Адреналин на губах

Рев трибун достигал своего апогея, но для Чонгука он превратился в белый шум. Визор шлема отсекал мир, оставляя лишь узкий коридор асфальта, вибрирующий от жара и ярости сотен лошадиных сил. В голове пульсировала одна единственная мысль. Быстрее. Еще на долю секунды быстрее. Каждый поворот он проходил на грани фола, закладывая байк так низко, что колено буквально высекало искры из трека. Он не просто ехал, он бежал. Бежал сквозь эту квалификацию к единственному человеку, который стал его якорем в этом безумном океане скоростей. — Сектор два фиолетовый. Ты идешь на рекорд круга, Гук, — голос Юнги в наушнике был непривычно сухим, почти механическим, — Держи темп. Не рискуй в последней шикане. Чонгук не ответил. Он чувствовал, как пот заливает глаза, как мышцы стонут от запредельного напряжения, но перед внутренним взором стоял Тэхен. Его бледная кожа, его тихий смех в бассейне, его обещание ждать. Чонгук выжал из мотора все, на что был способен металл, и пересек финишную черту с оглушительным результатом. Поул-позиция. Рекорд трассы. Триумф, который должен был принести облегчение, но вместо этого принес лишь нарастающее чувство тревоги. В это время в боксах Юнги, не отрывая взгляда от мониторов телеметрии, чувствовал, как в кармане его комбинезона вибрирует телефон Чонгука. Он знал, что делает. Он видел каждое сообщение. Помоги. Они увозят меня. Я люблю. Эти слова были подобны разрывным пулям, способным разнести в щепки не только карьеру Чонгука, но и всю их жизнь, которую они по крупицам собирали в Пусане. — Это для его блага, — прошептал Юнги, вытаскивая гаджет. Пальцы действовали быстро, профессионально. Удалить. Удалить. Очистить список пропущенных. Очистить историю уведомлений. Экран смартфона снова стал девственно чистым, холодным и безмолвным, как и та ложь, которую они теперь должны были нести вместе. Юнги убрал телефон обратно, когда Чонгук, тяжело дыша и срывая шлем с головы, вбежал в боксы. — Где он? — Чонгук проигнорировал поздравления механиков и вспышки камер, — Где мой телефон? Тэхен звонил? Юнги протянул ему аппарат с каменным лицом. — Тишина, Гук. Ни одного звонка. Наверное, спит. Ты же знаешь, ему нужен покой. Чонгук схватил телефон, судорожно листая пустые экраны. Сердце пропустило удар. Тишина была пугающей. Она не была похожа на Тэхена. Она пахла бедой. — Я еду к нему, — бросил Чонгук, направляясь к выходу, но путь ему преградила высокая фигура. Это был Сокджин. Он стоял у входа в боксы, до боли сжимая лямку своей кожаной сумки. Его лицо, обычно мягкое и приветливое, сейчас казалось застывшей маской из белого гипса. На нем не было медицинского халата — лишь темное пальто, поднятый воротник которого скрывал дрожащий подбородок. — Чонгук, — тихо позвал Джин. Чонгук замер. Холодная волна ужаса накрыла его с головой. — Где он, хен? Почему он не отвечает? Я сейчас еду к нему, мне плевать на Намджуна. — Его там нет, — перебил Джин, и его голос надломился, — Тэхен улетел. Час назад, частным рейсом из Кимпхо. Мир вокруг Чонгука начал медленно вращаться, теряя четкость. Рев трибун за стенами боксов показался ему криком раненого зверя. — О чем ты говоришь? Куда улетел? Джин сделал шаг ближе, его глаза лихорадочно блестели от невыплаканных слез. Он выполнял приказ Намджуна, понимая, что каждая его фраза это гвоздь в гроб живого человека. — Ему предложили экстренную программу обучения в Европе по линии искусств, ты же знаешь, как он мечтал об этом. Намджун настоял, чтобы он уехал немедленно, пока есть шанс. Тэхен просил передать тебе, — Джин замялся, с трудом подбирая слова, прописанные прокурором, — Он просил передать, чтобы ты не искал его. Ему нужно начать новую жизнь, Чонгук. Без тени прошлого. Без боли. Без тебя. — Ты