What We Always Were

      «Ты где?»       Хадсон отправил сообщение, но окно чата не закрыл. Он так и держал телефон прижатым к рулю, словно его пристальный взгляд мог каким-то чудом ускорить ответ. Обычно Коннор не заставлял себя ждать. Чаще всего он откликался либо моментально, либо в течение минуты; иногда ответ приходил ещё до того, как Хадсон успевал заблокировать экран или убрать телефон в карман. Но только не сегодня.       Статус «в сети» не появлялся. И прыгающее облачко, означающее, что собеседник печатает сообщение, — тоже. Ничего.       Они договорились встретиться на парковке «Метрополиса» в Метротауне ровно в десять утра. Именно Коннор с присущим ему почти детским энтузиазмом настоял на том, чтобы поехать в «Пиплс» за теми бордовыми плетёными браслетами и сделать на них парную гравировку. Коннор предложил это после того, как порвались те браслеты, что подарила им фанатка во время тура. «Это что, знак?» — со смехом выдал Коннор, словно то, что они порвались, совершенно его не расстроило. Тогда Хадсон лишь кивнул, сделав вид, что ему тоже плевать, хотя части своего порванного браслета всё же спрятал в карман куртки.       Он бросил взгляд на часы на приборной панели. Десять сорок.       Коннор редко опаздывал, и уж точно никогда не заставлял себя ждать, когда они договаривались о встрече вдвоём. На самом деле, Коннор был невероятно пунктуален, когда что-то действительно имело для него значение. И от мысли, что, возможно, сегодняшний день в этот список не входил — что встреча с Хадсоном не настолько важна, чтобы приехать заранее или хотя бы вовремя, — в груди у Хадсона застряла маленькая острая заноза. Он почувствовал, как раздражение поднимается по груди и оседает где-то в горле. Хадсону было куда проще уцепиться за это чувство — за бессмысленную злость на чужое опоздание. Так было куда легче, чем позволить разуму скатиться к более тревожным мыслям.       Потому что, если Коннор опаздывал не по своей воле, значит, что-то стряслось. Что-то плохое. А Хадсон категорически не желал об этом думать.       Он снова взглянул на экран — ответа всё так же не было. Пальцы сильнее сжали руль. Хадсон медленно выдохнул, пытаясь убедить себя, что просто накручивает. У Коннора всегда находилось логичное объяснение чему угодно — и оно никогда не звучало как дешёвые отмазки. Он всегда появлялся с улыбкой до ушей, всем своим видом показывая, что ничто в этом мире не способно выбить его из колеи.       В конце концов Хадсон сдался. Заблокировал телефон и бросил его на пустующее пассажирское сиденье. Но стоило ему повернуть ключ в замке зажигания, чтобы уехать, как он заметил машину Коннора, въезжающую на парковку. Он узнал её ещё до того, как взглянул на номера. Коннор нашёл свободное место с куда большей лёгкостью, чем Хадсон. Аккуратно выровнял машину строго по разметке, всего в пяти парковочных местах от него. Затем заглушил двигатель и выбрался наружу с таким невозмутимым спокойствием, будто совершенно никуда не торопился. Будто Хадсон не прождал его здесь больше сорока минут.       Хадсон почувствовал неприятный, раздражающий узел в животе. С одной стороны, он испытал колоссальное облегчение от того, что Коннор всё-таки приехал и с ним всё в порядке. Но то, что давило на грудную клетку, по-прежнему являлось глухой злостью. Как только мозг окончательно зафиксировал, что Коннор цел и невредим, Хадсон не смог подавить внутреннее возмущение: получается, Коннор просто опоздал, не сказав ни слова. Ни сообщения. Ни звонка. Даже какой-нибудь глупой отговорки на ходу. Абсолютно ничего.       Он откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Заставил себя сосредоточиться на дыхании — медленный вдох, ещё более медленный выдох. Нужно было убедиться, что он не поведёт себя как полный мудак, когда они наконец заговорят. Он твердил себе, что это не катастрофа. Что прошло всего несколько минут. Что Коннор имеет полное право опоздать хотя бы раз в жизни. В конце концов, раньше за ним такого не водилось, даже когда у него были запланированы встречи. Но сегодня был не тот день.       Хадсон не знал, сколько именно просидел так с закрытыми глазами, отчаянно пытаясь выровнять пульс, пока в водительское стекло не раздалось несколько тихих стуков.       Когда он открыл глаза, Коннор слегка сгорбился, наклонившись, чтобы разглядеть что-либо сквозь тонировку. На нём была джинсовка, чёрная футболка и такого же цвета кепка, низко натянутая на волосы. Он казался… меньше, чем обычно. Или, может, всё дело было в его позе. Хадсон тяжело вздохнул — быстрее, чем успел это осознать, — и толкнул дверь машины.       — Прости, — выпалил Коннор ровно в ту секунду, когда Хадсон вылез наружу.       Хадсон сразу же подметил, что одеты они почти одинаково. Та же тёмная цветовая гамма, тот же повседневный стиль; единственным отличием была чёрная куртка Хадсона. Но даже их брюки-карго совпадали по цвету, и оба были в белых кроссовках — словно этим утром они созвонились, стоя около своих шкафов, лишь только для того, чтобы узнать, что другой собирается надеть.       — Твоя самоуверенность начинает немного пугать, — произнёс Хадсон, изо всех сил стараясь, чтобы в голосе не сквозило раздражение. — Ты ехал сюда с полной уверенностью того, что я всё ещё буду тебя ждать.       