What We Always Were

      Было восемь часов вечера, а Франсуа так и не вернулся домой.       Коннор знал это наверняка, потому что за последние двадцать минут проверял часы раз шесть, словно каждый взгляд на циферблат мог заставить Франсуа появиться. В квартире царил полумрак, едва разбавленный тёплым свечением из кухни и синеватым светом города, пробивающимся сквозь окна. Всё оставалось точно таким же, каким они оставили тем утром. Даже стакан воды, который Коннор не допил перед встречей с Хадсоном, всё ещё стоял на кухонной стойке. В доме было слишком тихо — здесь всегда так, но без Франсуа тишина казалась удушающей.       Рейс Коннора обратно в Лос-Анджелес был запланирован через три дня. Он собирался провести там месяц — то время, которое выделил себе, чтобы навестить сестру, Бейли, повидаться с друзьями и попытаться почувствовать себя обычным человеком, прежде чем его снова поглотит съёмочная рутина второго сезона.       Они с Франсуа договорились, что тот приедет к нему примерно через неделю — может, чуть позже, — и затем они вместе вернутся к началу съёмок. Они спокойно всё обсудили, словно обычный бытовой план. Но тогда ничто не казалось неправильным. Теперь же Коннор не понимал, изменила ли утренняя ссора что-то между ними на самом деле. Он понятия не имел, в силе ли их план встретиться в Лос-Анджелесе; не знал, будет ли его парень злиться день-другой или просто решит, что каждому лучше пойти своей дорогой. Утром Франсуа выглядел очень задетым, а Коннор, в довершение всего, вёл себя с ним как последний мудак.       Он с силой провёл ладонью по лицу и медленно выдохнул. В голове ничего не укладывалось. Они были вместе полтора года. Полтора года общих привычек, совместных ночей, планов на будущее. Ссора казалась нереальной, будто она произошла в каком-то параллельном измерении. Не верилось, что нечто подобное может поставить под удар всё то, что они построили. Ведь у них с Франсуа всё было серьёзно.       Они не были готовы открыться публике — это правда. Но они никогда не относились к своим отношениям как к чему-то временному или хрупкому. Они были осторожны, даже стратегичны. Особенно после выхода первого сезона, когда слава обрушилась на них слишком резко и масштабно. Они не могли афишировать чувства, пока к ним приковано столько внимания. Не тогда, когда работа над новыми сезонами была в самом разгаре.       До этого момента Франсуа сам первым заводил речь о границах. О том, что нужно быть осторожными с публикациями и избегать всего, что может привлечь лишнее внимание. Коннор никогда этого не оспаривал. Он понимал: публичность не добавит их отношениям ценности, скорее наоборот — чем больше они будут выставлять напоказ, тем выше вероятность, что всё полетит к чертям.       Он с удушающим дискомфортом вспомнил те первые фотографии с Франсуа, которые опубликовал после премьеры. Тогда затея казалась безобидной. Они сидели за столиком в гастробаре, приглушённый свет, оба с бокалами шампанского. На первый взгляд — обычный вечер с другом. Но последовавший за этим хаос был просто безумным. Вторжение в личную жизнь, теории об их романе, ненависть, замаскированная под беспокойство, обсуждение разницы в возрасте. И то, что не прекращалось по сей день: постоянные сравнения с Хадсоном.       Затем, когда их отправили вместе в промо-тур сериала — решение, на котором отчасти настояли сам Коннор и Хадсон, — всё стало ещё сложнее. Они с Хадсоном решили разделиться, работая по отдельности, чтобы не дать «ХадКону» превратиться в официальный бренд или способ заработка. И даже этого оказалось недостаточно. Нападки на Франсуа стали жёстче. Коннор до сих пор помнил, как его парень молча показывал ему экран телефона, плотно сжав губы, словно не хотел дарить кому-то удовольствие видеть, как он ломается. Тогда Коннор всерьёз подумал, что наступил конец.       Он чувствовал страх, вину и отчаянное желание защитить то, что даже не знал, как отстаивать публично, не разрушив при этом в процессе. Попытка заступиться за парня на глазах у всех превратилась бы в признание — а если бы её так не восприняли, это лишь подлило бы масла в огонь травли Франсуа. Тогда Коннор промолчал, тем более что и сам Франсуа согласился: так будет лучше.       Разве всё пережитое не казалось страшнее? Разве не приносило больше боли? Эти трудности выглядели куда серьёзнее на фоне какой-то безделушки, которую они носили на двоих с лучшим другом.       Коннор опустился на диван, утопая в подушках. Телефон лежал в правой руке, тёмный экран едва заметно отражал его уставшее лицо. Ему не хотелось разблокировать устройство, не хотелось проверять, есть ли новые сообщения. Но и подтверждать их отсутствие не хотелось тоже.       Не раздумывая, Коннор повернул запястье и снова посмотрел на браслет. Бордовый цвет контрастировал с бледной кожей, а пластинка из белого золота на секунду поймала свет из кухни. Ему так нравилось это украшение, он был рад его носить, но не мог избавиться от чувства внутреннего конфликта. Особенно здесь, в пространстве, которое он делил со своим парнем.       И всё же мысль снять его казалась Коннору в каком-то смысле неправильной. Ведь это всего лишь украшение — уступить сейчас означало бы признать правоту Франсуа. И дело вовсе не в жажде победы, нет. Он просто хотел доказать: эта вещь не несёт в себе никакой угрозы для их отношений. Коннор понимал, что Франсуа, скорее всего, придёт в ярость, ведь тот ясно дал понять, как ему неприятно, а Коннор всё равно пошёл и купил браслет. К тому же он не забыл: если у них с Франсуа и нет ничего парного, то лишь потому, что так решил сам Франсуа. Не Коннор.       Он тяжело вздохнул и глубже зарылся в подушки. Мысль о том, что Франсуа может понадобиться время, пульсировала в висках. Коннор и не думал о разрыве. Вовсе нет. Поэтому от мыслей о том, что у Франсуа, возможно, были такие мысли, в груди всё сжималось, а под грудиной завязывался тугой, горький узел. Он не хотел его терять, не хотел, чтобы всё рухнуло из-за чего-то, что в его понимании до сих пор не казалось такой уж большой проблемой.       Может, им нужно поговорить. Коннор подумал об этом, не совсем понимая, к кому именно обращена эта мысль — к Хадсону или Франсуа. Можно было попытаться объяснить своему парню, почему ревность к лучшему другу не имеет ни малейшего смысла. Но, возможно, легче было бы разъяснить ситуацию Хадсону. Наверное, тот бы понял, если бы Коннор снял браслет на какое-то время. Если бы он объяснил, что неуверенность Франсуа возникла не на пустом месте, а из-за кучи дерьма, копившегося месяцами: ненависти в сети, постоянной публичности, того, как люди анализируют каждый жест, словно какую-то улику. Что эта неуверенность росла из всего пережитого, из того, что им приходилось терпеть в молчании. Хадсон бы понял. Коннор был в этом уверен.       В конце концов, Хадсон был самым чутким и честным человеком из всех, кого он знал. Если он будет разделять позицию Коннора — то скажет об этом сразу. Если нет — не станет лукавить. Его лучший друг принадлежал к тому типу парней, что говорят именно то, что думают; он знает, когда стоит смягчить слова, а когда — нет. Но Хадсон всегда был прямолинеен. Никогда не лгал ради призрачного мира и не притворялся, будто понимает вещи, которые ему чужды. Именно поэтому Коннор так безоговорочно ему доверял.       