Адреналин на губах

Вечер в квартире Тэхена был другим. Тихим. Слишком тихим. Он сидел на подоконнике, глядя на огни ночного Сеула. В руке он сжимал маленькую белую таблетку, которую должен был выпить еще час назад. Рядом на столике лежал буклет из клиники с подчеркнутыми терминами: стадия, прогноз, паллиативная помощь. Тэхен усмехнулся. Угнать полицейскую машину было весело. Увидеть того парня в участке — еще веселее. У того, другого, в глазах была такая же черная дыра, как и у него самого. Только тот парень хотел прыгнуть сам, а за Тэхеном смерть уже пришла официально, с печатью и подписью врача. Раздался звонок в дверь. Это был Сокджин. — Тэ, ты готов? — Джин вошел, принося с собой запах дорогого одеколона и уверенности, — Завтра мы идем на гонки. Хватит киснуть в этой четырехстенной тюрьме. Намджун дал добро, если я буду за тобой присматривать. Тэхен медленно повернул голову. — Гонки? — Да. Мой знакомый лучший пилот страны. Чон Чонгук. Тебе понравится, там много шума, скорости и жизни. Как раз то, что тебе нужно. Тэхен замер. Чон Чонгук. Фамилия показалась знакомой. Имя отозвалось где-то под ребрами коротким уколом боли. — Скорость и жизнь, говоришь? — Тэхен наконец проглотил таблетку, запив ее остывшим чаем, — Ладно, хен. Давай посмотрим, как твой чемпион справляется с управлением. Тэхен медленно поднялся с подоконника. Усталость свинцом разливалась по венам — побочный эффект лекарств, которые он так ненавидел. Он бросил прощальный взгляд на огни города, которые когда-то казались ему бесконечными возможностями, а теперь выглядели лишь как искры на затухающем костре. — Я пойду прилягу, хен, — тихо произнес он, проходя мимо Джина, — Сил совсем нет. Разбуди меня завтра пораньше, не хочу проспать свое свидание со скоростью. Джин проводил его взглядом, полным нескрываемой боли. Как только дверь в спальню Тэхена тихо щелкнула, плечи Сокджина опустились. Он подошел к столику и быстро спрятал буклет с надписью паллиативная помощь в ящик, чтобы тот не мозолил глаза. Через десять минут в прихожей послышался звук открывающегося замка. Вошел Намджун. Его пальто было влажным от ночного тумана, а лицо серым от бесконечных часов работы и семейного горя. — Он спит? — коротко спросил Намджун, снимая часы и кладя их на комод. — Только что ушел, — Джин подошел к нему, помогая снять пальто, — Я уговорил его пойти завтра на трек. К Чонгуку. Ему нужно выбраться из этого склепа, Джуни. Он заживо хоронит себя здесь. Намджун тяжело выдохнул и притянул Джина к себе, утыкаясь лбом в его плечо. На мгновение в квартире воцарилась тишина, которую прерывало лишь мерное тиканье настенных часов. — Спасибо, что присматриваешь за ним, — прошептал Намджун. Джин отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза возлюбленному. Его голос стал серьезнее, в нем зазвучали нотки решимости, которые он подавлял неделями. — Намджун мы должны ему сказать. О нас. Намджун нахмурился, собираясь возразить, но Джин не дал ему вставить и слова. — Мы вместе уже три года. Мы планировали обручиться этой весной. Тэхен имеет право знать, что его дядя не один, что у него есть опора. И я хочу быть частью семьи официально, особенно сейчас, когда все так сложно. Давай скажем ему завтра, после гонки? Намджун резко отстранился, его лицо снова превратилось в непроницаемую маску прокурора. Он прошелся по комнате, нервно поправляя манжеты рубашки. — Сейчас не время, Джин. Тэхен на грани. Он балансирует между желанием жить и желанием сброситься с моста. Его мир рушится, а ты хочешь добить его переменами в семье? Для него я единственная константа. Если он узнает, что я скрывал от него правду столько времени, он может воспринять это как предательство. — Это не предательство, это любовь, — вскипел Джин, но тут же понизил голос до шепота, помня о спящем за стеной Тэхене, — Ты не можешь вечно ставить свою жизнь на паузу из-за чувства вины перед ним. Намджун остановился у окна, глядя на то самое шоссе, по которому Тэхен недавно летел на угнанной машине. — Я хочу, чтобы он сейчас жил без лишних потрясений. Все остальное подождет. Обручальные кольца в сейфе никуда не денутся, Джин. Подожди еще немного. Пожалуйста. Сокджин поджал губы. Он видел эту стену упрямства сотни раз. Он подошел со спины и обнял Намджуна за талию, чувствуя, как напряжено его тело. — Ты слишком привык все контролировать, Джуни. Но жизнь и смерть это единственные вещи, которые тебе не подчиняются. Завтра мы идем на гонку. Просто пообещай, что хотя бы там ты позволишь себе просто быть рядом. Намджун ничего не ответил, лишь накрыл ладони Джина своими. В этой тихой квартире, пропахшей лекарствами и несказанными словами, каждый из них вел свою собственную гонку со временем. За дверью спальни Тэхен не спал. Он стоял, прислонившись лбом к холодному дереву, и слушал каждое слово, каждый надрывный вздох. Его пальцы, тонкие и почти прозрачные в лунном свете, до белизны сжали шелковую ткань пижамы. Он все знал. Знал уже давно, по тому, как Джин задерживал взгляд на Намджуне чуть дольше обычного, по тому, как в их доме внезапно появлялись любимые цветы Сокджина, по запаху его парфюма, который оставался на плече дяди после тяжелых рабочих будней. Тэхен видел их нежность, скрытую за официальными жестами, и каждый раз его сердце сжималось от смеси любви и тихой ярости. Не время. Эхом отозвались слова Намджуна в его голове. Сначала было не время, когда погибли родители. Намджун тогда взвалил на себя опеку над убитым горем подростком, решив, что его личное счастье станет для племянника оскорблением. Потом было не время, когда Тэхен оканчивал университет. А теперь у него был рак. И это стало окончательным приговором для правды. Тэхен горько усмехнулся, сползая по двери на пол. Они считали его хрупким. Они думали, что правда его убьет, не понимая, что его убивает именно эта ложь, завернутая в заботливую вату. Он хотел подойти к ним, распахнуть дверь и закричать. Я знаю! Будьте счастливы, пока я еще здесь, чтобы это увидеть! Но он продолжал молчать, подыгрывая в этой затянувшейся пьесе, потому что это была единственная форма любви, которую Намджун позволял себе проявлять — тотальный, удушающий контроль ради его блага. — Дураки, — прошептал Тэхен, закрывая глаза, — Какие же вы дураки.