лжешь, — прошептал Чонгук, пятясь назад, пока не уперся спиной в свой байк, еще горячий после заезда, — Он бы не уехал. Не так. Не после вчерашнего. — Он испугался, Чонгук, — жестко добавил Юнги, подходя со спины и кладя руку ему на плечо, — Больные люди часто пугаются сильных чувств. Они выбирают покой вместо шторма. Прими это. Ты выиграл гонку. Ты получил поул. Теперь живи своей жизнью. Чонгук смотрел на Джина, ища в его глазах хоть каплю правды, но видел лишь бесконечную печаль и стену, которую невозможно пробить. Он не знал, что в этот самый момент Тэхен лежит на узкой койке в закрытом хосписе "Кедр", глядя в серый потолок и пытаясь вспомнить, как звучит голос человека, который обещал быть его лекарством. Чонгук сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он не верил. Ни единому слову. Но в этот момент у него не было ничего, кроме пустой памяти телефона и запаха Тэхена, который медленно выветривался с его кожи. Чонгук стоял посреди боксов, окруженный триумфом, который внезапно стал для него пеплом. Вокруг суетились механики, вспышки фотокамер слепили глаза, но он видел только Джина — бледного, сокрушенного и пугающе официального. Слова о Европе, об искусстве, о новой жизни без боли звучали как заученный сценарий. Слишком гладко. Слишком правильно для того хаоса, который они с Тэхеном создали вдвоем всего несколько часов назад. — Учеба? — переспросил Чонгук, и его смех, надломленный и горький, заставил Джина вздрогнуть, — Какая учеба? Он задыхался в моих руках сегодня ночью, а теперь он якобы сидит в самолете и мечтает о красках и холстах? — Намджун обеспечил лучший борт, — быстро добавил Джин, отводя взгляд. — Он не мог так уйти. Не оставив ни слова, — Чонгук сделал шаг вперед, сокращая расстояние до Джина. Чонгук снова взглянул на экран телефона. Чисто. Пусто. Ни одного « прощай, ни одного прости. Эта тишина кричала громче любого признания. Внутри заворочалось холодное подозрение, острое, как обломок гоночного пластика. Тэхен не из тех, кто уходит молча. Тэхен это шепот на скорости двести километров в час, это судорожно сжатые пальцы, это вера, граничащая с безумием. — Ты врешь мне, — тихо произнес Чонгук, глядя прямо в глаза Сокджину, — Ты врач, но ты паршивый актер. Где он на самом деле? — Чонгук, хватит, — Юнги дернул его за плечо, пытаясь развернуть к мониторам, — Посмотри на табло. Ты первый. Ты сделал то, ради чего мы здесь. У Ким Тэхена своя жизнь, у тебя своя. Он сделал выбор. Дай ему уйти красиво, а не превращай это в дешевую драму. — Оставь меня, Юнги, — Чонгук стряхнул его руку с такой силой, что тот пошатнулся, — Ты тоже слишком спокоен. Слишком быстро ты принял то, что мой якорь просто испарился. Чонгук чувствовал, как стены боксов начинают давить на него. Воздух, пропитанный гарью и дорогим парфюмом спонсоров, стал невыносим. Он сорвал с себя верхнюю часть комбинезона, оставаясь в одной тонкой майке, пропитанной потом. — Я не верю в Швейцарию. И я не верю в не ищи меня. Он развернулся и бросился к выходу, игнорируя крики Юнги и призывы менеджеров вернуться для интервью. Он бежал к своему фургону, на ходу натягивая обычную куртку. Ему нужно было в аэропорт. Ему нужно было проверить списки частных рейсов, подкупить кого-то, взломать систему — сделать все то, чему его научила улица, прежде чем он стал идолом трека. В это время Чимин, стоявший в тени заправочных баков, прижимал ладонь к губам. Он видел все, и как Юнги удалял сообщения, и как Джин дрожал, произнося свою ложь. Его разрывало на части. Совесть, которую Юнги так старательно пытался усыпить ради « общего блага, выла от боли. — Юнги-хен, — прошептал Чимин, глядя, как фургон Чонгука с ревом срывается с парковки, уносясь прочь от стадиона, — Мы ведь его не спасаем. Мы его убиваем.