Он попытался выдавить из себя улыбку, но мышцы лица его не послушались.       — Прости меня, — повторил Коннор. На этот раз не так поспешно, но отчаянная, надломленная нотка в его голосе никуда не делась.       Хадсон уже открыл рот, чтобы ответить. Он не знал, что именно скажет, но был уверен: прозвучит это гораздо холоднее обычного, потому что он был чертовски зол. Выбравшись из машины, он принялся одёргивать куртку и поправлять штаны — совершенно нелепая попытка скрыть от Коннора, насколько ему было некомфортно торчать здесь в ожидании. Именно поэтому он до сих пор не посмотрел на него достаточно внимательно. И когда он наконец это сделал, у него перехватило дыхание. Припухлость вокруг глаз Коннора. Покрасневшие нижние веки. И этот бледно-розовый след, очерчивающий изгиб верхней губы.       — Ох… — только и выдавил он, и раздражение испарилось из груди так, словно его там никогда и не было. — Ты в порядке?       Вопрос прозвучал гораздо мягче, чем он планировал. Потому что исчезнувшая злость оставила после себя лишь глухую тревогу. Было слишком очевидно, что Коннор плакал. И, судя по его лицу, успокоился он совсем недавно. Хадсон тут же всё понял. Скорее всего, Коннор дал себе ровно столько времени, чтобы кое-как взять себя в руки, переодеться, натянуть кепку в качестве бесполезного щита и приехать на встречу. Или же он плакал прямо в машине по дороге к торговому центру. Суть заключалась в другом: что бы Коннор ни пытался сделать, этого было недостаточно, чтобы скрыть правду от глаз Хадсона.       — Ерунда, — солгал Коннор. — Мне правда очень жаль, Хадди.       Хадсон ответил не сразу. Он просто сверлил Коннора взглядом в ожидании момента, когда тот сломается и признает, что на самом деле ни черта он не в порядке. Утверждать обратное, учитывая состояние его лица, было почти бессовестно. Эта ложь не была чем-то новым — по крайней мере, в последние несколько месяцев. И, в каком-то смысле, Хадсона она даже не задевала. Бесило другое: с какой пугающей лёгкостью Коннор скармливал её именно ему. А хуже всего было то, что с каждым разом у него получалось всё правдоподобнее. Коннору нужно было быть невероятно наивным, чтобы полагать, будто Хадсон — Хадсон, чёрт возьми! — поверит в этот бред. Коннор мог бы приехать вообще без видимых следов слёз, но Хадсон всё равно бы за секунду считал, что что-то не так.       Острый укол гнева поднялся откуда-то из глубины живота и засел в грудной клетке. Он ненавидел, когда Коннор включал дурачка, когда притворялся, что всё нормально, хотя это было категорически не так. Что, мать вашу, происходит? И с каких это пор они разучились просто разговаривать? Они же лучшие друзья. Между ними по определению не должно было быть запретных тем.       И всё же Хадсон не мог избавиться от горечи, осевшей на языке. Он нутром чуял — нет, он был практически на сто процентов уверен, — что именно произошло.       Всё это превратилось в какой-то замкнутый круг. Одна и та же сцена повторялась с незначительными изменениями: Коннор, зависающий в телефоне; Коннор с потухшим взглядом; Коннор, делающий вид, что всё в порядке; Коннор, ставший тише обычного, смеющийся над шутками с секундным опозданием или притворяющийся, что понял что-то из сказанного, потому что снова выпал из реальности прямо посреди разговора. Или, наоборот, — неестественно болтливый, заполняющий тишину нелепыми шутками, от которых даже ему самому было не смешно. Хадсона до бешенства доводило то, как легко Коннор, казалось, смирился с этим износом, приняв его за норму. Словно чувствовать себя выжатым, потерянным и постоянно обороняться — это естественная часть отношений. Словно любить кого-то неизбежно означало быть сломленным.       — Вы опять поссорились? — прямо спросил Хадсон.       Он даже не пытался быть деликатным, потому что у него не осталось терпения, и если быть честным, он начал уставать от всей этой ситуации. И дело было даже не в самом Конноре — а во всём, что их окружало. Пожалуй, единственное, за что он по-настоящему мог злиться на Коннора, — это то, как тот стал нормализировать и даже романтизировать такие болезненные отношения, цепляясь за них изо всех сил, словно за спасательный круг.       Коннор тут же опустил взгляд, не в силах выдержать зрительный контакт, и его плечи напряглись. Так что Хадсон понял: копать глубже нет смысла. Ответ был очевиден и находился прямо на поверхности. Он на секунду закрыл глаза, просто чтобы не ляпнуть что-то, о чём потом пожалеет. Тяжело вздохнув и уперев руки в бока, он закусил нижнюю губу и изо всех сил попытался — хоть у него и не вышло — скрыть в голосе то раздражение, которое испытывал по этому поводу.       — Что случилось на этот раз? — продолжил он. Хадсон был благодарен самому себе за то, что его тон прозвучал мягко, он не хотел быть слишком резким и взваливать на плечи друга ещё больший стресс. Потому что, как бы сильно ни кипела его кровь, как бы сильно ему ни казалось, что всё происходящее превратилось в замкнутый круг, последнее, что было нужно Коннору после ссоры со своим парнем, — это чтобы его лучший друг вёл себя как бесчувственный мудак.       — Хадди… — произнёс Коннор, и его имя прозвучало почти как мольба.       Хадсон понял всё сразу, просто по тому, как Коннор произнёс его имя: он не хотел об этом говорить. И Хадсон понимал — правда понимал, — но ничего не мог поделать с внезапным солоноватым привкусом во рту и тяжестью, осевшей в груди. Потому что часть его, возможно, самая осознанная или самая честная, продолжала твердить ему, что вся эта ситуация может быть как-то связана с ним. С его постоянным присутствием в жизни Коннора, с тем местом, которое он там занимал, с той близостью, которую они оба так упорно называли невинной перед всеми остальными. Коннора и Хадсона объединяла связь, которую многим людям зачастую было сложно понять. Они просто были связаны невидимой нитью, которая продолжала притягивать их друг к другу, несмотря ни на что — или ни на кого, — что вставало у них на пути.       Хадсон стиснул зубы, делая над собой сверхусилие, чтобы проглотить всё, что собирался сказать. Потому что это было бы нечестно, и уж точно совершенно неуместно прямо сейчас. Коннор не заслуживал того, чтобы на него внезапно нападали с нравоучениями, будто Хадсон смог бы каким-то образом заставить его прислушаться к голосу разума. Поэтому он просто кивнул и решил отпустить ситуацию.       — Ты всё ещё хочешь пойти за браслетами? — спросил Хадсон, легонько ущипнув Коннора за щёку.       Коннор улыбнулся в ответ на этот жест. Это был короткий, ласковый щипок — совершенно обычное действие между ними. Таким образом Хадсон говорил: «Я рядом», не облекая это в слова. Хадсон знал: если он откроет рот, чтобы сказать хоть что-то по этому поводу, из него польётся только поток дерьма в адрес парня Коннора. А это никак не облегчит тот груз эмоций, который сейчас тащил на себе его друг. Поэтому вместо слов он выбрал жест. Когда дело касалось Коннора, Хадсон всегда выбирал жесты — большие или маленькие.       — Пожалуйста, — выдохнул Коннор, посмотрев на небо так, словно его молитвы только что были услышаны.       А затем он улыбнулся. Так же тепло и ярко, как и всегда. Хадсону нравилось видеть его таким — когда он улыбался во весь рот, показывая зубы, а его глаза одновременно с этим загорались светом. Такая улыбка не просто заставляла лицо Коннора сиять — она делала его ещё моложе, порой придавая ему совсем мальчишеский вид. Но Хадсон любил это выражение лица, потому что оно было публичным заявлением об искренности. Это было лицо человека, который отбросил маску и ложь, чтобы снова стать самим собой. Коннор сиял — он всегда сиял, когда был счастлив, да и даже когда не был.       Потому что Коннор был подобен солнцу. А Хадсон, даже не задумываясь об этом, всегда оказывался на его орбите.

***

      Коннор ехал по Мейн-стрит после того, как попрощался с Хадсоном возле «Сула Индиан», неподалёку отсюда. Было утро вторника, и почему-то из-за этого казалось, что всё вокруг движется медленнее обычного. Улицы не были забиты людьми — многие, по-видимому, находились на работе, что делало ситуацию куда более комфортной: не было ощущения, что за ними постоянно наблюдают. Они смогли неспеша пройтись по улице, наслаждаясь долгим разговором.       Тем не менее, их останавливали как минимум четыре раза, чтобы попросить сфотографироваться. В таких просьбах не было ничего необычного. С тех пор как сериал стал успешным, их лица было трудно не узнать тем, кто его смотрел. И каждый раз, почти рефлекторно, они оба прикрывали браслет рукавом куртки или отворачивали запястье в самую последнюю секунду. Они даже не договаривались заранее, но действовали так синхронно, словно репетировали каждое движение. Не то чтобы оба были против показать браслеты — ни у кого из них не возникало проблем с открытостью, — но им хотелось, чтобы хотя бы на один день тайна осталась только между ними. Только для них двоих. До того, как фанаты начнут делать такие же, до того, как кто-то увидит в украшениях больший смысл, чем он есть на самом деле или чем они сами готовы были признать, и до того, как поползут слухи, как случалось всегда.       Коннор тихо рассмеялся от этой мысли, как раз в тот момент, когда загорелся красный свет. Он сбросил скорость, прежде чем полностью остановиться, и повернул запястье, разглядывая браслет. Мягкие блики солнечного света отражались от маленькой пластины из белого золота, делая бордовое плетение, обхватывающее запястье, ещё ярче, и освещая гравировку при каждом движении машины: «Холланов — Хадкон».       Непроизвольная улыбка скользнула по его лицу, когда он посмотрел на своё запястье. Было что-то успокаивающее в том, чтобы видеть этот браслет, чувствовать его тяжесть, знать, что Хадсон носит точно такой же, и понимать, что это значило для них обоих. Коннор почувствовал, как в груди трепещет радость, словно эта маленькая вещица могла внезапно заглушить все плохие мысли, словно она могла растворить все те эмоции, что сдавливали грудную клетку. Но как только это нелепое счастье поселилось внутри, оно тут же испарилось. Потому что, испытывая подобное, он неизбежно сравнивал его с тем, что чувствовал сегодня утром, когда поссорился с Франсуа.       Воспоминание снова ударило по нему, вернувшись с пугающей ясностью.

