого ковра, чувствуя себя грязным пятном на идеальной картине. Маргарита, скинув пальто на руки предупредительной ассистентке, грациозно опустилась в кресло и жестом пригласила Катю сесть напротив.       — Принесите нам чай, пожалуйста. И, пожалуй, оставьте нас пока, — мягко скомандовала она.       Ассистентки бесшумно растворились. Катя присела на самый краешек бархатного кресла, судорожно стирая потные ладони о ткань своей неизменной юбки.       — Выпейте чаю, Катенька. Расслабьтесь, — Маргарита тепло улыбнулась, внимательно разглядывая девушку. — Я же вижу, что вы чувствуете себя так, словно я привела вас на пытку.       — Что вы, Маргарита Рудольфовна, просто… для меня всё это немного непривычно. Я больше привыкла к цифрам, чем к… — Катя неопределенно взмахнула рукой, указывая на ряды вешалок с дизайнерскими вещами.       — Вы это уже говорили, — легко отозвалась Маргарита, беря чашку. — Знаете, Андрей прожужжал мне о вас все уши. «Катя сказала то, Катя рассчитала это, Катя спасла контракт». Я, как мать, вам очень благодарна. Мой сын бывает… увлекающимся, но с вами за его спиной я спокойна.       Катя вспыхнула, густо покраснев, и поправила очки. Искреннее признание от этой женщины выбило ее из колеи. Она ожидала высокомерия, а встретила благодарность.       — Андрей Павлович... Ваш сын прекрасный руководитель. Я просто выполняю свою работу, — пробормотала она.       — И выполняете ее замечательно, — кивнула Маргарита. Она поставила чашку и подалась чуть вперед. — Именно поэтому вы здесь. Но, Катя… Лондонский Сити — это террариум. Эти инвесторы, акулы бизнеса, они ведь часто мыслят шаблонами. Видят перед собой юную девушку в… — Маргарита деликатно окинула взглядом наряд девушки, — …в весьма скромном образе, и их мозг автоматически списывает ее со счетов, не дожидаясь, пока она откроет рот.       Пушкарева напряглась, но Маргарита говорила так спокойно и логично, что обижаться было не на что.       — Одежда в нашем кругу, это ведь не вопрос тщеславия. Это своеобразная броня, — продолжила Маргарита, и в ее голосе появились твердые, металлические нотки опытной бизнес-леди. — Инструмент управления. Тем более, когда дело касается сделки с модным домом. Когда вы войдете в переговорную с Павлом, вы не должны быть просто "помощницей". Вы должны транслировать власть, уверенность и интеллект одним своим видом. Они должны уважать вас еще до того, как вы покажете им графики. Понимаете меня?       Катя медленно кивнула. Как стратег, она не могла не оценить эту логику. Маргарита не пыталась сделать из нее "красотку", она предлагала ей надеть доспехи. Это успокаивало.       — Знаете, Павел редко берет кого-то в свои проекты, — как бы невзначай, легкомысленно добавила Маргарита, вставая и направляясь к стойкам с одеждой. — Он привык доверять только себе и людям, находящимся в его кругу очень, очень давно. Но когда он сказал, что вызвал вас... Он сказал, что у вас совершенно другая хватка.       Катя замерла. Сердце предательски екнуло.       — Павел Олегович так сказал? — голос Кати дрогнул.       — Именно, — Маргарита обернулась через плечо, держа в руках темно-синий брючный костюм идеального, строгого кроя. В глазах старшей Ждановой плясали невидимые Кате смешинки. — Мой муж человек сложный. Он быстро скучает. Но если кто-то способен бросить вызов его интеллекту, он становится… очень целеустремленным. Вы ведь не боитесь с ним спорить, Катя?       — Я… я стараюсь оперировать только фактами, — Катя сглотнула, чувствуя, как по спине струится холодный пот.       — И правильно делаете. Факты - лучшее оружие против упрямства Ждановых, — Маргарита подошла к девушке и решительно, но мягко вложила вешалку с костюмом в ее руки. Ткань была невероятно приятной на ощупь. Тяжелой, дорогой, матовой. — Идите в примерочную, милая. Мы не будем делать из вас кого-то другого. Мы просто подберем упаковку, достойную вашего содержания. Никаких излишеств. Только чистые линии и статус.       