Адреналин на губах

Стены коридора реанимационного отделения были выкрашены в холодный, бездушный серо-голубой цвет. Этот цвет въедался в сетчатку, вымывая из памяти яркие краски гоночного трека. Здесь не было рева моторов и запаха бензина, только стерильная, давящая тишина, изредка прерываемая приглушенным писком аппаратов за тяжелыми двойными дверями операционного блока. Юнги сидел на жестком пластиковом стуле, сцепив пальцы в замок так крепко, что костяшки побелели. Его руки, разбитые о лицо Хосока, распухли и потемнели от запекшейся крови, но он не чувствовал боли. Все его существо было сосредоточено на красной лампе идет операция, которая горела над входом в блок уже пятый час. Рядом, буквально свернувшись в клубок на сиденье, дрожал Чимин. Он прижимал к груди телефон Чонгука — аппарат был разбит, экран пошел мелкой паутиной трещин, но он все еще работал, периодически вспыхивая уведомлениями, которые никто не решался прочитать. — Юнги-хен,— голос Чимина был едва слышным хрипом, — Почему Намджун не берет трубку? Я звоню уже сотый раз. Сокджин тоже вне зоны доступа. Весь мир гудит об аварии, а они словно провалились под землю. Юнги не ответил. Он в очередной раз набрал международный номер Намджуна. Абонент временно недоступен. Ровный женский голос на немецком и английском звучал как приговор. — Самолет должен был приземлиться три часа назад, — сухо произнес Юнги, хотя его голос заметно дрожал, — Но подтверждения посадки нет. В аэропорту Гейдельберга тишина. Намджун молчит. Джин молчит. Чимин поднял на него глаза, полные первобытного ужаса. — Хен. А если Хосок не соврал? Если этот ублюдок действительно что-то узнал раньше нас? Если Тэхен, если его больше нет, и Намджуну просто не до звонков? Юнги замер. Эта мысль, черная и холодная, парализовала его. Если Тэхен умер в небе, то Чонгук сейчас там, за дверью операционной, делает именно то, что обещал. Он уходит вслед за ним. Он не борется, потому что уверен, на финише его никто не ждет. В этот момент двери операционной разошлись, и на пороге появился хирург. Его зеленый халат был забрызган кровью, а лицо казалось серым от изнеможения. Юнги и Чимин вскочили одновременно. — Как он? — Юнги сделал шаг навстречу, заглядывая врачу в глаза. Хирург медленно снял маску и тяжело вздохнул. — Состояние крайне тяжелое. Мы стабилизировали жизненно важные функции, но травмы головы, обширный отек мозга. Мы ввели его в искусственную кому. Сейчас он на полной поддержке жизнеобеспечения. — Прогнозы? — выдохнул Чимин. — Никаких, — отрезал врач, — Следующие сутки решающие. Но, честно говоря, его организм словно не сопротивляется. Мы даем препараты, а отклика почти нет. Такое чувство, что он сам решил не возвращаться. Врач ушел, оставив их в оглушительной пустоте. Чимин сполз по стене на пол, закрыв лицо руками. — Он не сопротивляется, потому что верит в смерть Тэхена, — прошептал Юнги, глядя на свой разбитый телефон, — Он сдался еще там, в полете над асфальтом. Он закрыл глаза, думая, что Тэхена больше нет. И мы даже не можем сказать ему обратное, потому что сами, черт возьми, не знаем истины. Юнги снова набрал номер Намджуна. Тот же механический голос. Та же неизвестность. — Мы заперты в аду, Чимин, — Юнги ударил кулаком в стену, — В одном конце мира Чонгук умирает от горя, а в другом, возможно, уже никого не осталось. Они остались сидеть в коридоре, два человека, раздавленные неизвестностью. За дверью реанимации аппарат ивл мерно вкачивал воздух в легкие Чонгука, который все