***

      — Я правда не понимаю этого, — сказал Франсуа из дверного проёма спальни.       Коннор стоял перед зеркалом, аккуратно поправляя кепку и убеждаясь, что кудри надёжно спрятаны. Он не обернулся сразу; поначалу это замечание не показалось ему особенно серьёзным.       — Чего именно? — ответил он, в последний раз поправляя козырёк.       — Разве это не считается парной историей? — продолжил Франсуа, скрестив руки на груди и прислонившись к стене по диагонали от него. — Тебе не кажется, что это только подольёт масла в огонь слухов вокруг вас двоих?       Коннор слегка повернул голову, чувствуя некоторое замешательство.       — Он мой лучший друг, — отрезал он, как будто этого было достаточно, чтобы закрыть тему.       Франсуа усмехнулся, резко выдохнув сквозь зубы, давая Коннору понять, что в этом звуке не было ничего весёлого — как раз наоборот.       — В чём дело? — спросил Коннор, наконец обратив на него всё своё внимание. До этого момента он не понимал, что это не просто обычный разговор.       — Полагаю, ни в чём, — ответил Франсуа таким горьким тоном, что Коннор нахмурился. — Просто… любопытно. Любопытно наблюдать за тем, как мой парень продолжает подогревать шипперинг с его лучшим другом, пока меня заливают волнами ненависти за то, что я стою между вами.       Если до этого момента Франсуа и пытался скрыть своё раздражение, то теперь ему это не удавалось.       — Но…       — Какая в этом необходимость? — перебил он.       Почувствовав повисшее в воздухе напряжение, Коннор сделал шаг к нему. Его лицо посуровело, и он взмахнул руками в воздухе, призывая того успокоиться.       — Дело не в том, что нам это так необходимо, — сказал он, подходя ближе и пытаясь взять его за руки. — У нас уже были такие браслеты, те самые, из цветного бисера, которые нам подарила фанатка, помнишь? Они порвались. Нам они очень нравились, поэтому мы просто хотим сделать похожие из материала, который не будет рваться каждый раз, когда канадский ветер решит сойти с ума.       Он сжал ладони Франсуа в своих, словно этот контакт мог каким-то образом всё исправить. Но Франсуа осторожно отстранился. Он сделал это твёрдо, но без грубости или резкости. Пройдя в гостиную, он рухнул на диван и взял в руки телефон, фактически завершая разговор без единого слова.       — Ты ревнуешь к Хадди? — спросил Коннор с искренним недоверием.       Франсуа ничего не ответил.       — Ты же знаешь, что он мой…       — Лучший друг, да, — мягко перебил он, но Коннор не мог не почувствовать укола обиды: Франсуа произнёс это с такой усталостью, словно заученную фразу, которую Коннор повторял так часто, что тот чертовски сильно устал её слышать. Поэтому было неизбежно, что раздражение Коннора вырвется наружу.       — И что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил он. — Тебе станет легче, если я его не куплю?       — Делай что хочешь.       — Это нечестно, — огрызнулся Коннор, процедив слова сквозь стиснутые зубы. — Ты сам начал этот разговор. И, я не знаю, может, я тут единственный, кто вообще не понимает, что происходит, но… мы ведь оба в курсе, что у Хадсона есть девушка, а я состою в отношениях с тобой, так?       Франсуа наконец поднял взгляд. Было что-то в его глазах, в том, как он смотрел на Коннора, что лишь сильнее разозлило последнего, потому что ему это совершенно не понравилось. Он не мог точно объяснить его выражение лица, не мог прочесть в тот момент, но ему просто не понравилось то, что он увидел.       — Я не знаю, — сказал он. — Это ты мне скажи, Коннор. А вы двое вообще в курсе этого?       Этот вопрос ударил его, как тупой тычок в грудь. Коннор почувствовал, как разочарование оседает внутри и расползается так быстро, что, казалось, пронизывает всё его тело. Он чувствовал раздражение каждой клеточкой, потому что внезапно ему показалось, что его парень сомневается в нём. Будто он ставит под сомнение его дружбу с лучшим другом, и теперь Коннору вдруг нужно объясняться, защищать её, словно в ней было что-то неправильное. Внезапная злость затуманила разум, и слова сорвались с губ раньше, чем он успел их обдумать.       — По крайней мере, Хадсон и Кайли не устраивают из-за этого таких глупых ссор.       В ту же секунду, как он это произнёс, Коннор пожалел о сказанном, понимая, что зашёл слишком далеко. И не только потому, что сравнил свои отношения с Франсуа с отношениями Хадсона и его девушки, но и потому, что обесценил то, что беспокоило его парня. Он посмотрел ему прямо в глаза и, по сути, заявил, что все его чувства сейчас — это полный бред. Поэтому он ничуть не удивился, когда Франсуа медленно поднял голову. Он не выглядел злым; он выглядел истощённым, и с точки зрения Коннора это было в разы хуже.       — Так вот что ты думаешь? — спокойно спросил он. — Что это глупо?       Коннор сглотнул.       — Я не это имел в виду, я не пытался…       — Но ты это сказал, — ответил Франсуа. — И это говорит о гораздо большем, чем ты думаешь.       Он немного выпрямился на диване, впервые отложив телефон с тех пор, как сел.       — Знаешь, что на самом деле чертовски глупо, Коннор? — продолжил он. — Необходимость каждый божий день читать о том, что я «препятствие», «третий лишний», «тот, кто здесь ни к месту», «тот, кто завёл отношения с кем-то слишком молодым для него». И то, что меня постоянно сравнивают с Хадсоном, будто я соревнуюсь в каком-то дерьме, в котором никогда не соглашался участвовать.       — Это не моя вина, — ответил Коннор быстрее, чем планировал. — Я не контролирую то, что люди пишут в интернете.       — Нет, — признал Франсуа. — Но ты контролируешь то, что транслируешь, и особенно то, что сам же поощряешь. И то, что решаешь достойным защищать.       Коннор в отчаянии покачал головой.       — Хадсон — мой лучший друг. И я не собираюсь это скрывать, будто в этом есть что-то неправильное.       — Я и не прошу тебя это скрывать, — сказал Франсуа, и его голос впервые за всё время напрягся. — Я прошу тебя посмотреть на меня и понять, как это выглядит с моей стороны. — Он встал с дивана и начал мерить шагами гостиную. — У вас двоих свои шифры, жесты, вещи, которые вы никому не объясняете, ведь «в этом нет необходимости». Вы заявляетесь куда-то одетыми одинаково, вы понимаете друг друга с полувзгляда, вы вечно ищете друг друга глазами. А потом ты спрашиваешь меня, почему меня бесит этот грёбаный парный браслет.       Коннор открыл рот, чтобы ответить, но Франсуа ещё не закончил.       — Но знаешь, что ранит меня больше всего? — добавил он, остановившись прямо перед ним. — То, что когда тебе плохо, когда мы ссоримся, когда тебя что-то гложет… ты идёшь к нему. Всегда к нему.       Это задело Коннора куда сильнее, чем он ожидал.       — Потому что он мой друг, — сказал он, понизив голос. — Потому что он меня знает.       — Именно, — почти шёпотом ответил Франсуа. — Он знает тебя. И иногда мне кажется, что он знает тебя лучше, чем я.       Коннор провёл рукой по лицу, оставив на щеке красный след от того, насколько груб он был с собственной кожей.       — Между мной и Хадсоном нет ничего такого, — твёрдо произнёс он. — И никогда не было.       Франсуа смотрел на него несколько секунд. Его дыхание изменилось, теперь оно было заметно по неровному движению грудной клетки. Коннор предположил, что тот не ответил сразу, потому что взвешивал свои следующие слова.       — Может, и нет, — уступил он. — Но это не значит, что между вами нет чего-то такого, к чему я не могу даже прикоснуться.       Коннор нахмурился.       — И что, чёрт возьми, это должно значить?       — То, что в твоей жизни есть место, — ответил Франсуа, — где мне не суждено быть. И неважно, как сильно я стараюсь, ты, — он ткнул в него указательным пальцем, — ты меня туда не пускаешь.       Коннору показалось, что его душа рухнула куда-то на пол. Он хотел отрицать это, исправить его, прояснить всё разом, но нужные слова просто не появлялись. Вместо этого он сказал:       — Это не соревнование. Тебе не нужно никого побеждать.       — И всё же я всегда проигрываю, — ответил Франсуа, не повышая голоса.       Коннор сделал шаг к нему.       — Я не хочу выбирать между вами. Я не должен этого делать.       Франсуа на секунду закрыл глаза.       — Я тоже не хочу ставить тебя в такое положение, — сказал он наконец. — Я просто хочу знать, что в следующий раз, когда ты решишь надеть что-то, что выглядит как парная вещь с кем-то другим, ты остановишься хотя бы на секунду и подумаешь о том, что я могу при этом почувствовать.       Коннор опустил взгляд. У него не нашлось достойного ответа.       — Мне нужно подышать воздухом, — добавил Франсуа. — А ты… иди к Хадсону. Очевидно, сегодня он нужен тебе больше, чем я.       Коннор тут же вскинул голову.       — Это не так…       Но Франсуа уже отвернулся.

***

      Загорелся зелёный свет, и Коннор поехал дальше. Но теперь каждый раз, когда он смотрел на браслет, в груди неприятно покалывало чувство вины. Достаточно было лёгкого поворота запястья при переключении передач или блика солнца на пластине из белого золота, чтобы разговор с Франсуа всплыл в памяти целиком и без приглашения.       «Разве это не считается парной историей?»       Коннор сжимал руль чуть дольше необходимого, а затем расслабил руку. Он не хотел об этом думать. Он не хотел придавать этому значение, которого оно не заслуживало. Браслет — это просто браслет. Общее воспоминание, шутка, ставшая привычной, что-то милое между друзьями. И всё же он не мог игнорировать то, что чувствовал.       Было что-то противоречивое в том, как этот небольшой вес на запястье одновременно успокаивал его и вызывал тревогу. Потому что каждый раз, когда он думал о том, что Хадсон тоже носит такой же на левой руке, вероятно, не обращая на него особого внимания, одна часть Коннора чувствовала себя странно «дома»… а другая — вспоминала взгляд Франсуа, раненый, измученный, требующий того, на что Коннор, возможно, был просто не способен.       Он не сделал ничего плохого, убеждал он себя. Он не перешёл никакую черту. Но он также не мог с полной уверенностью сказать, что ему всё равно. Что он действительно чувствует, будто всё в порядке. И, возможно, это было потому, что жалоба Франсуа, этот тихий и усталый тон его голоса, то, как он смотрел на него — всё это намекало на нечто большее. На то, что это не просто дружеский браслет. Но Коннору казалось чертовски абсурдным даже допускать такую мысль.       Он на секунду отвёл взгляд от дороги и снова посмотрел на гравировку. Холланов — Хадкон. У него возникло детское желание перевернуть пластину, спрятать её, словно это могло заглушить неприятное чувство, сжимавшее грудь. Но он не сделал этого. Вместо этого позволил руке снова упасть на руль, оставив браслет на виду.       Может, это просто усталость. Может, он накручивает себя, потому что ссора произошла совсем недавно. Может, через несколько часов всё снова будет казаться нормальным. И каждый след этих навязчивых мыслей просто исчезнет.       Или, по крайней мере, он на это надеялся.

