Адреналин на губах

Намджун стоял за бронированным стеклом мониторной, скрестив руки на груди. Его взгляд, обычно острый и холодный, сейчас был прикован к экрану, на котором в режиме реального времени транслировалось все, что происходило в стерильном блоке. Там, в окружении датчиков и капельниц, происходило нечто, что не поддавалось медицинским протоколам. Чонгук все еще держал руку Тэхена. Он что-то горячо шептал, подавшись вперед, и его маска смешно дергалась в такт словам. Но Намджун смотрел не на гонщика. Он смотрел на племянника. Бледные, почти бескровные губы Тэхена дрогнули, а затем медленно, мучительно искривились в слабой, но совершенно отчетливой улыбке. Это не была вежливая улыбка для врачей или вымученная гримаса для дяди. Это был свет. Истинный, пробивающийся сквозь толщу болезни свет. — Он наконец улыбается, — негромко произнес Джин, подходя к Намджуну со спины. Он не смотрел на приборы, фиксирующие пульс, он смотрел на то, как в глазах Тэхена, еще утром казавшихся подернутыми пеплом, вспыхнуло то самое лихорадочное, живое пламя. Намджун молчал. Его кадык дернулся. Он видел, как Тэхен жадно впитывает каждое слово Чонгука, как его пальцы, еще минуту назад безвольные, теперь пытаются сжать ладонь парня в ответ. Это была воля. Чистая, первобытная воля к жизни, которую не смог вызвать ни один из лучших профессоров Сеула. — Возможно, Джини, — голос Намджуна был едва слышным, лишенным привычной уверенности, — Возможно, я действительно ошибался, пытаясь превратить его мир в вакуум. Джин положил руку на плечо Намджуна, чувствуя, как под его пальцами расслабляется каменное напряжение прокурора. — Позволь ему жить, а не существовать, Джун-а, — прошептал Джин, кивая на экран, — Посмотри на него. Он больше не ждет финиша. Он борется за следующий круг. Ты же видишь, он наконец-то хочет жить. Не потому что так надо, а потому что ему есть ради кого делать этот чертов вдох. Намджун закрыл глаза на мгновение, пытаясь справиться с комом в горле. Вся его власть, все его связи и деньги были ничем по сравнению с тем, как один татуированный мальчишка в нелепом защитном халате заставил умирающего ребенка снова захотеть увидеть завтрашний день. — Пусть остается, — выдохнул Намджун, не открывая глаз, — Пусть сидит там столько, сколько Тэхену будет нужно. Увеличь время посещений. И Джин. — Да? — Найди тех немецких врачей, о которых говорил этот гонщик. Если Тэхен решил бороться, я обеспечу ему самое лучшее оружие. Тишина в мониторной была нарушена лишь мерным гулом серверов, но внутри Намджуна в этот момент рушились целые города его собственных убеждений. Он все еще не доверял Чонгуку — слишком много риска, слишком много хаоса, но он не мог игнорировать цифры на мониторах, которые начали ползти вверх. Сатурация, пульс, давление, физиология Тэхена откликалась на присутствие этого парня так, словно тот сам был лекарством. — Я сейчас же свяжусь с Гейдельбергом, — тихо ответил Джин, и в его голосе впервые за долгое время зазвучала настоящая, деятельная надежда, — Если мы начнем подготовку сегодня, через неделю Тэхен будет готов к транспортировке спецбортом. Джин вышел, оставив Намджуна одного в полумраке комнаты. Прокурор еще долго стоял, не сводя глаз с экрана. Он видел, как Чонгук осторожно, боясь повредить хрупкую кожу, прижимается лбом к руке Тэхена в перчатке. Это была молитва без слов. В стерильном блоке время текло иначе. Чонгук не знал, что за ним наблюдают. Он видел только глаза Тэхена — те самые, в которых снова появилось то дерзкое, почти детское любопытство. — Знаешь, — прошептал Чонгук, стараясь говорить бодро, — Юнги злится. Говорит, что я пропущу финал сезона, если буду торчать здесь. Но он уже начал обзванивать старые связи в Европе. Он ворчит, но на самом деле он уже пакует чемоданы для нас всех. Мы не оставим тебя здесь одного с этими датчиками, Тэ. Мы превратим твою больничную палату в Германию в настоящий гоночный бокс. Тэхен слабо сжал его пальцы. Его губы снова шевельнулись. — Чонгук-а. — Да, родной? — Ты правда не побоишься поехать со мной? — в голосе Тэхена промелькнул страх, тот самый, глубоко запрятанный страх обузы, — Там будет больно. Там будет химия. Я могу потерять волосы, могу стать еще слабее. Чонгук резко выдохнул, и его взгляд стал твердым, как закаленная сталь. — Посмотри на меня. Я падал с байка на скорости двести пятьдесят. У меня в теле больше железа, чем в твоем штативе для капельницы. Ты думаешь, меня напугает какая-то химия? Мы пройдем этот круг вместе. И плевать, сколько пит-стопов нам понадобится. Я буду рядом, даже если ты решишь просто молчать весь день. Тэхен смотрел на него, и в его сознании впервые за долгое время образ белого коридора, ведущего в никуда, сменился образом бесконечного шоссе, где впереди, за горизонтом, все еще светит солнце. — Тогда, — Тэхен сделал глубокий, свистящий вдох, — Тогда я не имею права сдаваться. В этот момент дверь блока тихо открылась. Вошел Джин, но на этот раз на его лице не было маски профессиональной скорби. Он подошел к кровати и мягко коснулся плеча Чонгука. — Время вышло, — произнес он, но тут же добавил, видя, как помрачнел Чонгук, — Но Намджун распорядился пересмотреть график. Завтра ты можешь прийти в восемь утра. И остаться до самого вечера. Чонгук вскинул голову, не веря своим ушам. — Он правда. — Он правда хочет, чтобы Тэхен боролся, — Джин улыбнулся одними глазами, — И, кажется, он понял, что без тебя эта борьба не имеет смысла. Иди, отдохни. Тебе понадобятся силы, Чонгук. Скоро начнется самая сложная гонка в твоей жизни. Чонгук поднялся, в последний раз заглядывая в глаза Тэхену. — До завтра? — спросил он, прикладывая ладонь к стеклу защитного экрана. — До завтра, — одними губами ответил Тэхен. Когда Чонгук вышел из квартиры, дождь уже закончился. Пахло озоном и мокрым асфальтом. Он сел на свой байк, но не завел мотор сразу. Он просто сидел, глядя на светящееся окно, и чувствовал, как опустошение внутри него медленно заполняется чем-то новым. Это была не просто любовь. Это была готовность воевать со смертью. И в этой войне он не собирался проигрывать.