Катя посмотрела на костюм, потом на Маргариту. Взгляд женщины был таким поддерживающим и участливым, что она моментально сдалась. В конце концов, это просто рабочий костюм. Строгий, закрытый.       — Хорошо, — тихо отозвалась она. — Я попробую.       Дверь примерочной тихо закрылась. Катерина осталась одна перед огромным зеркалом. Она с замиранием сердца сняла свою одежду и надела предложенные вещи. Темно-синий, почти графитовый костюм из плотной, матовой шерсти. Белоснежная рубашка с глухим воротом. Брюки со строгими стрелками, идеальной посадки, не обтягивающие, а ниспадающие тяжелыми, прямыми линиями. Пушкарева посмотрела на свое отражение и с облегчением выдохнула. Из зеркала на нее смотрела умная, жесткая, и что немаловажно, стильная бизнес-леди. Костюм не подчеркивал фигуру, он создавал архитектурный, властный силуэт. И, как ни странно, на фоне этих строгих, чистых линий ее неизменные очки в толстой оправе вдруг перестали казаться нелепыми, превратившись в интересную, дополняющую образ интеллектуальную деталь. Она одернула полы пиджака, набрала в грудь побольше воздуха и вышла в зал. Маргарита Рудольфовна оторвалась от каталога и окинула ее долгим, внимательным взглядом.       — Безупречно, — удовлетворенно кивнула она. — Строго, статусно, ничего лишнего. Вы выглядите как человек, который знает цену каждому слову в контракте. - Маргарита сделала знак ассистентке. — Принесите, пожалуйста, классические оксфорды к этому костюму. И снимите мерки, мы посмотрим еще пару образов.       Пока ассистентка бесшумно кружила вокруг Кати, подкалывая невидимой булавкой длину брюк, Маргарита подошла ближе. Она поправила воротник катиной рубашки, жест, в котором сквозила уверенная, почти хозяйская забота.       — Знаете, Катя, — заговорила Маргарита, понизив голос так, чтобы ее слышала только помощница сына. Тон ее стал доверительным и спокойным. — Ближайшие несколько дней мы проведем в весьма тесном контакте. Переговоры, ужины, гостиница… Вы человек умный и, я уверена, очень наблюдательный.       Катя замерла, не понимая, к чему та ведет.       — Андрей, — Маргарита мягко улыбнулась, произнося имя сына, — абсолютный идеалист. Он искренне верит в сказки, в том числе и в те, что касаются нашей семьи. Он видит в нас с Павлом некий незыблемый монумент идеального брака.       Она отступила на шаг, критически оценивая линию плеча на пиджаке, и продолжила:       — Но реальная жизнь людей нашего круга… она сложнее. Мой муж очень масштабный человек. И наш с ним союз давно перерос рамки традиционных, мещанских представлений о семье. Мы больше партнеры. Мы даем друг другу определенную свободу и уважаем личное пространство каждого. Для нас это залог сохранения семьи и бизнеса.       Катя слушала, боясь пошевелиться. Ее аналитический мозг быстро складывал кусочки пазла: Маргарита Рудольфовна тонко и изящно сообщает ей, что у них с мужем "открытый" брак или что-то в этом роде. Только вот зачем она ей это говорит, было пока не понятно.       — К чему я это говорю, Катенька, — Маргарита снова посмотрела ей прямо в глаза. Ее взгляд был доброжелательным, но в нем читалась стальная воля. — Вы можете заметить какие-то вещи. Какие-то нюансы в поведении Павла Олеговича или в моем. То, что не вписывается в идеальную картину мира Андрея. Я бы очень не хотела, чтобы мой сын расстраивался из-за недопонимания того, как устроена жизнь взрослых людей.       — Я поняла вас, Маргарита Рудольфовна, — тихо, но твердо ответила Катя. Внутри нее даже проснулось уважение к этой сильной женщине. — Моя работа это цифры и контракты «Зималетто». Личная жизнь руководства меня совершенно не касается. И Андрей Павлович… он ничего от меня не услышит. Я умею хранить чужие секреты.       Особенно если учесть, сколько секретов приходится хранить мне самой, — с горькой иронией подумала она.       — Я в вас не сомневалась, — Маргарита мягко коснулась ее плеча. — Вы не только умны, но и тактичны. Это редкое качество.       Ассистентка принесла оксфорды, но переобуваться никто не спешил. Маргарита Рудольфовна жестом отпустила девушку и откинулась на спинку кресла.       — У нас уйма времени до вечера, — произнесла она, элегантно закидывая ногу на ногу. — Присядьте, Катя. Чай остывает.       Следующие несколько часов пролетели в неспешном, почти гипнотическом ритме закрытого лондонского шоурума. Ассистентки бесшумно вносили новые вешалки: кашемировые водолазки глухих тонов, строгое графитовое пальто, шелковые блузы без единого намека на легкомыслие. Катя послушно примеряла их, возвращалась, пила безупречно заваренный «Эрл Грей» и слушала тихую музыку. Ее «броня» собиралась деталь за деталью, и с каждой новой вещью Катя чувствовала, как внутри нее парадоксальным образом уживаются паника и холодный, аналитический расчет. Она наблюдала за Маргаритой. Изучала ее так же, как изучала финансовые отчеты.       Тишину разорвал мягкий, переливающийся звонок мобильного телефона. Маргарита бросила взгляд на экран, и ее лицо вдруг неуловимо изменилось. Исчезла светская непроницаемость, уголки губ дрогнули в теплой, совершенно искренней улыбке.       — Pronto, Лоренцо, — ответила она. Ее голос утратил металлические нотки, став глубоким, бархатистым и откровенно нежным. — Да, мой хороший. Нет, в Лондоне мерзкая морось, я уже скучаю по солнцу…       Катя, застывшая с чашкой чая в руках, опустила глаза, делая вид, что крайне заинтересована узором на фарфоре.       — …Конечно, проверь корт, — ворковала Маргарита, перебирая пальцами бахрому на своем платке. — Я планирую вернуться в Тоскану через неделю. Да… и я тоже. Bacio, mio caro.       Она положила телефон на столик, ее глаза еще секунду светились тем особым, мягким светом, который бывает только у влюбленных женщин. Затем Маргарита сделала глоток чая и перевела взгляд на свою спутницу. Катя сидела неестественно прямо, сжав губы. Ее феноменальный мозг уже все сопоставил. Тоскана. Лоренцо. Свобода и личное пространство. Картинка идеального брака основателей «Зималетто», в которую так свято верил Андрей, осыпалась на глазах, обнажая сложный, прагматичный, но по-своему честный договор двух независимых людей.       — Катенька, — голос Маргариты вывел ее из оцепенения. Старшая Жданова смотрела на нее с мягкой, чуть лукавой полуулыбкой. — Вы удивительно немногословны.       — Я… я просто слушаю, — осторожно отозвалась Катя, поправляя очки.       — Расслабьтесь, пожалуйста, который раз вам говорю. Вы весь день сидите так, словно ждете, что с потолка упадет кирпич, — она поставила чашку и подалась вперед. В ее тоне не было давления, скорее, приглашение к диалогу на равных. — Мы с вами обе взрослые, умные женщины. Я не люблю недомолвок в своем окружении. Если у вас есть какие-то вопросы по поводу того, что вы здесь видите… или слышите, — она выразительно коснулась пальцами лежащего на столе телефона, — смело задавайте. Не держите в себе. Поверьте, я предпочитаю ясность.       Катя сглотнула. Это был момент истины. Маргарита давала ей шанс задать правила игры на этой территории. Мышка бы испуганно пробормотала, что ничего не слышала. Но аналитик внутри Кати понимал: если она хочет выжить в этой лондонской партии, ей нужно принять предложенную ясность. Катя осторожно поставила чашку на блюдце. Она подняла взгляд на Маргариту и, позволив себе крошечную долю той прямоты, которой когда-то обладала за доской для го, тихо произнесла:       — У меня нет вопросов, Маргарита Рудольфовна. Ваша логика безупречна. Я прекрасно понимаю разницу между… фасадом здания и его реальными несущими конструкциями. Моя задача - следить за тем, чтобы фасад «Зималетто» оставался привлекательным для инвесторов. Остальное вне моей юрисдикции.       