И всё же что-то его удерживало. Ему не нравилась сама мысль стать тем идиотом, который жертвует дружбой ради отношений. Но и выстраивать приоритеты между близкими ему людьми он не собирался — словно кто-то один обязательно должен значить больше, чтобы всё остальное обрело смысл. Он не желал выбирать и не считал себя обязанным это делать.       Он взглянул на часы. Было чуть больше восьми.       Коннор не решался набрать номер напрямую. Он не знал, занят ли Хадсон, проводит ли время с Кайли или просто наслаждается спокойным вечером — тем самым покоем, который Коннор не вправе был нарушать своим эмоциональным хаосом. В итоге он ограничился коротким сообщением, чтобы лишний раз не тревожить друга, если тот окажется занят.       Он надеялся, что не станет обузой. Но знал: поговорить нужно. Прямо сейчас.       Коннор никогда не умел писать длинные сообщения. Ему было трудно структурировать мысли письменно: он не знал, какие именно слова подобрать, не был уверен, сможет ли выразиться лучше, чем в разговоре, и терпеть не мог перечитывать написанное, проверяя, не упустил ли чего. Поэтому в какой-то момент жизни он решил, что лучший вариант для него — звонок. Голосовые сообщения он тоже не особо жаловал — отправлял их, конечно, но предпочитал живое общение, особенно по Фейстайму. Так он видел лицо собеседника, понимал, несёт ли чепуху или говорит по делу, чувствовал, создаёт ли неловкость или всё идёт как надо. К тому же мысли вечно ускользали, а в разговоре их было куда проще поймать.       В этот раз он выбрал сообщение, но в самом сообщении как раз и попросил о том, что было ему привычнее — о видеозвонке.       Ему также нужно было убедиться, что Хадсон свободен, ведь разговор был явно не на пару минут. Сначала Коннору пришлось бы рассказать о том, что произошло утром с Франсуа. А потом, неизбежно, перейти к браслету. Но в глубине души он был в ужасе. Ему не хотелось разочаровывать Хадсона.       Говорить о ссоре — означало признать: в последнее время они с Франсуа ругались слишком часто. Хадсон и так прекрасно об этом знал, хоть Коннор и старался намеренно игнорировать данную тему. Но Коннор боялся облекать в слова то, что до сегодняшнего дня пытался оставить на заднем плане. Ведь помимо признания, что отношения трещат по швам, разговор с другом означал ещё и то, что Хадсон, в каком-то смысле, находился в центре этих споров. Зачем вообще обременять Хадсона этой неловкой информацией?       Коннор взял телефон слегка дрожащими руками и напечатал, пока не успел передумать:       «Фейстайм?»       Отправив сообщение, он тут же отложил телефон на стол, словно это могло помешать ему проверять экран. Он встал, померил шагами квартиру, остановился, вернулся к столу и снова взял смартфон.       Ответ пришёл через пару минут. Но Хадсон не ответил на сообщение; вместо этого он сам набрал его по видеосвязи. Коннор почувствовал, как сердце прыгнуло из груди прямо к горлу, перехватывая дыхание.       Он ответил почти на рефлексе, и изображение тут же появилось. Хадсон сидел на диване, приобняв Кайли за плечи, а она прижималась к его груди. Они вдвоём уютно устроились на диване в своей квартире, прямо перед окном.       В животе возник неприятный холодок. Проклятье. Он почувствовал себя ужасно, но не понимал, почему именно. Может быть, из-за того, что ощущал себя захватчиком, который вторгается в их личное пространство, чтобы втянуть Хадсона в собственный эмоциональный кавардак. И только ради того, чтобы поговорить с ним о проблемах, которые того не касаются. Чтобы снова попросить его стать опорой, помочь.       Франсуа был прав. Пожалуй, Коннор и правда был непоследователен в своих поступках и представлениях о дружбе. Да, он лучший друг Хадсона, но это не даёт ему права вот так врываться в чужие интимные моменты и создавать неудобства для него или его девушки. Вина накрыла его мгновенно и так сильно, что глаза защипало.       — Ох… — пробормотал он, заставляя себя улыбнуться. — Простите. Я не подумал… — он сглотнул и неловко почесал шею. — Поговорим позже, ладно?       Слова вылетали изо рта неуклюже и поспешно, словно отчаянно стремясь наружу. Но когда Хадсон не стал его останавливать, когда он не настоял на продолжении и согласился, что они поговорят позже, Коннор почувствовал лёгкую дрожь в ногах, а неистовое биение собственного сердца стало почти невозможно игнорировать. Коннор завершил звонок и остался смотреть на чёрный экран телефона. Он ждал. Но сам не знал, чего именно. Может быть, того, что Хадсон перезвонит через несколько секунд или пару минут; возможно, он ожидал, что лучший друг поймёт без слов: это важно, он в нём нуждается. Что Коннор не стал бы звонить ни с того ни с сего, не будь это чем-то серьёзным. Но в то же время Коннор убеждал себя, что это не так. Ничего важного, не вопрос жизни и смерти. Ничего не случится, если этот разговор отложится на пару дней.       Коннор сел на тот же диван, где сидел раньше. Упёрся локтями в колени и спрятал лицо в ладонях, позволяя долгому и громкому вздоху сорваться с губ, облегчая тяжесть в груди.       Через несколько минут звук ключа в замке заставил его напрячься. Он поднял голову и повернулся к двери. Вошёл Франсуа — молча, ни разу не взглянув на него. Оставил пальто на стуле, обувь у двери. Он двигался грациозно, так что Коннор едва слышал его шаги, словно тот не хотел шуметь или не был уверен, что ему здесь рады.       — Привет, — произнёс наконец Коннор куда тише, чем хотел изначально.       Франсуа поднял глаза. Они были усталыми, не красными, а какими-то потухшими.       — Привет.       На мгновение повисла тишина, в которой они просто смотрели друг на друга. Коннор встал и направился к нему.       — Я думал… — начал он, но осёкся. — Я волновался.       Франсуа едва заметно кивнул. И Коннор понял: тот всё понимает. И то, что он волновался из-за его отсутствия, и то, что его беспокоило нынешнее состояние их отношений.       — Я знаю.       Они не приблизились к друг другу. Несмотря на то, что Коннор сделал первый шаг, Франсуа остался на месте. И эта физическая дистанция, ставшая эмоциональной, ранила Коннора гораздо сильнее любой утренней перепалки.       — Я не хотел, чтобы утром всё закончилось вот так, — сказал Коннор. — Не хотел делать тебе больно.       Франсуа долго смотрел на него, словно взвешивая, стоит ли вообще отвечать.       — Я знаю, что не хотел, — произнёс он наконец. — Не переживай.       Коннор почувствовал, как в груди что-то сжалось, потому что, хоть Франсуа и просил не переживать, выражение его лица — и отсутствие тепла в голосе — говорило об обратном.       — Я не хочу тебя терять, — выпалил Коннор напрямую.       Франсуа на секунду опустил взгляд, прежде чем ответить.       — Я тоже не хочу потерять самого себя.       И вот оно. Наверное, именно этого Коннор и боялся всё то время, пока ждал его возвращения. Он не ждал, что Франсуа просто забудет о случившемся, как знал и то, что тот не простит легко обесценивание своих чувств; но осознание того, что простого признания в страхе потери недостаточно, пугало. Поэтому он понимал, почему его парень не поддаётся так легко на его обнажённые эмоции.       Коннор не знал, что сказать. Он сцепил руки и принялся крутить край браслета, делая это неосознанно. Франсуа проследил за движением его пальцев.       — Он что-нибудь сказал? — спросил он, кивнув на запястье.       