Адреналин на губах

Чонгук перестал говорить о Тэхене. Это случилось не вдруг — решение созревало в нем несколько дней, пока он смотрел в потолок, пока слушал, как Чимин и Юнги перешептываются в коридоре, пока видел их жалостливые взгляды. Они думали, что он болен. Что его мозг сломан. Что он не понимает реальности. Но Чонгук понимал. Просто его реальность отличалась от их. Он решил, что спорить бесполезно. Они не видели улыбку Хосока. Они не слышали его голос, когда тот произносил слова о смерти Тэхена. Они не были на той трассе, когда мотоцикл перестал слушаться, а мир перевернулся вместе с ним. Они не знали правды. А он знал. И эта правда была проста: Тэхен мертв. Все, кто говорит иначе, либо обманываются, либо обманывают его. Чонгук не злился на них. Он даже благодарен был за попытку уберечь его от боли. Но ложь, даже самая добрая, остается ложью. Поэтому он замолчал. — Как самочувствие? — спросил Юнги, входя в палату с бумажным стаканчиком кофе. — Нормально, — ответил Чонгук. — Голова не болит? — Нет. — Может, включить что-нибудь? Фильм, музыку? — Не надо. Коротко. Вежливо. Пусто. Юнги поставил кофе на тумбочку и сел на стул, наблюдая за другом. Чонгук сидел — все так же, с подушками под спиной, и смотрел в окно. За стеклом сеялся мелкий осенний дождь, серый и бесконечный, как эти дни. — Ты сегодня не ел, — сказал Юнги. — Не хотелось. — Чимин принес суп из дома. — Скажи ему спасибо. — Ты можешь съесть его сам, когда он придет. Чонгук не ответил. Юнги вздохнул. Он знал, что происходит. Чонгук не спорил, не доказывал, не требовал включить или выключить планшет. Он просто ушел внутрь себя, оставив снаружи только оболочку послушного пациента, который кивает, когда нужно, и молчит, когда не нужно. Это было страшнее, чем крики. Чем его уверенность в том, что Тэхен мертв. Потому что в молчании созревало что-то новое. Что-то, что Юнги не мог прочитать. — Чонгук, — позвал он. — М? — Ты думаешь о чем-то? Чонгук медленно повернул голову. Посмотрел на механика — долгим, тяжелым взглядом. Юнги собрал его первый байк, перебрал двигатель после второго сезона, знал каждую деталь его мотоцикла лучше, чем свои пальцы. И сейчас он видел, что Чонгук смотрит на него не как на друга, а как на единственного человека, который может понять. — Я думаю о том, как выберусь отсюда, — сказал Чонгук, — И что сделаю, когда увижу Хосока. Юнги замер. — Ты не должен. — Я знаю, что не должен, — перебил Чонгук. Голос его был спокойным, ровным, без тени истерики. — Я знаю, что месть не выход. Что это меня не вернет. Что Тэхену это не поможет, — он сделал паузу, — Но он сказал мне, что Тэхен умер, Юнги. Он улыбался, когда это говорил. Он знал, что я выйду на трассу с этим в голове. Он хотел, чтобы я разбился. И я почти разбился. Но я выжил. Значит, у меня есть цель. Юнги молчал. Он не знал, что сказать. Потому что в словах Чонгука была своя, жестокая логика. — Ты не можешь вернуться в спорт, пока не восстановишься, — сказал он наконец. — Я восстановлюсь, — ответил Чонгук, — Я буду делать все, что скажут врачи. Я буду есть, спать, заниматься. Я выйду отсюда и сяду за руль. И тогда я найду его. Он отвернулся к окну. Разговор был закончен. Юнги вышел в коридор. Чимин сидел на скамейке, сжимая в руках термос с супом, который так и остался не переданным. — Он сказал, что будет делать все, чтобы выйти, — тихо сказал Юнги, — Не чтобы жить. Чтобы отомстить. Чимин опустил голову. — Может, это то, что ему нужно сейчас? — спросил он, — Цель. Неважно какая. Главное, чтобы он не лежал и не умирал заживо. Юнги посмотрел на него. — Ты прав. Но если он добьется своей цели, найдет Хосока, накажет его, что останется? Пустота. И тогда он окончательно сломается. — Тогда наша задача, чтобы к тому моменту Тэхен был рядом. Живой. Настоящий, — Чимин поднял глаза, — Ты говорил с Намджуном? Что там? — Десять дней ускоренного курса, потом перелет. Если выдержит. — А если нет? Юнги не ответил. Потому что ответа не было. На следующий день в палату Чонгука вошел новый врач — невролог, пожилой мужчина с усталыми глазами и папкой в руках. За ним стояли Юнги и Чимин, вызванные заранее. — Чонгук, — сказал врач, садясь на стул напротив кровати, — Мне нужно поговорить с вами о результатах обследования. Чонгук смотрел на него без интереса. — Говорите. Врач открыл папку. Достал снимки — мрт