***

      «Всё в порядке?»       Хадсон отправил сообщение спустя несколько часов после того, как попрощался с Коннором. Он не закрыл чат сразу; оставил его открытым, будто это могло как-то сократить расстояние между ними. Возможность того, что Коннор застрял в очередной ссоре с Франсуа, беспокоила его. Вдруг тот оборвал разговор только ради того, чтобы не отменять планы с ним, а когда вернулся домой, они начали всё по новой.       «Я в норме»       Ответ пришёл так же быстро, как и обычно, почти автоматически. Хадсон выдохнул воздух, который, сам того не замечая, задерживал. По крайней мере, ничего серьёзного не случилось. По крайней мере, Коннор не погряз в очередном бесконечном споре… или, по крайней мере, Хадсону хотелось в это верить.       Он подумал о том, чтобы спросить, как обстояли дела с Франсуа. Вопрос так и чесался на кончиках пальцев, настойчиво требуя, чтобы его напечатали. Но он не стал. Коннор всегда рассказывал всё сам, когда был готов, и Хадсон никогда на него не давил. Он не собирался начинать сейчас.       Он несколько секунд смотрел в чат с абсолютно непроницаемым лицом, но в глубине души надеялся, что после последнего ответа появится ещё одно сообщение. Словно Коннор вдруг решит выложить ему всё, что произошло. Но этого не случилось.       «Может, нам вчетвером сходить куда-нибудь на следующих выходных?»       Сообщение было отправлено раньше, чем он успел хорошенько его обдумать. Возможно, это был не лучший момент, а может, как раз наоборот. По какой-то причине у Хадсона в груди осело стойкое ощущение, что недавние проблемы Коннора с его парнем как-то связаны с ним. Не было никаких конкретных доказательств, никаких явных жестов, указывающих на него, но эта идея продолжала прокрадываться в мысли, и он никак не мог от неё отмахнуться. И это было глупо. Он знал.       Хадсон не сделал ничего плохого. Он не переступал никаких границ, не претендовал на то, что ему не принадлежало, не вмешивался в чужие отношения. Он был ровно тем, кем был всегда: другом. Хорошим другом. Лучшим другом. Присутствующим, внимательным, возможно, слишком часто «доступным», но никогда — неуместным.       И всё же по какой-то причине, которую не мог до конца объяснить, он не мог избавиться от чувства вины. Словно сама его близость с Коннором была проблемой. Словно того, что он был рядом, оказалось достаточно, чтобы создавать напряжение в отношениях с кем-то другим.       Он гадал, сколько раз Франсуа произносил его имя во время ссоры. Сколько раз Коннору приходилось объясняться, оправдываться, сглаживать углы — то, что для Хадсона казалось совершенно естественным. Он думал о взглядах, о неловком молчании, о вопросах, которые никто не задавал вслух. Потому что, возможно, сам того не желая, он и был той самой точкой трения. И от одной этой мысли у него сжимался желудок.       Ответ не пришёл так же быстро, как предыдущий, поэтому Хадсон положил телефон на стол, не переставая коситься на него краем глаза. Индикатор набора текста появился почти сразу, затем исчез. Появился снова, а затем пропал.       Хадсон почувствовал неприятное давление в груди. Он слишком хорошо знал эту схему. Коннор пишет честный ответ, понимает, что не может его отправить, ищет более нейтральный способ сказать то же самое, только чтобы снова всё удалить. Пока наконец не находит вариант, который позволяет ответить, по сути ничего не отвечая.       Так прошло несколько секунд — а может, минута. Может, меньше. Он не знал, но это казалось вечностью. Пока, наконец, не пришло сообщение.       «Отвечу позже»       И больше ничего.       Хадсон сам не заметил, как нахмурился. Это не было «нет», но и «да» тоже не было. И не то чтобы Коннор приучил его к тому, что он всегда со всем соглашался; напротив, у них были здоровые границы. Они умели говорить «нет», когда им что-то не нравилось, когда они уставали или когда просто не хотелось ничего делать. Доверие между ними всегда было достаточно прочным для этого.       Может, он просто накручивает себя. Это было самое логичное объяснение. Самое разумное. Думать, что он может быть источником конфликта в отношениях своего лучшего друга, было в лучшем случае преувеличением, а в худшем — чертовски эгоцентрично. Хадсон не был центром чьих-либо проблем. Для этого не было никаких оснований.       И всё же ответ Коннора ощущался иначе. Не из-за того, что в нём было написано, а из-за того, что в нём было скрыто. Из-за того, насколько нарочито нейтральным он был. Потому что никогда за всё то время, что они дружили, не возникало такого двусмысленного ответа, когда речь заходила о совместных планах. Для подобных предложений ответ всегда был: «Конечно».       Хадсон откинулся на спинку дивана, оставив телефон лежать на коленях. Он убеждал себя, что это ничего не значит. Но чувство никуда не уходило, становясь всё более неуютным с каждой секундой.       «Понял, — быстро ответил он, просто чтобы не оставлять сообщение прочитанным без ответа. — Как захочешь».       Он заблокировал телефон и уставился в тёмный экран. Пытался убедить себя, что всё нормально. Коннор просто устал. У него много дел. Это нормально.       Хадсон и Франсуа всегда хорошо ладили. Он мог честно сказать, что они до сих пор хорошо ладят. Франсуа вполне гармонично вписался в его жизнь — отчасти потому, что был парнем Коннора, но также потому, что сам прилагал усилия, чтобы стать своим. Хадсон и его девушка не раз ходили с ними на двойные свидания: тихие ужины, простые прогулки, совместные поездки. Франсуа даже проявлял особое понимание к потребности Хадсона в скрытности, признавая, что тот не хочет подвергать свою девушку, не являющуюся публичной личностью, лишнему вниманию или комментариям.       Точно так же Коннор и Франсуа держали свои отношения в секрете. Не только для того, чтобы избежать постоянного шума в соцсетях или спекуляций, но и потому, что компания с самого начала высказалась предельно ясно. Они вот-вот должны были начать съёмки второго сезона, а у Франсуа намечался собственный мини-сериал, развивающий сюжетную линию Скотта и Кипа. Любые публичные романтические отношения могли обернуться проблемами.       Запретить им не могли, так и сказали. Но и позволить быть на виду — тоже. Риск неудачного разрыва, неловких заголовков или критики, отвлекающий внимание от шоу, был тем, с чем продюсеры не желали иметь дела. Хадсон понимал эту логику, даже если не всегда был с ней согласен.       Тем не менее, он знал — как знали и все остальные, — что, как бы скрытно они ни старались себя вести, некоторые вещи невозможно спрятать полностью. Большая часть персонала догадывалась. Трудно было не догадаться, когда Коннор и Франсуа практически жили вместе, у них был общий распорядок дня, и даже в тишине они двигались как пара.       Хадсон вздохнул, прижимая телефон к бедру в ожидании ответа, хотя, в некотором смысле, в нём уже не было необходимости.       — Что-то не так? — Кайли вошла в гостиную с миской попкорна и двумя напитками без сахара. — Ты кажешься каким-то напряжённым.       Хадсон вынырнул из своих мыслей так резко, что сказать своей девушке, будто всё в порядке — слишком очевидная ложь даже для него.       — Да нет… всё дело в Конноре, — пробормотал он, не совсем понимая, как продолжить.       Кайли поставила содержимое рук на кофейный столик и села рядом с ним на диван, повернувшись к нему с искренним вниманием.       — Что-то случилось?       Хадсон заколебался. Он провёл рукой по лицу, словно этот жест мог помочь ему привести мысли в порядок.       — Можно тебя спросить кое о чём? — сказал он наконец.       Она кивнула, не перебивая его.       — Тебя не напрягает то, сколько времени мы с ним проводим вместе?       Кайли ответила не сразу. Она тщательно обдумывала свой ответ, и этого короткого молчания оказалось достаточно, чтобы у Хадсона внутри всё сжалось.       — Не совсем… — начала она, хотя в её голосе не было полной уверенности. — В смысле, когда Коннор в Лос-Анджелесе, это нормально, что когда он приезжает — или когда ты едешь туда, — вы проводите время вместе, но… — она опустила взгляд, чувствуя себя немного неловко. — Он в Ванкувере уже несколько месяцев, и с тех пор, мне кажется, у нас с тобой были свидания наедине… ну сколько?.. раза два?       Хадсон нахмурился.       — Я не совсем понимаю, — произнёс он в искреннем замешательстве. В его представлении они выбирались куда-то гораздо чаще.       — Наши планы как пары, — мягко пояснила она, — всё чаще превращаются в двойные свидания или прогулки с друзьями. И Коннор есть почти на каждой из них. Но мы с тобой, наедине… такого почти не бывает.       — Да, но… — Хадсон и сам не заметил, как начал оправдываться. — У меня ведь был ужасный график, Кайли. Времени ни на что не хватало.       — А на то, чтобы пойти и купить с ним браслеты, время нашлось? — спросила она с лёгкой улыбкой. В её голосе не слышалось ни обвинения, ни горечи. Она просто была честной.       Именно это ранило Хадсона сильнее всего. Кайли не жаловалась. Она не злилась из-за того, что Хадсон проводит время с лучшим другом — никогда не злилась. Но сейчас она начала задумываться: может, им обоим — Хадсону и Коннору — на самом деле куда сложнее, чем они признают, отпустить ту невидимую нить, связывавшую их воедино.       Кайли и Хадсон были вместе со школы. Три года назад съехались. Завели кота по кличке Гизмо. Пережили перемены, переезды, неопределённость и карьеры, взлетевшие слишком быстро. Их отношения строились на чём-то прочном и надёжном. Настолько, что ревность никогда не была Кайли свойственна.       До этого момента.       Потому что ситуация выходила за рамки обыденного, простого. Ей впервые пришлось столкнуться с тем, что за её мужчиной наблюдают миллионы, а его имя постоянно мелькает в комментариях и теориях, всегда неразрывно связанных с именем Коннора. Её отношения существовали, это так — но где-то на задворках. В тишине.       — Я не считаю, что ты делаешь что-то не так, — добавила Кайли, глядя на него. — Просто кажется… мы, сами того не заметив, перестали заботиться друг о друге.       Хадсон сглотнул. Впервые за вечер дискомфорт, который он таскал в себе часами, наконец во что-то оформился. Кайли была права. Где-то в глубине души он и сам знал: равновесие пошатнулось.       — Господи… — Хадсон с силой провёл ладонью по лицу, а затем повернулся к Кайли и взял её за руку. — Мне очень жаль. Правда. Я и не осознавал, что вёл себя как последний придурок.       — Вовсе нет, — без колебаний ответила она. Коснулась его щеки и быстро поцеловала в губы. — К тому же я ведь тоже молчала, так откуда тебе было знать? — Она мягко улыбнулась.       Хадсон притянул её к себе и обнял, уткнувшись подбородком в макушку, словно надеясь этим жестом вернуть ускользающее чувство стабильности.       — У Коннора что-то случилось? — спросила Кайли, прижавшись к его груди, когда поняла, что её вопрос так и остался без ответа.       Хадсон медленно, задумчиво перебирал её волосы. Он колебался. Меньше всего хотелось превращать те крохи времени, что они наконец проводили вдвоём, в разговор о Конноре. Но и игнорировать искреннее беспокойство в её голосе он не мог.       — Когда я виделся с ним сегодня… он был сам не свой, — признался он наконец. — Будто он… — Хадсон замолчал, подбирая слова. — Будто он плакал.       — Ох. — Кайли немного отстранилась, чтобы заглянуть ему в глаза. — Он ведь очень чувствительный…       — Да, но… — Хадсон вздохнул. — Кажется, он ссорится с Франсуа. И мне кажется, что причиной их ссор могу быть я.       Кайли отстранилась окончательно, нахмурившись.       — Почему?       — Не знаю, — честно ответил он. — Это просто догадки. То дерьмо, что порой застревает в голове. Может, из-за этого. — Он поднял запястье, показывая бордовый браслет. — Как думаешь, это чересчур?       Кайли секунду изучала браслет, а затем тихо рассмеялась.       — У вас парные татуировки, — пошутила она. — Так какую роль на их фоне играет браслет? — Она пожала плечами. — Может, Франсуа просто этого не понимает.       — Может быть, — пробормотал Хадсон, хотя голос его прозвучал неубедительно.       Телефон на диване завибрировал. Хадсон потянулся к нему.       Коннор: Фейстайм?       В животе тут же всё сжалось. Хотелось вскочить, уйти в спальню, ответить. Хотелось сделать это не задумываясь. Но тяжесть только что состоявшегося разговора удержала его на месте.       — Коннор? — спросила Кайли, слишком легко считав выражение его лица.       — Нет, — чересчур быстро выпалил Хадсон. — Всё нормально.       Она посмотрела на него снисходительно. Тем самым взглядом, который ясно давал понять: она прекрасно знает, кто пишет, и видит, что Хадсону ни черта не «нормально» его игнорировать.       — Можешь ответить.       Хадсон колебался едва ли секунду. Всего одну. А затем, словно только и ждал разрешения, набрал его. Когда Кайли попыталась встать, чтобы оставить его одного, он поймал её за руку и заставил остаться. Обнял за плечи и притянул к себе.       Возможно, это было глупо. Кайли не просила доказательств своей значимости. И всё же Хадсон чувствовал, что так нужно. Словно это могло успокоить её. Словно это могло успокоить его самого.       На экране появилось лицо Коннора. Он широко, сияюще улыбался, словно ещё утром не выглядел так, будто его ранило что-то, что Хадсон так и не смог определить до конца.       — Хадди, — поприветствовал он, расплываясь в улыбке.       — Мой малыш, — ответил Хадсон, не успев подумать.       Взгляд Коннора тут же переметнулся на Кайли, прильнувшую к груди Хадсона. Что-то в его улыбке дрогнуло, почти незаметно, сменившись неловкой гримасой.       — Оу… — быстро проговорил он. — Простите. Я помешал. Привет, Кайли.       — Привет, Коннор, — отозвалась она с доброй улыбкой.       — Я не подумал… в смысле… — Коннор неловко почесал затылок. — Поговорим позже, ладно?       В этот момент Хадсона накрыло чувство неловкости, граничащее с паникой. Он вдруг пожалел, что не позвонил в одиночестве. Ведь они виделись днём. Коннор не стал бы просить о видеозвонке без причины. Не так. И не в такой час.       Неужели он поступил как грёбаный идиот, так явно выставив напоказ то, что занят своей девушкой?       Нет. Он тут же оборвал себя. Нужно обозначить границы. Быть честным. Коннор может подождать. Они поговорят завтра. К тому же… он выглядел нормально. По крайней мере, на экране.       — Конечно, — Хадсон заставил себя улыбнуться. — Отдыхай.       Коннор кивнул и отключился.       Хадсон ещё мгновение — дольше, чем следовало — смотрел на потухший экран. Что-то было не так. Но он предпочёл это проигнорировать. Ведь сегодня, убеждал он себя, он старался поступить правильно. Даже если не мог избавиться от навязчивого ощущения, что, сам того не желая, только что кого-то подвёл.