Коннор не был уверен, что именно имел в виду Франсуа… а может, и был. Тот наверняка гадал, не спрашивал ли Хадсон когда-нибудь об их парных вещах, не интересовался ли, согласен ли на это Франсуа; думал, обсуждал ли Хадсон это со своей девушкой. Или, возможно, речь шла о том, что он пришёл поздно. Франсуа наверняка знал, что Коннор задержался в квартире после ссоры, и, возможно, он заставил Хадсона ждать, и тот заметил неладное.       Чёрт, Коннор мог придумать массу трактовок этого вопроса, но уверенности всё же не было. Тем не менее, все они вели в одну точку. Он читал каждое сомнение на лице своего парня, видел, что тому всё ещё больно — и вдвойне больнее от подтверждения того, что Коннор в итоге действительно купил этот браслет.       — Нет, — наконец выдохнул он, бессознательно полностью накрывая браслет ладонью. — Хадсон не… — он на секунду запнулся. — Хадсон таким не занимается.       Коннор имел в виду, что Хадсон не из тех, кто давит или заставляет говорить; что он, вероятно, обсудил всё с Кайли так же, как Коннор пытался обсудить с ним; что даже если Хадсон и был раздосадован опозданием, он не стал злиться, поняв, что что-то стряслось. Хадсон не делал того, что заставило бы Коннора чувствовать себя неловко — просто не делал.       — Я знаю, — отозвался Франсуа. — Я не говорю, что он делает что-то плохое.       Коннор посмотрел на него со смесью удивления и замешательства.       — Тогда чем мы сейчас занимаемся?       Франсуа вздохнул. Прежде чем ответить, он потёр лицо рукой, а затем провёл ладонью от лба к затылку.       — Пытаемся не сломаться, — честно признался он. — Даже если не всегда понимаем как.       Коннор почувствовал, как сердце уходит в пятки. Каждый раз, когда они ссорились — особенно в последние семь месяцев, — он не мог отделаться от мысли, что это конец.       — Я не хочу, чтобы ты чувствовал, будто тебе нужно соревноваться, — сказал он наконец. — Правда не хочу.       — Я и не соревнуюсь, — тихо ответил Франсуа. — Скажем так, речь скорее о том, чтобы отойти в сторону.       Франсуа произнёс это так спокойно, что Коннор не совсем понял — или не знал, как истолковать — смысл этих слов. Он слегка нахмурился и в замешательстве склонил голову набок.       — Что это значит?       Франсуа посмотрел ему прямо в глаза, впервые с момента возвращения удерживая взгляд.       — Это значит, что если есть место, где я всегда буду вторым, я лучше вообще не буду за него бороться.       У Коннора в горле встал ком.       — Тут нет первых или вторых мест, Фран, — возразил он. — Это не имеет смысла.       — Возможно, для тебя, — парировал Франсуа. — А для меня порой всё выглядит предельно однозначно.       — Ты… — Коннор набрал в лёгкие столько воздуха, что в груди зажгло. — Я могу выбросить этот грёбаный браслет, если проблема в нём, мне плевать.       Слова вылетели слишком быстро — он даже не был уверен, уловил ли Франсуа их смысл. Но одновременно это прозвучало как мольба. Коннору отчаянно хотелось верить: если предложить простое решение здесь и сейчас, это поможет склеить то, что трещало между ними неделями.       Франсуа улыбнулся. Это не была саркастичная улыбка или усмешка от досады. В ней читалась изнурённость — и для Коннора это было хуже всего. Франсуа выглядел как человек, который объяснял одно и то же слишком много раз и только сейчас окончательно понял: его так и не услышали. У Коннора мгновенно всё оборвалось внутри. Ему не нужно было слов, чтобы осознать: проблема никогда не заключалась в самом браслете. И это выбивало почву из-под ног сильнее всего — понимание того, что даже сейчас он предлагает не то решение.       — Дело не в этом, — вымолвил наконец Франсуа низким голосом, стараясь сдержать раздражение. — И мне больно оттого, что тебе так трудно это увидеть.       Коннор сглотнул, и на секунду ему показалось, что он задохнётся: горло сдавило, словно воздух внезапно стал твёрдым и застрял на полпути. Они часто ссорились — слишком часто. Собственно, всё то время, что провели в Ванкувере. Сначала мелкие стычки, почти пустяковые, которые позже перерастали в нечто большее и оставляли их в молчании на часы, а порой и на весь день. В одну из таких ссор — особенно изматывающим ранним утром — Коннор даже подумал, с узлом в груди, что, возможно, их совместное будущее представить нереально. Не потому, что они не любили друг друга, а потому, что он не знал, как жить с этим постоянным трением, с чувством, что каждый раз нужно ходить на цыпочках, когда они о чем-то говорят, ведь всё может обернуться конфликтом.       И теперь, остановившись на мгновение и честно прокрутив в голове каждую чёртову ссору, он увидел пугающе чёткую закономерность: Хадсон.       Это не всегда проговаривалось вслух. Иногда появлялся случайный комментарий, который Коннор воспринимал как пассивно-агрессивный; иногда — вопрос из любопытства, ответ на который Франсуа не нравился; иногда имя всплывало в разгаре обычного разговора после того, как они что-то прочитали в сети или увидели одно из тех видео, что обычно делают фанаты. Повод всегда был разным, но Хадсон всегда был рядом, как невидимая третья точка во всех их спорах. Казалось, в голове у Франсуа поселился какой-то призрак в форме Хадсона, потому что Коннор не мог вспомнить ни одной ссоры за последние месяцы, где его имя так или иначе не возникло бы во время разговора.       Коннор опустил взгляд, чувствуя смесь вины и растерянности. Он никогда не хотел, чтобы они соперничали. Никогда не думал о том, что любовь к одному отнимает пространство у другого. Но, возможно, сам того не осознавая, он позволил Хадсону стать тем якорем, к которому всегда возвращался… даже когда из-за этого Франсуа чувствовал себя лишним. И самым страшным было не признание этого факта. Самым страшным было не знать, как всё исправить, не потеряв что-то по пути.       Франсуа медленно выдохнул через нос, будто считал до десяти, чтобы сохранить самообладание.       — Видишь? — сказал он наконец голосом настолько спокойным, что Коннор на миг усомнился, злится ли тот на самом деле. — Вот именно об этом я и говорю.       Коннор поднял глаза, ничего не понимая.       — Что ты имеешь в виду?       — Что ты всегда всё сводишь к объекту, — продолжал Франсуа. — К фотографии, к браслету, к чему-то, что можно просто снять и покончить с этим. Будто проблема лишь в эстетике. Будто она не глубже.       Он сделал короткую паузу, но не для того, чтобы дать Коннору вставить слово. Он собирался с мыслями, чтобы продолжить.       — Мне не больно оттого, что ты купил этот браслет, — произнёс он твёрже. — Мне больно оттого, что когда между нами что-то идёт не так, твой первый инстинкт — бежать к нему. Мне больно оттого, что я вынужден гадать: ссорюсь ли я с тобой или соревнуюсь с Хадсоном за твоё внимание.       Коннор открыл рот, чтобы что-то возразить, но Франсуа поднял руку, прерывая его.       — Нет, дай мне договорить. — Его голос больше не дрожал; теперь Коннор ясно видел, что тот разгневан. — Потому что каждый раз, когда я пытаюсь сказать тебе это, ты отвечаешь «это не так» или выставляешь всё так, будто я преувеличиваю, будто всё это — лишь плод моего воображения. Но на самом деле… — Он посмотрел ему прямо в глаза. — Дай мне свой телефон.       Франсуа сказал это так обыденно, будто попросил стакан воды, а не потребовал нарушить личные границы. Его голос был ровным, словно просьба была совершенно нормальной. Коннор моргнул, пытаясь осознать услышанное.       — Что?       — Твой телефон, — повторил Франсуа, протягивая руку. — Дай мне его.       — Нет, — почти мгновенно отозвался Коннор, и всё его тело напряглось. — Это уже слишком.       Франсуа шумно выдохнул и закатил глаза.       — Видишь? — произнёс он. — Вот именно об этом я и говорю.       — Франсуа, ты не имеешь права просить о таком. — Коннор отступил на шаг. — Я не собираюсь давать тебе свой телефон, чтобы ты в нём рылся.       — Да не хочу я в нём рыться! — огрызнулся тот, и его голос впервые дрогнул. — Я хочу тебе кое-что доказать.       Коннор смотрел на него в полном замешательстве: он искренне не понимал, к чему клонит Франсуа. Именно поэтому он занял оборонительную позицию — как бы Франсуа ни пытался это объяснить, Коннор не видел ни одной причины, оправдывающей подобное требование.       — И что же ты хочешь доказать?       Поняв, что телефона он не получит, Франсуа опустил руку, но взгляда не отвёл.       — Что неважно, как сильно ты за меня «переживаешь», неважно, что ты твердишь, как тебя ранит эта ссора и как всё происходящее на тебя влияет… — он сглотнул. — Твой первый инстинкт — всегда он.       Коннор покачал головой, приоткрыв рот — не для того, чтобы возразить, а от шока. Он не понимал, как все выводы снова и снова сводятся к одному и тому же человеку. И в этот раз, как и во все предыдущие, он не видел никакой связи.       — Это неправда, — прошептал он, не скрывая крайнего удивления.       — Да неужели? — Франсуа шагнул к нему. — Тогда дай мне телефон.       — Я не дам тебе его, — отрезал Коннор.       — Почему? — голос Франсуа стал таким тихим, что по спине Коннора пробежал холодок. Он знал: это не спокойствие, а ярость. Он чувствовал её в каждом звуке. — Если доказывать нечего, то и проблемы быть не должно, верно?       — Потому что это вторжение в личное пространство, — ответил Коннор, уже не скрывая раздражения. — Потому что это ненормально и, чёрт возьми, несправедливо.       — Несправедливо? — переспросил Франсуа с неприкрытым недоверием. — Знаешь, что на самом деле несправедливо? Чувствовать себя дерьмом после нашей стычки и гадать, стоит ли тебе звонить… в то время как ты, хоть и строишь из себя «разбитого», даже не подумал о том, чтобы набрать мой номер. Ты пошёл к нему. Вместо того чтобы поговорить со мной. — Коннор открыл было рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. — Поставь себя на моё место, — настоял Франсуа. — Мы сегодня поссорились. Серьёзно поссорились. И я уверен, ты, как и когда-то раньше, подумал о том, что это может разрушить наши отношения. Я прав? — Коннор медленно кивнул. — Ты сказал, что не хотел, чтобы утром всё так закончилось. Что не хотел причинять мне боль. — Снова кивок. — И всё же… — голос Франсуа упал до шёпота. — Ты не позвонил мне после. Ты не попытался всё исправить. Ты даже не вспомнил об этом. — Коннор почувствовал, как в животе всё скрутило. — Но я ведь знаю, — продолжил Франсуа тише обычного. — Что если сейчас я возьму этот грёбаный телефон, я найду там пропущенные, сообщения и попытки дозвониться по Фейстайму — но ни одной для меня. Каждый чёртов звонок будет адресован Хадсону.       Коннор стиснул зубы.       — Это не так.       — Разве? — Франсуа посмотрел на него со смесью печали и изнеможения. — Потому что я-то за тебя беспокоился. Я порывался позвонить тебе. Постоянно. Метался из угла в угол с телефоном в руке, пытаясь понять, как поступить правильно. Как я должен повести себя в данной ситуации.       Они оба замолчали, и тишина стала удушающей. Казалось, им обоим есть что сказать, но никто не решался. Коннор лихорадочно соображал, как достучаться до него, как заставить понять, что всё совсем не так, как тот себе представил… но Франсуа заговорил первым.       — И всё же, — произнёс он, — несмотря на твои якобы чувства, несмотря на то, что ты смотришь мне в лицо и твердишь, будто я ошибаюсь и дело не в Хадсоне; несмотря на то, что я сходил с ума, пытаясь помириться, хотя это даже не моя вина… — Он пожал плечами и болезненно поморщился. — Ты мне не позвонил.       Коннор почувствовал, как внутри что-то надломилось.       — Не позвонил, — тихо признал он.       Франсуа на мгновение прикрыл глаза. Конечно, он это знал — ведь на его телефоне не было ни единого уведомления. Но, возможно, в глубине души он надеялся, что произошло что-то, что помешало Коннору набрать его номер. Но нет.       — В этом-то и суть, — вымолвил он наконец. — Мне не нужно рыться в твоём телефоне. Мне нужно знать лишь одно: почему, если я тебе дорог, я всегда остаюсь вторым вариантом? — Он отступил, качая головой. — И нет, Коннор, — добавил он, уже не глядя на него. — Проблема не в том, что ты общаешься с Хадсоном. Проблема в том, что когда всё рушится, ты восстанавливаешь себя рядом с ним. А я остаюсь наблюдать за этим со стороны. — Снова тишина, ещё длиннее и тяжелее прежней. — И прежде чем ты что-то скажешь… нет, я не ненавижу Хадсона. У меня нет к нему личной неприязни. Все мои претензии — лично к тебе. Потому что сейчас я стою и жду, когда ты закончишь выбирать. — Коннор промолчал, но почувствовал тупой удар в грудь. — Я никогда не просил тебя перестать с ним видеться. Никогда не требовал разорвать вашу дружбу. Единственное, чего я хотел — чтобы ты выделил мне место, как для своего парня. Но даже это кажется невозможным, когда наступают трудные времена. Чёрт, мы вместе полтора года. — Он измученно провёл рукой по лицу. — Так что нет. Не выбрасывай браслет. Это ничего не исправит.       Он наконец поднял голову и встретился с Коннором взглядом. Прямым и холодным.       — Мне нужно знать: когда всё усложняется, мы с тобой по-прежнему «мы»… или я просто тот, кто заполняет пустоту, которую не может заполнить Хадсон?       Эти слова ударили Коннора под дых, прямо в солнечное сплетение — у него даже дух перехватило.       — Чт… что? — запнулся он. — О чём ты вообще, чёрт возьми, говоришь? — Он недоверчиво покачал головой. — Ты всё переворачиваешь. Говоришь так, будто ты какая-то замена ему, но это не так! — его голос дрогнул, предательски выдавая чувства. — Я люблю тебя. Тебя. Я с тобой, неужели ты не…       — Нет, — отрезал Франсуа, на этот раз твёрдо. — Я не могу с этим смириться. — Коннор замолчал, не зная, что сказать в ответ. — Потому что каждую грёбаную секунду последних месяцев ты давал мне понять: я — то место, куда ты возвращаешься, когда он недоступен. Тело, которое делит с тобой постель, тот, кто ждёт тебя дома… но не тот, кто живёт в твоей голове, когда что-то ломается.       — Это неправда, — выдохнул Коннор, хотя это прозвучало скорее как мольба, чем утверждение.       — Да неужели? — Франсуа коротко и безрадостно рассмеялся. — Тогда скажи мне, почему, когда мы ссоримся, ты полностью закрываешься? Почему не звонишь, чтобы всё уладить? Почему создаётся такое впечатление, что ты даже не утруждаешь себя тем, чтобы найти меня и поговорить? Почему всё, что тебя тяготит, в итоге вращается вокруг Хадсона?       Коннор сжал кулаки. Он чувствовал, как дрожат руки, а горло перехватывает от внезапной ярости.       — Потому что он мой лучший друг! — прошипел он сквозь зубы.       — А я твой парень, — не повышая голоса, ответил Франсуа. — Но когда ты устаёшь, когда тебе страшно, когда ты начинаешь сомневаться… ты выбираешь не меня.       Между ними снова воцарилось невыносимое молчание.       — Я не говорю, что ты меня не любишь, — добавил Франсуа уже тише. — Я говорю лишь то, что я не тот человек, с кем твоё сердце находит покой.       Коннор сглотнул. В горле было тесно, казалось, любое произнесённое им слово могло сейчас что-нибудь разрушить.       — Это несправедливо…       — Может и так, — признал Франсуа, глядя на него со смесью усталости и боли. — Но это моя правда, Коннор. И правда в том, что чертовски больно любить того, кто вечно смотрит куда-то в другую сторону.       Франсуа взял ключи от машины, которые оставил на кофейном столике. Металлический звон отозвался в ушах Коннора резким контрастом в этой душной тишине. Франсуа с горечью подумал, что оставаться дома сегодня — плохая идея, пусть даже это и его дом. Можно было поехать в отель или к Софи. Ему нужно было пространство, глоток воздуха, но больше всего — оказаться подальше от Коннора.       Он не хотел его выгонять, не хотел превращать вечер в нечто ещё более жестокое. Сказанного и так было достаточно, он слишком вымотался. Коннор мгновенно заметил его движение и среагировал на инстинктах. В два шага он оказался рядом и схватил его за руку, вцепившись так, словно отпустить — означало признать поражение, к которому он был не готов.       — Нет… не уходи вот так, — выдавил он ломающимся голосом, едва не переходя на мольбу. — Давай всё исправим. Я… я могу…       Франсуа на секунду закрыл глаза. Видеть его таким было мучительно. Возможно, зря он так долго молчал, а затем вскрыл всё разом, как рану, что гноилась месяцами. Он любил Коннора — любил с самого начала, — но не знал, как цепляться за отношения, в которых чувствует себя невидимкой.       Он осторожно взял Коннора за руку, будто боясь, что резкое движение уничтожит остатки их связи. Затем обхватил лицо Коннора обеими ладонями и большими пальцами смахнул слёзы, которые всё-таки брызнули из глаз, несмотря на все попытки их сдержать. Франсуа знал: Коннор ненавидит плакать во время ссор, потому что чувствует себя слишком уязвимым. И знал, что сейчас тот плачет от бессилия, от всего того, что эти слова вытащили на поверхность.       — Эй… — прошептал он с нежностью, которая ранила сильнее крика. — Не плачь.       Он слегка наклонился и запечатлел на его губах короткий, мягкий поцелуй. Это было прощание на сегодня, но не окончательный разрыв — хотя и обещанием этот поцелуй тоже не был. Он просто надеялся, что этот жест скажет всё то, что не удалось выразить словами. Потому что он был раздавлен, зол и больше не хотел говорить.       — Я тоже не хочу тебя терять, — произнёс он наконец, отвечая на фразу, с которой Коннор начал разговор. — Но прямо сейчас я не могу остаться.       Он на мгновение прижался своим лбом к его лбу.       — Отдохни. Давай просто дадим друг другу передышку на одну ночь, хорошо?       Коннор кивнул, хотя и не понимал, что на самом деле означает эта «передышка». Франсуа мягко отпустил его лицо, взял ключи от квартиры и вышел за дверь, не оборачиваясь. Дверь закрылась.       Коннор остался стоять посреди гостиной, раздавленный тишиной. А браслет на запястье внезапно стал ощутимо тяжелее.

***

      Хадсон провёл два дня, прокручивая в голове один и тот же вопрос: стоит ли писать Франсуа?       Коннор не отвечал на сообщения, а его рейс в Лос-Анджелес был уже завтра. Это было на него не похоже. Ни шутки, ни глупой отмазки, ни привычного «прости, я чертовски устал, вырубился», которое всегда приходило поздно, но всё же приходило.       Тревога осела в груди физической тяжестью, мешая даже нормально сглатывать. Он переживал за Коннора, особенно после того неудачного видеозвонка.       Ему не хотелось заявляться к Франсуа без предупреждения, влезать в то, что его не касается. Хадсон знал: какой бы крепкой ни была их дружба, существуют границы. И всё же логика вела к одному: написать Франсуа. Но это был самый рискованный вариант.       Что он вообще должен написать? «Привет, твой парень мне не отвечает, я волнуюсь»? Это звучало слишком лично, и Хадсон сомневался, поймёт ли Франсуа, почему это вообще имеет значение. Сам Хадсон тоже не до конца понимал свою настойчивость — а может, просто не хотел признаваться самому себе. Суть была в том, что он не знал, как объяснить всё это парню своего друга.       Он вёл машину по проспекту, сжимая руль сильнее необходимого. Движение было медленным, и каждый красный свет превращался в повод для лишних размышлений. Утром он попрощался с Кайли, всё ещё чувствуя вкус её кофе на губах, и уехал с пустым желудком. Завтракать не хотелось, а потом он и вовсе забыл о еде, думая о планах на вечер — он ведь обещал Кайли провести время только вдвоём. И хотя он всё утро соображал, как устроить идеальное свидание, Хадсон понятия не имел, как втиснуть его в график, который вечно выходил из-под контроля.       Утренний план был прост: оставить машину, отметиться, уладить формальности и убить сорок минут до встречи в кафе на углу. Перекусить чем-нибудь быстрым, взять сэндвич и горячий напиток. Ему нужен был этот островок рутины, чтобы привести мысли в порядок. Но голова была забита совсем другим.       В компанию его вызвали срочно: «что-то важное», сказали они. Хадсон согласился, не задавая лишних вопросов, хотя часть его — та, что уже привыкла ждать подвоха, — подсказывала: эта срочность неспроста. В последнее время ничего не случалось просто так.       Показалась парковка, и Хадсон почти сразу узнал машину Коннора. Облегчение накрыло его мгновенно — интуитивное и нелепое. Коннор здесь, он в порядке. Никаких больниц, аварий или страшных причин для двухдневного молчания. Хадсон наконец смог вздохнуть… но секунду спустя его накрыло раздражение.       Если он здесь… какого чёрта тогда он не отвечал?       Планы на завтрак рассыпались, а лишние сорок минут перестали существовать. Все мысли сузились до одной: поговорить с Коннором. Увидеть его. Понять, что, чёрт возьми, происходит.       Он припарковался и заглушил мотор, но не вышел сразу. Телефон лежал на бедре, отражая его хмурое выражение лица. Он подумал о том, чтобы снова написать — но тут же передумал. Даже мелькнула мысль удалить предыдущие сообщения, чтобы не казаться слишком навязчивым, быть менее уязвимым. Словно доказательство молчания будет ранить меньше, если его не видеть.       Ничего не помогало. Он открыл дверь и вышел. Хлопнул ею сильнее, чем собирался, и резкий звук эхом разнёсся по полупустой парковке, усиленный холодным утренним воздухом. Этот звук заставил его осознать, насколько напряжено всё его тело. Хадсон замер на секунду, не убирая руки с дверцы, и глубоко вздохнул.       — Чёрт возьми… — пробормотал он себе под нос.       Обычно он не терял самообладания, особенно из-за мелочей. Но эта неделя, казалось, задалась целью испытать его нервы на прочность. Молчание Коннора, внезапные встречи, и теперь это стойкое чувство, что он опоздал на что-то, что началось без его участия. Если вдуматься, ничего масштабного не произошло, но Хадсон чувствовал себя на пределе.       Он провёл рукой по лицу, прежде чем направиться к входу в здание, и поморщился, увидев, что его руки грязные.       В холле было непривычно тихо, но, как всегда, слишком безупречно. Казалось, здесь никто не работал; никто не смел ступить на плитку, чтобы не нарушить идеальный порядок, где даже пылинка не могла упасть не на своё место. Хадсон подошёл к стойке регистрации и опёрся предплечьем о мраморную столешницу, чувствуя её холод.       — У меня встреча со Стивеном Колдвеллом и Натали Фрейзер, — произнёс он, стараясь звучать нейтрально.       Мужчина за стойкой что-то быстро напечатал, мельком глянул на него и кивнул.       — Да, сэр, проходите. Вас уже ждут.       