еще летел в ту бетонную стену в своем бесконечном кошмаре, не зная, есть ли смысл открывать глаза в мире, где, возможно, больше нет его солнца. Юнги больше не мог сидеть. Пластиковый стул казался раскаленным, а тишина коридора удушающей. Каждый вдох Чонгука там, за дверью, стоил Юнги куска собственной души. Когда мимо пронеслась медсестра с какими-то ампулами, он просто перехватил закрывающуюся дверь ногой. — Эй. Вам нельзя сюда, — крикнула она, но Юнги уже проскочил внутрь, игнорируя крики и дезинфекционные барьеры. Чимин вскочил, пытаясь остановить его, но замер в дверях, не в силах переступить порог этого стерильного ада. Юнги ворвался в бокс. Запах озона, мерное шипение аппарата ивл и ритмичный, пугающе ровный писк монитора. На кровати, среди переплетения трубок и проводов, лежал тот, кого он привык видеть воплощением силы и скорости. Голова Чонгука была замотана бинтами, сквозь которые проступали бурые пятна, лицо бледное, почти прозрачное, с глубокими тенями под закрытыми веками. — Чонгук, — Юнги рванулся к кровати, хватая его за плечо. Медбрат попытался оттащить его, но Юнги оттолкнул его с такой яростью, что тот отступил. — Чонгук, слушай меня, придурок. Открой глаза. Он наклонился к самому уху гонщика, почти касаясь его щеки. Его голос сорвался на хриплый, отчаянный шепот, пропитанный гневом и слезами. — Не смей, слышишь? Не смей уходить. Ты всегда был самым упрямым из нас. Ты входил в повороты, когда все тормозили. Ты выживал там, где другие разбивались. Ты не можешь сдаться сейчас из-за слов этого ничтожества Хосока. Монитор пульса предательски замедлился. Линия на экране стала более пологой. Юнги затряс его сильнее, игнорируя писк тревоги, на который уже бежали врачи из соседнего блока. — Тот ублюдок солгал. Слышишь? Он соврал тебе, — Юнги кричал прямо в бесчувственное лицо, надеясь пробиться сквозь туман комы, — Мы не знаем, что с Тэхеном, понимаешь? Мы не знаем. Намджун не берет трубку, но это не значит, что его нет. Это значит, что он борется. А ты предаешь его здесь.Ты бросаешь его одного, уходя в эту чертову тьму. Юнги вцепился в холодную ладонь Чонгука, сжимая ее так, что суставы побелели. — Если он жив и придет в себя, а тебя нет. Ты понимаешь, что ты с ним сделаешь? Ты убьешь его второй раз. Вставай, Чон Чонгук. Сражайся за него. Выгрызи этот вдох у смерти, как ты выгрызал секунды на треке. Если ты сейчас сдашься я тебя из-под земли достану и убью лично. Врачи ворвались в палату, хватая Юнги за руки, пытаясь оттащить его от кровати. — Выведите его. Немедленно, — кричал реаниматолог. Юнги упирался, его ноги скользили по кафелю, но он продолжал кричать, оборачиваясь назад, пока его волокли к выходу. — Он ждет тебя, Чонгук. Где бы он ни был, в небе, в Германии или в аду, он ждет, что ты доедешь до финиша. Не смей оставлять его одного. Тэхен жив, пока ты в это веришь. Слышишь? ОН жив. Двери бокса захлопнулись. Юнги рухнул на колени прямо в коридоре, тяжело дыша. Его грудь вздымалась, а из глаз наконец брызнули слезы, которые он сдерживал весь день. Чимин опустился рядом, обнимая его за плечи и содрогаясь от рыданий. А за стеклом, в полной тишине реанимации, на мониторе Чонгука кривая пульса внезапно дернулась вверх. Короткий, неритмичный всплеск — сердце, которое уже начало затихать, вдруг сделало один мощный, болезненный толчок. Словно где-то в глубине беспросветной тьмы, в которую погрузился гонщик, эхо яростного голоса Юнги заставило его на мгновение вспомнить, ради кого он затеял эту гонку.