Маргарита несколько секунд смотрела на нее в абсолютной тишине. В ее глазах промелькнуло неподдельное восхищение.       — Поразительно, — тихо, почти про себя произнесла Маргарита. Она изящно откинулась назад, и ее улыбка стала шире. — Андрей действительно не преувеличивал. У вас выдающийся ум, Екатерина Валерьевна. И, кажется, вы понимаете гораздо больше, чем хотите показать.       Официант из соседнего ресторана бесшумно внес поднос с легкими сэндвичами, крошечными пирожными и новым чайником. Пока они перекусывали, примерка перешла в более расслабленную фазу. Ассистентка приносила вещи уже не стопками, а по одной-две штуки, позволяя Кате привыкнуть к новым ощущениям. Маргарита Рудольфовна, откусив кусочек , задумчиво посмотрела на аккуратно сложенную на пуфике Катину старую одежду. Бесформенный серый пиджак, выцветшая юбка по щиколотки... Затем она перевела взгляд на саму Катю, облаченную сейчас в элегантную, струящуюся шелковую блузу жемчужного цвета.       — Катя, — Маргарита опустила чашку. Ее голос звучал тихо, без прежней светской легкости. — Могу я задать вам один очень прямой вопрос?       Катя напряглась, машинально потянувшись к воротнику блузы, словно желая застегнуть его под самое горло, но пуговиц там не оказалось.       — Да, конечно.       — Почему вы так одеваетесь? — Маргарита кивнула на пуфик со старыми вещами. — У вас прекрасная, пропорциональная фигура. Чистая кожа, красивые волосы, которые вы зачем-то зализываете так, будто наказываете себя. Ваш ум это бриллиант, но вы заворачиваете его в старую газету. Зачем?       Катя замерла. Кусочек пирожного вдруг стал поперек горла. В любой другой ситуации она бы отшутилась, сказала бы что-то про удобство, про экономию, про то, что ей некогда думать о тряпках. Но здесь, после откровения с Лоренцо, после того, как Маргарита проявила к ней неожиданное уважение, врать не хотелось. Она опустила глаза на свои руки, сцепившие на коленях белоснежную салфетку, и несколько секунд молчала, будто пыталась подобрать не ответ, а нужный угол зрения на саму себя.       — Видите ли, Маргарита Рудольфовна… — начала она медленно, осторожно подбирая слова. — Если быть такой, как вы. Ухоженной, уверенной, красивой. На тебя смотрят. Оборачиваются. Замечают. Это факт, с которым такие женщины, как вы, рождаются и живут всю жизнь, и для вас это естественная среда. Воздух.       Она чуть качнула головой, словно проверяя, верно ли сформулировала.       — А я не умею в этом воздухе дышать. Меня не научили. В моей жизни чужой взгляд никогда не был чем-то нейтральным или приятным. Он всегда что-то означал. В школе - что сейчас будут дразнить. Во дворе - что лучше перейти на другую сторону. Взгляд, оклик по имени всегда значили, что надо опустить голову и пройти быстрее. Внимание всегда было сигналом, что сейчас будет больно. И я привыкла реагировать на него как на опасность, а не как на комплимент.       Катя аккуратно разгладила салфетку на коленях, раз, другой.       — И вот представьте: я пробую выходить из тени. Распускаю волосы, снимаю очки. На меня начинают смотреть. А я… — она тихо усмехнулась, и в этой усмешке не было ни капли кокетства, только растерянность, — я или не знаю, что с этим делать, или начинаю творить всякие глупости. Понимаете? Это как дать ребенку скрипку Страдивари и вытолкнуть на сцену Ла Скала. Инструмент, может, и хороший, но играть-то на нем я не умею.       Она помолчала и добавила совсем тихо, почти себе под нос:       — Я просто однажды выбрала тишину. И, кажется, разучилась из нее выходить.       В шоуруме повисло молчание. Было слышно лишь, как за окном моросит лондонский дождь. Маргарита Рудольфовна молчала. В ее глазах не было ни грамма той холодности, которой она славилась в светских кругах. Она медленно отставила тарелку, встала, подошла к Кате и опустилась прямо на подлокотник ее кресла. К удивлению Кати, старшая Жданова мягко накрыла ее сцепленные ледяные пальцы своей теплой ладонью с идеальным маникюром.       — Девочка моя, — голос Маргариты был глубоким, полным искреннего, почти материнского сочувствия, которого Катя от нее никак не ожидала. — Вы построили крепкую защиту. Вы сберегли самое ценное, что у вас есть, ваш разум и вашу душу.       Маргарита чуть сжала катины руки.       — Но война закончилась, милая. Вы уже всем всё доказали. Вы стоите на пороге больших свершений в компании, от вашего слова зависят судьбы миллионов долларов. Вам больше не нужно прятаться в окопе.       Катя всхлипнула, не в силах сдержать эмоции. Тепло чужой руки было таким непривычным и таким нужным.       — То, что мы сегодня делаем, это не попытка сделать из вас кого-то другого, — мягко продолжила Маргарита, заглядывая ей в глаза. — Это просто новая броня. Взрослая. Такая, которая заставит их смотреть на вас с уважением, а не с насмешкой. Вам не нужно быть кем-то, кроме Екатерины Пушкаревой. Просто позвольте этой Екатерине выйти из тени. Договорились?       Катя, чувствуя, как по щеке предательски скатилась одна слезинка, судорожно кивнула и шмыгнула носом.       — Спасибо, Маргарита Рудольфовна.       — Ну полноте, — Маргарита тепло улыбнулась и легким, изящным движением протянула Кате батистовый платок. — Утрите слезы. В нашем с вами деле ими никого не разжалобишь. А нам еще нужно выбрать к этой блузе правильный жакет, чтобы инвесторы подавились своими сигарами, когда вы начнете говорить.       Пушкарева с благодарностью приняла платок, промокнула глаза и глубоко вздохнула. Напряжение, державшее ее в тисках последние несколько часов, немного отпустило. Ассистентки уже упаковывали остальные покупки в элегантные кофры, пока Катя переоделась в свою привычную одежду. Серый пиджак и бесформенная юбка теперь казались чужими, кололись и сидели неуклюже, словно старая кожа, из которой она уже начала вырастать. Но сейчас ей нужно было именно это укрытие. Маргарита Рудольфовна, расписавшись на чеке, который ей услужливо поднесли на бархатном подносе, достала мобильный телефон и набрала номер мужа.       — Паша? — ее голос зазвучал бодро, с той легкой светской интонацией, которую она включала безупречно. — Да, мы всё. Определились. Приезжай, забирай свою… красавицу.       Катерина резко вскинула голову, почувствовав, как краска приливает к щекам. Слово «красавица» в ее адрес прозвучало так непривычно, что она чуть не попятилась. Но Маргарита лишь ободряюще и почти незаметно ей подмигнула.       — Нет, я с вами не поеду, — продолжила она в трубку, неспешно накидывая на плечи пальто. — У меня еще полно своих дел в городе, нужно кое-что докупить. Да и Лоренцо, знаешь ли, будет ужасно ревновать, если я буду постоянно находиться в твоем обществе.       Она негромко рассмеялась ответу Павла, поправляя воротник.       — Всё, не скучайте. Звоните только если понадоблюсь.       Маргарита сбросила вызов и повернулась к Кате. Улыбка на лице старшей Ждановой была спокойной и расслабленной, в то время как сама Катя вдруг почувствовала, как земля уходит из-под ног. Остаться один на один с Павлом Олеговичем Ждановым. Паника, холодная и липкая, начала подниматься от живота к горлу.       — Ну вот и всё, Катенька, — Маргарита изящно поправила ремешок своей сумочки. — Машина Павла будет с минуты на минуту. Он отвезет вас в отель, у вас будет время отдохнуть и подготовиться к завтрашнему дню.       — Спасибо вам, Маргарита Рудольфовна. За всё, — искренне, хоть и слегка дрожащим голосом произнесла Катя.       — Не за что. Держите спину прямо, — Маргарита легко коснулась ее руки на прощание.       Дверь шоурума мягко открылась, впуская влажный лондонский воздух. Маргарита Рудольфовна грациозно выпорхнула на улицу, оставив Катю стоять посреди идеального зала в ожидании человека, который был ее самым большим кошмаром и самым тайным наваждением.