Адреналин на губах

Лофт встретил Чонгука тяжелым запахом машинного масла, остывшего кофе и застоявшейся тревоги. Здесь, среди высоких бетонных стен и панорамных окон, в которые медленно вползал серый сеульский рассвет, тишина казалась физически ощутимой. Она не давала покоя; она заставляла эхо собственного дыхания звучать как приговор. Чонгук не зажег свет. В лиловых сумерках помещения он сбросил шлем прямо на пол; тот глухо покатился по бетону, царапая дорогой визор, и замер где-то у верстака. Следом полетела пропитанная ночной сыростью куртка. Каждое движение давалось с трудом, словно гравитация в этой комнате внезапно стала в несколько раз сильнее, прижимая его к земле, не давая вздохнуть. — Ты опоздал на четыре часа, — голос Юнги донесся из глубины мастерской, низкий и сухой, как треск ломающейся ветки под ногами. Чонгук вздрогнул, но не обернулся. Он не заметил Мин Юнги, который сидел в своем излюбленном углу, перебирая детали трансмиссии при свете одной лишь настольной лампы. Рядом, на старом кожаном диване, подтянув колени к подбородку, замер Чимин. Его глаза, обычно светящиеся мягким теплом, сейчас были подернуты дымкой изнеможения и немого вопроса. — Я не смотрел на часы, — хрипло ответил Чонгук, проходя к окну и упираясь лбом в холодное стекло. — Зато на них смотрел Намджун, — подал голос Чимин. Его голос дрогнул от сдерживаемого напряжения. — Гук, Сокджин-хен прислал мне сообщение. Он сказал, что прокурор в бешенстве. Тэхен едва переставлял ноги, когда они заходили в подъезд. Ты хоть понимаешь, во что ты вляпался? Ты не просто нарушил правила комендантского часа, ты вскрыл вену на их семейном благополучии. Чонгук резко развернулся. Его лицо в рассветных тенях лофта казалось высеченным из камня — острым, бледным и пугающе решительным. — Я дал ему дышать, Чимин, — выкрикнул он, и звук его голоса заметался между стенами, — Вы когда-нибудь видели, как человек медленно гаснет в золотой клетке? Намджун держит его под стеклянным колпаком, охраняет как музейный экспонат, а Тэхен он живой. Был живым там, на трассе. Хотя его руки дрожали так, будто он сделан из самого тонкого фарфора. Юнги медленно отложил гаечный ключ. Металлический лязг о стальную поверхность верстака прозвучал как финальная точка в споре. Он поднялся, вытирая испачканные в масле ладони грязной ветошью, и подошел к Чонгуку. Юнги всегда был меньше него ростом, но сейчас его присутствие заполняло все пространство, подавляя любой протест. — Послушай меня, адреналиновый наркоман, — Юнги говорил тихо, но каждое слово било наотмашь, — Мы с Чимином подписались на этот сезон не для того, чтобы смотреть, как ты летишь под откос из-за избалованного мальчишки с грустными глазами. Намджун прокурор. У него в руках закон, связи и рычаги, о которых ты, со своим гаечным ключом, даже не подозреваешь. Если он решит, что ты угроза для стабильности его племянника, он сотрет тебя в порошок. Твою карьеру, твою лицензию, этот лофт. Все. — Он не имеет права решать за него, — огрызнулся Чонгук, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Имеет, пока Ким Тэхен выглядит так, будто упадет от порыва ветра, — отрезал Юнги, — Ты видел его лицо? Эта бледность не от аристократизма, Чонгук. Это истощение. Психическое или физическое мне плевать, но ты тащишь его на байк, когда он едва стоит на ногах. Ты эгоист. Ты кормишь свое желание быть спасителем, не осознавая, что просто ломаешь его остатки. Чимин подошел и мягко положил руку на плечо Чонгука. Его прикосновение было единственным теплым пятном в этом холодном утре. — Гуки, — прошептал он, — Мы боимся не Намджуна. Мы боимся за тебя. Ты никогда не умел проигрывать, ты всегда идешь на таран. Но в этой гонке, в ней нет финишного флага. Тэхен как призрак. Он ускользает. Ты привязываешься к тому, кто, кажется, сам не хочет, чтобы его находили. Что останется от тебя, когда прокурор окончательно закроет перед тобой двери? Чонгук медленно опустился на пол, прислонившись спиной к холодному бетону. В голове набатом стучали слова Тэхена. Никогда не прекращай гонку. Почему он это сказал? Почему в его взгляде было столько прощания, хотя они только встретились? — Я не знаю, что с ним, — тихо произнес Чонгук, глядя в пустоту перед собой, — Но когда он прижимался ко мне на поворотах, я чувствовал, как бешено колотилось его сердце. И это не был страх скорости. Это был ритм человека, который боится не успеть что-то важное. Юнги, он не просто грустный. Он исчезающий. Юнги тяжело вздохнул и бросил ветошь на стол. Напряжение в лофте сменилось густой, вязкой меланхолией. — У тебя через три дня квалификация, — уже спокойнее сказал старший, — Если ты не покажешь время, спонсоры разорвут контракт. Намджун только этого и ждет, лишить тебя статуса, сделать тебя никем, чтобы ты не мог даже подойти к их району. Выиграй эту чертову гонку. Стань тем, кого нельзя просто так выкинуть из жизни племянника прокурора. — Я выиграю, — отрезал Чонгук, поднимая глаза на друзей. В них больше не было смятения — только холодная, расчетливая ярость. — Я стану таким громким, что Намджуну придется закрыть уши. Чимин, узнай у Джина все, что сможешь. Почему Тэхен так слаб? Почему его возят в клинику по ночам? Я не верю в просто депрессию. Чимин и Юнги переглянулись. Они понимали, Чонгук уже вошел в крутое пике. И в этом лофте, среди запаха железа и приближающейся бури, они были единственными, кто мог попытаться удержать его от падения, даже если сам Чонгук этого больше не хотел. — Иди в душ и спать, — бросил Юнги, возвращаясь к работе, — В шесть утра жду тебя на треке. И не дай бог тебе опоздать хотя бы на секунду. Чонгук поднялся, чувствуя каждую мышцу в своем теле. Он пообещал найти Тэхена. И он знал, чтобы пробить стеклянный занавес, который воздвиг Намджун, ему придется стать самой быстрой и беспощадной версией себя. Чонгук не пошел в душ. Вместо этого он поднялся на второй ярус лофта, где за панорамным стеклом Сеул окончательно проснулся, заливая комнату нездоровым, желтоватым светом. Он сел на край кровати, не снимая обуви, и уставился на свои ладони. На куртке все еще остался едва уловимый шлейф парфюма Тэхена — что-то цветочное, смешанное с запахом стерильности и холода. Этот запах преследовал его, как предчувствие катастрофы.