Хадсон нахмурился. Парень не был здесь чужаком — он ведь работал на компанию, — но его удивило то, что секретарь узнал его в лицо, не спрашивая имени, несмотря на ежедневный поток людей. Заметив камеру над компьютером, Хадсон догадался о системе распознавания лиц. Но ответ секретаря всё же заставил его напрячься.       — Прямо сейчас? — не удержался он. — До встречи ведь ещё сорок минут.       Секретарь улыбнулся с той самой механической, отрепетированной вежливостью.       — Нам дали указание впустить вас сразу, как только вы появитесь.       Ему это не понравилось. Совсем, блять, не понравилось.       — Ясно, — ответил Хадсон спустя секунду, выдавив фальшивую улыбку. — Спасибо.       Он зашагал к лифтам, ощущая неприятный холодок в груди — верный признак того, что что-то шло не так. У Хадсона было своего рода шестое чувство на ситуации, касающиеся его лично, и с того момента, как пришло сообщение о «срочности», он готовился к худшему. И не из пессимизма. Важные встречи редко начинались раньше назначенного времени. А если и начинались — это никогда не сулило ничего хорошего.       Пока лифт полз вверх, Хадсон рефлексивно достал телефон. Чат с Коннором по-прежнему безмолвствовал. Два дня тишины, которые теперь казались вдвое тяжелее от осознания того, что Коннор всего в паре этажей от него. Он убрал телефон, так ничего и не написав.       Хадсон был так погружен в свои мысли, что когда двери лифта открылись в первый раз, он чуть не вышел на десятом этаже. Он сделал шаг на автомате и вовремя замер, осознав ошибку. Две незнакомые женщины вошли в кабину, тихо переговариваясь; одна из них нажала кнопку двадцатого этажа — на два ниже, чем нужно ему.       Хадсон прислонился спиной к холодному металлу задней стенки и подавил вздох, который был скорее признаком изнеможения, чем облегчения.       Он не понимал, почему так заведён. Это было на него не похоже. Хадсон всегда оставался тем, кто сохраняет холодный рассудок, кто разруливает проблемы, кто знает, когда стоит говорить, а когда молчать. И вот он стоит здесь, скрученный тревогой и давлением в груди, списывая всё на какой-то дурацкий инстинкт — будто тело заранее предупреждало, что всё пойдёт прахом. А может, в этом нет ничего мистического. Может, это всего лишь тревожность.       Тревога из-за Коннора; из-за его непонятного молчания; из-за того отсутствия, которое стало слишком громким в его голове. И всё же Хадсон не мог не чувствовать себя немного жалким.       Коннор не был обязан ему отчитываться. Да, он был его лучшим другом, но это не значит, что он должен отвечать на каждое сообщение, как только Хадсону того захочется. Хадсон это понимал. Лучше многих — особенно учитывая, что он сам толком не ответил на видеозвонок Коннора два дня назад. Воспоминание ударило по самолюбию острой вспышкой вины.       Лифт снова открылся, на этот раз на двадцатом этаже. Женщины вышли, даже не взглянув на него, и двери сомкнулись с мягким гулом. Хадсон этого почти не заметил.       Когда двери наконец разъехались на двадцать втором этаже, Хадсон только тогда осознал, что остался в кабине один. Он расправил плечи, глубоко вдохнул и шагнул вперёд, надеясь, что хотя бы этот жест вернёт ему контроль, ускользающий сквозь пальцы.       Сара помахала ему рукой, как только он вышел из лифта. Её кабинет находился по диагонали, пропустить его было невозможно. Вокруг кипела жизнь: десятки рабочих мест с двойными перегородками, светящиеся экраны, стук клавиатур и приглушённые голоса во время телефонных звонков. Сара же сидела в своей стеклянной тюрьме.       Просторный, идеально организованный куб, откуда она могла наблюдать за каждым подопечным, словно из диспетчерской вышки. Хадсон направился к ней без колебаний: в её жесте было нечто такое — не очевидное с первого взгляда, — что давало понять: это не просто светская беседа.       — Доброе утро, — поздоровался он, едва переступив порог.       — Рада видеть, что ты верен своей пунктуальности, — отозвалась Сара, поднося стакан к губам.       Хадсон поморщился, когда запах достиг его носа. Кофе был чёрным — и с явной порцией виски. Он не мог понять, как можно пить алкоголь в такую рань, особенно перед важной встречей.       — Ну, — пожал он плечами, — до встречи ещё сорок минут, так что формально я выбиваюсь из графика. Нарушаю регламент. — Он попытался пошутить, хотя вышло натянуто.       Сара выдавила слабую, лишённую юмора улыбку и указала на стул перед столом.       — Садись, пожалуйста.       Хадсон повиновался, но прежде чем сесть, бросил взгляд через плечо на суетливый офис. В этот момент Сара взяла пульт и, не сводя с него глаз, нажала на кнопку.       Стеклянные стены, до этого прозрачные, за считанные секунды стали матово-белыми, изолируя пространство. Изнутри ничего не было видно — как и снаружи. У Хадсона всё сжалось внутри.       — Хочешь чего-нибудь выпить? — спросила Сара, откидываясь на спинку кресла.       — Я в порядке, — тут же ответил он, слегка приподняв руки для убедительности. — Спасибо.       На самом деле ему хотелось сказать: «Просто перейди к сути». Но он промолчал. Вместо этого он устроился поудобнее, скрестив руки и ноги, и внимательно наблюдая за Сарой. Он знал — грядёт что-то важное; срочность вызова заставила его нервничать ещё до того, как он ступил на этот этаж.       — Хадсон, — начала Сара мягким, но твёрдым тоном, — перед встречей я хотела бы поговорить с тобой о Конноре. — Она слегка склонила голову. — О вас обоих, если быть точнее. О том, как мы будем вас позиционировать.       Хадсон вскинул бровь. Ему было любопытно, что она имеет в виду, но неприятное чувство внутри никуда не делось.       — Как… как вы нас позиционируете? — спросил он, стараясь звучать беспристрастно, хотя сердце почему-то забилось быстрее.       Сара вздохнула и поправила положение в кресле.       — Видишь ли… в CAA мы пересматриваем стратегию работы с вами. Первый сезон «Жаркого Соперничества» стал хитом, зрители в восторге от вашей химии.       — Я в курсе.       — Идея в том… чтобы запустить серию проектов, где вы неизменно будете в главных ролях. В том числе и в романтических амплуа, но в разных вселенных. Разные сюжеты, разные персонажи — но вы всегда будете идти в связке, как своего рода «единый бренд».       Хадсон нахмурился.       — Единый бренд? — повторил он, чувствуя, как в горле завязывается узел.       Они с Коннором обсуждали это сотни раз — поэтому никаких сомнений быть не могло. Предложение компании шло вразрез со всем, чего они желали на самом деле. Они решили продвигать сериал по отдельности именно для того, чтобы не застрять навечно в амплуа «геев-хоккеистов с бешеной химией». Им не хотелось, чтобы их карьеры зависели от причуд публики, а сами они превратились в заложников романтических клише, кочующих из проекта в проект. Мысль о том, что кто-то посторонний будет диктовать, как им выглядеть и в каких мирах сосуществовать, вызывала физическую тошноту. Им обоим была нужна свобода — возможность расти и искать свой путь, не превращая личную привязанность в бесконечное шоу.       Сара, должно быть, заметила его реакцию, потому что неловко улыбнулась, прежде чем продолжить.       — Я понимаю, что вы, возможно, ещё об этом не думали, — сказала она, и Хадсон про себя хмыкнул: «Ещё как думали, и ты чертовски ошибаешься». — Поэтому я хотела поговорить с тобой напрямую. Коннор твой друг, вы дороги друг другу, это понятно, но мы хотим, чтобы ваша дружба вышла за рамки «Жаркого Соперничества» или любого другого текущего проекта.       