позвоночника, крупные, детальные. Поднес к свету. — Вы помните, как произошла авария? — Меня выбросило из мотоцикла, — сказал Чонгук, — Я ударился спиной об отбойник. — Да, — врач кивнул, — Удар пришелся на поясничный отдел. Перелом позвонка L2 со смещением. Операция была проведена успешно, осколки удалены, компрессия спинного мозга устранена. — И? — Чонгук нахмурился, — Я же сижу. Я двигаю руками. — Да, — повторил врач, — Верхняя часть тела не пострадала. Руки работают нормально. Но ваши ноги. Чонгук посмотрел на свои ноги, прикрытые одеялом. Они лежали неподвижно, как всегда лежали последние дни. Он не пытался ими двигать — думал, что просто слабость, что восстановление займет время. — Что с ними? — спросил он. Голос его стал тише. — Мы провели тесты, — сказал врач, — Рефлексы отсутствуют. Чувствительность ниже пояса снижена почти до нуля. Вы чувствуете, когда я касаюсь вашей стопы? Он дотронулся до ноги Чонгука через одеяло. Чонгук смотрел на его руку. Потом перевел взгляд на свои пальцы на ногах — они не дрогнули. — Нет, — сказал он, — Ничего. — А здесь? — врач коснулся голени. — Нет. — А здесь? — бедро. Чонгук закрыл глаза. — Ничего, — прошептал он. В палате стало тихо. Юнги прижал кулак ко рту. Чимин отвернулся к стене, потому что не мог смотреть. — Что это значит? — спросил Чонгук, не открывая глаз, — Что я не смогу ходить? — Мы не можем сказать наверняка, — осторожно ответил врач, — Повреждение спинного мозга это сложная история. Иногда функции возвращаются. Иногда нет. В вашем случае есть отек, который давит на нервные окончания. Когда отек спадет, возможно, появится чувствительность. Но. — Но возможно, и нет, — закончил Чонгук. Врач молчал. Чонгук открыл глаза. Посмотрел в потолок. Потом на свои руки. Руки работали. Они могли держать шлем, сжимать ручку газа, переключать скорости. Но ноги были чужими. Мертвыми. Двумя кусками плоти, которые больше не слушались. — А мотоспорт? — спросил он, — Я смогу вернуться? Врач опустил глаза. — Чонгук, вам нужно сосредоточиться на восстановлении. Сначала ходьба, если она вернется. Потом. — Если она вернется, — перебил Чонгук, — Вы сказали если. — Да. Если. Чонгук медленно выдохнул. Его лицо ничего не выражало — ни боли, ни страха, ни отчаяния. Только пустота. Та же пустота, которая поселилась в нем в тот момент, когда Хосок сказал. Твой парень умер. — Спасибо, — сказал Чонгук, — Вы можете идти. Врач хотел что-то добавить — про реабилитацию, про упражнения, про то, что чудеса бывают. Но посмотрел в глаза Чонгука и передумал. Собрал снимки, кивнул и вышел. Юнги шагнул к кровати. — Чонгук. — Не надо, — перебил Чонгук. Голос его был ровным, почти спокойным. — Не надо говорить, что все будет хорошо. Не надо говорить, что Тэхен жив. Не надо говорить, что я встану и пойду. Просто оставьте меня. Чимин не выдержал. Он вышел в коридор и прислонился к стене, закрыв лицо руками. Юнги остался. Он сел на край кровати, как сидел тысячу раз — сначала в гараже на корточках рядом с разобранным двигателем, теперь здесь, в больничной тишине, и положил руку на плечо Чонгука. — Я никуда не уйду, — сказал он, — Можешь молчать. Можешь не смотреть на меня. Но я останусь. Чонгук не ответил. Он смотрел на свои ноги — неподвижные, бесполезные, чужие, и в голове его крутилась одна и та же мысль. Он не сможет вернуться в спорт. Не сможет сесть на мотоцикл. Не сможет найти Хосока. Не сможет наказать его. Его цель, единственное, что держало его на плаву последние дни, рассыпалась в прах за пять минут разговора с врачом. Осталась только одна цель. Та, которую он не выбирал. Та, которую отрицал. Остался Тэхен. Мертвый. Похороненный. Тот, кого он видел во сне каждую ночь — живым, улыбающимся, тянущим к нему руки. Тот, кого он не мог вернуть, даже если бы захотел. Потому что мертвые не возвращаются. Чонгук закрыл глаза. И впервые за эти дни позволил себе заплакать. Молча. Без звука. Только слезы текли по щекам и падали на подушку, а Юнги сидел рядом, не говорил ничего, просто держал его за плечо. За дверью Чимин сполз по стене на пол и смотрел в одну точку. А в Гейдельберге, в это же самое время, Тэхену вкалывали первую дозу усиленной химиотерапии, и он сжимал зубы, чтобы не закричать, потому что боль была такой, что мир меркнул перед глазами. Они оба умирали. Каждый по-своему. Но один из них не знал, что другой еще дышит.