Хадсон снова вскинул бровь. Он чувствовал, что его лицо уже не может скрыть смесь разочарования и замешательства.       — Наша цель — сделать дуэт Хадсона и Коннора устойчивым брендом. Всегда в связке, вне зависимости от ролей. Суть в том, что вы станете гарантом успеха для любого проекта — но только как неразделимый «комплект».       Сара продолжала говорить в этом выверенном дипломатичном тоне, но Хадсон слышал настойчивость в каждом слове. Она изо всех сил старалась казаться спокойной, по принципу, «я знаю, что делаю», но в то же время в ней сквозило отчаяние — она явно боялась, что он сейчас просто встанет и выйдет.       Хадсон неловко поёрзал на стуле, глубоко вздохнув, чтобы сохранить лицо. Всё, что вещала Сара, сталкивалось с их с Коннором договорённостью: они не хотели становиться брендом, не хотели, чтобы их дружбу и чувства превращали в продукт для массового потребления. Их карьеры, личные амбиции, свобода творчества — на кону стояло всё.       — Я понимаю идею, — наконец произнёс Хадсон, сохраняя твёрдость в голосе, хотя внутри всё кипело. — Но мы с Коннором приложили массу усилий, чтобы наши карьеры были независимыми. Мы не хотим, чтобы наши личные отношения стали обязательным условием для будущих проектов.       Сара закивала, но дискомфорт с её лица не исчез. Она знала, что это не тот ответ, на который она рассчитывала, и Хадсон видел, как женщина лихорадочно соображает, как бы его уговорить, не перегибая палку и не усугубляя создавшееся напряжение.       — Я понимаю, — мягче сказала она. — Но я хотела, чтобы ты знал наши планы. Это не окончательное решение, вовсе нет. Мы просто хотели, чтобы ты — раз уж ты понимаешь вашу динамику — услышал это первым.       Хадсон выдохнул, пытаясь подавить раздражение.       — Сара, речь не о том, чтобы «продать» что-то — речь ведь о нас. Мы с Коннором друзья, мы любим друг друга, да, но мы не чёртов «комплект». Я не хочу чувствовать, что наши индивидуальные достижения значат намного меньше, если мы не рядом. Не хочу, чтобы наши карьеры зависели от того, стоим ли мы плечом к плечу.       Сара кивнула, на этот раз с оттенком смирения, и опёрлась локтями о стол.       — Я услышала тебя, Хадсон. Именно поэтому мне было важно узнать твоё мнение. Мы ищем решение, которое устроит всех: компанию, вас и зрителей. Но я уважаю ваши личные границы и цели. — Она сделала паузу. — Пойми, это не ультиматум, а предложение. Но нам нужна ясность. Если вы не готовы двигаться по данному пути, нам нужно знать об этом прямо сейчас.       Хадсону хотелось рявкнуть, что и обсуждать тут нечего: они с Коннором давным-давно всё решили, и торговаться не собирались. Но он понимал, что должен хотя бы досидеть до конца общей встречи, прежде чем сжигать мосты. Будь его воля, он бы не раздумывая ответил отказом — и не сомневался, что Коннор его поддержит. И всё же он просто кивнул.       — Мне нужно обсудить это со своим агентом — и с Коннором, — произнёс он в конце концов, тщательно подбирая слова, чтобы не наговорить лишнего и в то же время не дать ложных надежд. Сара кивнула, пытаясь изобразить торжествующую улыбку. Хадсон смотрел на неё, позволяя ей верить в успех; но внутри он уже давно принял решение. Однозначное «нет».       — Отлично, — отозвалась она с той примесью вежливости и удовлетворения, которая выдавала её уверенность: она хотя бы чего-то добилась. — Тогда жду вашего ответа в ближайшее время.       Хадсон повернулся к двери. Сейчас его приоритетом была главная встреча. Пусть Сара тешится надеждами; позже, когда они с Коннором окажутся лицом к лицу, они смогут подтвердить свою позицию вместе, не идя на компромиссы в том, чего они оба не хотели.       Они шли по длинному коридору к переговорной. По пути Сара в общих чертах поясняла, что на встрече со Стивеном Колдвеллом и Натали Фрейзер будут обсуждаться юридические тонкости этой новой стратегии управления их общим имиджем.       Хадсон чувствовал горечь напополам с яростью. Ведь когда они подписывали контракт с CAA, одним из главных обещаний — и чётким пунктом договора — было развитие их карьер как независимых профессионалов. Они с Коннором специально подписывали раздельные контракты, чтобы их не продавали «в одной связке», от которой невозможно избавиться. И теперь всё происходящее казалось дешёвым враньём. Хадсон невольно задался вопросом: а не планировали ли они это с самого начала?       Когда они наконец подошли, мужчина в строгом костюме открыл перед ними дверь. Хадсон едва сдержал смешок. Охранник в зале для переговоров на двадцать втором этаже выглядел нелепым излишеством, ненужной демонстрацией контроля, которая лишь подстёгивала напряжение. Он поздоровался настолько вежливо, насколько смог, но желчь подступила к горлу, стоило ему войти и встретиться взглядом с Коннором. На секунду они оба замерли, просто глядя друг на друга. Коннор выглядел ошарашенным, сбитым с толку, словно не ожидал увидеть Хадсона именно сейчас — хотя, очевидно, их обоих вызвали по одному поводу.       Хадсон сразу понял причину вызова, но не мог взять в толк: зачем, чёрт возьми, нужно было изматывать их этими разговорами по отдельности? Неужели нельзя было просто обсудить дела как профессионалы и не усложнять всё этим личным напряжением, которое и так готово было рвануть в любую секунду?       Он заставил себя глубоко вдохнуть и сохранять спокойствие. Он знал — Коннор наверняка нацепит свою привычную маску «всё в порядке», за которой всегда прятал любой дискомфорт. Хадсону придётся читать между строк каждого жеста, чтобы понять, что на самом деле чувствует его лучший друг.       Но это было не так уж и сложно. Коннор явно не выспался: фиолетовые тени под глазами, едва замазанные консилером, выдавали его с головой. Он выглядел ровно так же, как последние несколько недель: уставшим, измотанным и слегка болезненным. На миг Хадсон задумался: неужели у Коннора с Франсуа всё настолько плохо? Будь это что-то личное или связано с семьёй, Хадсон уверен — он бы уже всё знал.       Он сел прямо напротив Коннора, который одарил его искренней улыбкой, благодарный за то, что ему не придётся проходить через это в одиночку. Хадсон ответил ему едва заметным жестом успокоения. Всё в порядке — по крайней мере сейчас, когда его друг рядом.       Стивен Колдвелл поприветствовал их своим обычным тоном, а Натали Фрейзер разложила перед ними папки, которые выглядели весьма дорого. В комнате было тихо и строго, что придавало обстановке пугающую серьёзность. Их было всего пятеро; Сара осталась лишь на пару минут, чтобы попрощаться и оставить их наедине с двумя руководителями.       — Должен поблагодарить вас обоих за то, что вы так быстро смогли найти время для того, чтобы встретиться с нами, — произнёс Колдвелл с улыбкой, пытающейся казаться радушной, но не скрывающей спешки. — Я знаю, насколько плотные у вас графики.       Коннор и Хадсон лишь молча кивнули. Хадсону не нужно было долго смотреть на друга, чтобы понять: тот разочарован этой встречей не меньше него.       — В папке вы найдёте подробное предложение, — продолжила Натали. — От общей концепции бренда до пилотных проектов, которые могут быть запущены, если вы решите двигаться в этом направлении.       Они открыли папки почти одновременно. Хадсон пробежался глазами по документам — один глаз критически впился в текст, второй следил за Коннором. Когда он увидел, что его лучший друг делает то же самое, они оба сжали губы, сдерживая смешок от того, насколько абсурдным было всё это дерьмо.       На миг Коннор снова стал собой — спокойным, с тенью веселья и тем самым ребяческим выражением лица, которое Хадсон знал так хорошо. Вид этой лёгкой, едва заметной улыбки заставил Хадсона на мгновение забыть о безответных сообщениях.       Он глубоко вдохнул. Встреча только начиналась, но это мимолётное немое понимание помогло ему почувствовать почву под ногами. Что бы там ни плели Натали и Колдвелл, по крайней мере, Коннор был рядом.       Стивен Колдвелл поудобнее устроился в кресле, сцепив пальцы в замок на столе.       — Итак, мы проанализировали ваши карьеры и тот эффект, который вы производите вместе. Химия между вами неоспорима, и зрители это чувствуют. — Он сделал паузу, внимательно наблюдая за их реакцией. — Именно поэтому мы считаем, что закрепление вашего образа как «единого концепта» пойдёт на пользу всем.       Натали Фрейзер резким движением открыла свою папку; твёрдая обложка с сухим стуком ударилась о дерево стола.       — Идея проста: удерживать внимание аудитории, максимизировать охват каждого проекта и, конечно, минимизировать риски. Если вы всегда будете работать в тандеме, мы гарантируем вам узнаваемость, стабильность и, прежде всего, востребованность в индустрии.       Хадсон вскинул бровь, обменявшись быстрым взглядом с Коннором. Тот всё ещё держал свою привычную маску «всё в порядке».       Стивен слегка улыбнулся. Улыбка не была искренней, но сошла за вежливую — ничего вызывающего, лишь чистый расчёт.       — Конечно, мы понимаем, что у каждого из вас есть независимые проекты, но глупо игнорировать законы индустрии. Если вы откажетесь работать на укрепление общего бренда, то сами сузите свой горизонт возможностей. Не завтра и не через неделю, но на длинной дистанции ваша ценность упадёт, и выбивать топовые контракты станет в разы сложнее.       — Стоит также упомянуть юридические аспекты, — добавила Натали. — Эксклюзивность, рекламные обязательства и условия будущих контрактов могут пострадать, если они не будут вписываться в эту стратегию. Мы не пытаемся вас запугать, но предпочитаем вносить ясность с самого начала.       — Никто не любит говорить об ограничениях, но индустрия безжалостна. — Стивен слегка подался вперёд, выделяя каждое слово. — Те, кто не адаптируется под возможности брендинга, обычно теряют позиции. И мы не хотим, чтобы вы оказались в их числе.       — Так что воспринимайте это как стратегический ход. — Натали снова улыбнулась, и на этот раз в её улыбке сквозило самодовольство. — Работа в паре не означает, что вы перестанете быть личностями. Это значит, что каждый проект получит необходимую поддержку и охваты, которых, честно говоря, будет очень трудно добиться поодиночке.       В комнате воцарилась тишина. Хадсон чувствовал, как каждое слово впивается в мозг. Это выбивало из колеи — не только из-за корпоративного давления, но и из-за того личного груза, который давил на него весь день. Он немного отпустил, когда увидел Коннора, но никуда не исчез. Коннор поправил папку на столе, избегая встречного взгляда, но Хадсон отчётливо видел раздражение за его безупречной маской.       Хадсон глубоко вдохнул и поставил локти на стол. Он на секунду глянул на Коннора, и тот едва заметно кивнул в ответ.       — Мы ценим вашу прямолинейность, — произнёс Хадсон твёрдо, но без грубости. —Мы понимаем потенциал вашего предложения, но не готовы принять его в текущем виде. Нас это не устраивает.       — Да, мы с Хадсоном долго обсуждали наши карьеры и то, как мы хотим ими распоряжаться, — добавил Коннор так же спокойно. — Дело не в «химии» или узнаваемости, а в профессиональной независимости. Мы оба хотим пробовать себя в разных проектах по отдельности, расти в разных творческих пространствах, а не застрять в роли неразлучного «комплекта».       Натали вскинула бровь, улыбаясь с той же вежливостью, которая больше не обманывала Хадсона.       — Я понимаю, но неужели вы не видите, как это ограничивает ваши возможности? Индустрия ценит сильные, стабильные союзы. Если вы решите не идти по этому пути, могут появиться последствия — как контрактные, так и профессиональные.       — Мы это осознаём, — ответил Хадсон, всё ещё не понимая, какого чёрта им грозят юридическими последствиями за нежелание торговать дружбой. — И мы ценим ваше беспокойство, правда. Но это не отменяет нашего решения. Мы не хотим, чтобы каждое наше решение зависело от какой-то схемы, загоняющей нас в рамки общего имиджа. Мы лучшие друзья, мы дороги друг другу — и именно поэтому не позволим этому факту диктовать нам, как строить карьеру.       — Смелая позиция, что сказать… — Стивен сцепил пальцы на столе, его тон стал холоднее. — Хотя, честно говоря, рискованная. Многие сочли бы это шансом, который нельзя упускать.       — Возможно, рискованная, — Коннор усмехнулся. — Но это наша карьера. И наша дружба. Мы не позволим кому-то превращать её в товар и выставлять на продажу.       — Что ж. Тогда всё ясно, — отрезала Натали. — Мы лишь хотели изложить преимущества — и потенциальные риски отказа от этого пути. Решение за вами.       Хадсон поднялся одним резким движением, стул с громким скрежетом проехался по полу. Он хотел закончить этот разговор немедленно — и, если повезёт, стереть из памяти всё услышанное. У него не было ни малейшего желания выслушивать от Стивена или Натали ещё хоть слово или очередное предупреждение, замаскированное под совет.       Это разочаровывало, да. Но это не было концом света. Они всегда могли уйти, сказать «нет», защитить то, ради чего так чертовски много работали.       Он увидел, как Коннор повторил его движение почти мгновенно, и в этом синхронном жесте Хадсон понял: Коннор думает точно так же. Эта естественная слаженность отозвалась странной болью в груди. Несмотря на всё то дерьмо, что творилось между ними, здесь они по-прежнему были заодно. И от этого Хадсону стало намного легче.       Хадсон первым направился к выходу. Он шёл быстро — слишком быстро, — словно боялся, что Стивен и Натали вскочат и потащат их обратно, что любая попытка затянуть встречу настигнет их прямо в коридоре. Выйдя за дверь, он не оборачивался. Не хотел знать, следят ли они за ними.       Вне кабинета их снова окружило эхо офисного пространства. Хадсон прошёл ещё несколько шагов, крепко прижимая папку к боку, и внезапно резко остановился. Коннор чуть не врезался ему в спину.       — Нам нужно поговорить, — сказал Хадсон, быстро оборачиваясь.       Коннор посмотрел на него, слегка застигнутый врасплох. На долю секунды он словно попытался нащупать свою привычную маску, но не смог. Он опустил взгляд, понимая, что притворяться больше нет смысла.       — Но не об этой чёртовой встрече, — тут же добавил Хадсон с горечью в голосе. — Не о контрактах, не о брендах и не о том, кем они хотят нас сделать. Нам с тобой просто нужно поговорить.       Больше ничего говорить не пришлось. Хадсон понял это по тому, как Коннор поджал губы и медленно кивнул. Тот с самого начала знал, что он имеет в виду. Возможно, он сам часами ждал, когда кто-то из них произнесёт это вслух. Наверное, если бы Хадсон промолчал, Коннор в итоге не выдержал бы сам.       — Пошли, — выдохнул наконец Коннор.       На этот раз он пошёл первым, резко развернувшись и направляясь к лифтам. Хадсон молча последовал за ним, чувствуя, что это «пошли» значит гораздо больше, чем просто смену этажа — это значило отправиться в уединённое место, туда, где Коннор сможет наконец сорвать маску и выплеснуть всё, что так долго в себе держал.