Адреналин на губах

Тэхен больше не помнил, каково это не чувствовать боли. Она стала его постоянной спутницей, въелась в каждую клетку тела, поселилась в костях, в суставах, в самом дыхании. Он просыпался с ней, засыпал с ней, даже во сне она не отпускала — снились кошмары, где его жгли заживо, а он не мог крикнуть, потому что голос тоже болел. Палата превратилась в клетку. Шторы были задернуты — свет резал глаза, даже тот, тусклый, немецкий, что пробивался сквозь серое небо. На тумбочке стоял нетронутый завтрак, который Сокджин принес два часа назад. Тэхен смотрел на тарелку и не понимал, как можно положить еду в рот, пережевать, проглотить, когда каждый глоток воды вызывал рвотный рефлекс. — Тебе нужно поесть, — сказал Сокджин, сидя на стуле у кровати. Он не спал третьи сутки. Не потому, что не мог — потому что боялся закрыть глаза. Каждый раз, когда он отключался на минуту, Тэхен успевал или сбросить капельницу, или попытаться встать, или начинал бредить — звать Чонгука, плакать, смеяться, говорить что-то бессвязное на корейском, которого местные медсестры не понимали. — Не могу, — прошептал Тэхен. Губы его потрескались, в уголках запеклась кровь. — Меня вырвет. — Тогда просто глоток воды. Сокджин поднес стакан с трубочкой. Тэхен сделал маленький глоток. Потом его лицо перекосилось, и он замер, закрыв глаза, пережидая очередную волну тошноты. — Считай, — сказал Сокджин, — До десяти. — Раз, — выдохнул Тэхен, — Два, три. На четыре он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. На пять задержал дыхание. На шесть медленно выдохнул. — Молодец, — сказал Сокджин, хотя оба знали, что это не подвиг. Это выживание. Ежесекундное, унизительное, выматывающее выживание. В дверь постучали. Вошла медсестра — пожилая женщина с добрым лицом, которая работала в этом отделении двадцать лет и видела всякое. Но даже она, взглянув на Тэхена, на секунду замерла. — Пора, — сказала она, подходя к капельнице. Тэхен посмотрел на флакон с прозрачной жидкостью, который она принесла. Новый. Очередной. Он потерял счет дням, потерял счет уколам, потерял счет тому, сколько раз его тошнило, сколько раз он терял сознание, сколько раз Сокджин держал его за руку, пока мир плыл перед глазами. — Еще один, — сказал Тэхен. Не вопрос. Констатация. — Последний на сегодня, — ответила медсестра, подключая флакон к системе, — Потом перерыв до утра. Тэхен кивнул. Он уже знал, что будет дальше. Через пятнадцать минут начнется. Сначала жар — такой, что зубы начнут стучать, а одеяло покажется ледяным, хотя температура поднимется под сорок. Потом озноб — тело будет трясти так, что кровать заскрипит. Потом тошнота, рвота, головная боль, которая раскалывает череп изнутри. Потом, если повезет, короткий сон без сновидений. Если не повезет бред и крики. — Джин-хен, — позвал Тэхен, когда медсестра вышла. — Я здесь. — Спой что-нибудь. Сокджин замер. Тэхен не просил об этом никогда. Даже в самые тяжелые дни, когда боль была невыносимой, он молчал или звал Чонгука. Но сейчас, перед очередной капельницей, он попросил петь. — Я не умею, — тихо сказал Сокджин. — Все равно. Сокджин помолчал. Потом начал напевать — тихо, фальшиво, сбиваясь на каждом втором такте. Детскую колыбельную, которую пела ему мать, когда он болел в детстве. Тэхен закрыл глаза. Его лицо, искаженное болью и усталостью, на секунду стало спокойнее. Через десять минут капельница начала работать. Сначала Тэхен почувствовал холод. Он шел из вены, растекался по руке, поднимался к плечу, к груди. Тэхен задрожал — мелко, часто, как в лихорадке. — Укрой меня, — попросил он. Сокджин накинул второе одеяло, третье. Тэхен все равно трясся. Зубы стучали так громко, что было слышно в коридоре. — Держи, — Сокджин сунул ему в руку грелку. Тэхен сжал ее пальцами, но холод был внутри, в костях, в крови. Никакая грелка не могла его согреть. Потом пришла тошнота. Тэхен успел повернуться на бок, и Сокджин подставил таз. Рвотные массы были желчными, с примесью крови — слизистая желудка сдавалась под натиском химии. Сокджин держал его за плечи, пока Тэхена выворачивало наизнанку, и думал о том, что это пятый день. Всего пятый. А впереди еще пять. А потом перелет. А потом возвращение. А потом новое лечение. — Не могу, — прошептал Тэхен, когда его перестало тошнить. Он откинулся на подушку, бледный, мокрый от пота, с темными кругами под глазами. — Я больше не могу, хен. — Можешь, — сказал Сокджин, хотя сам уже не был уверен, — Ты обещал Чонгуку. Тэхен закрыл глаза. Слезы смешались с потом и текли по вискам в волосы. — Он даже не знает, что я жив, — прошептал Тэхен, — Он думает, что меня нет. А я тут умираю по-настоящему. Каждый день. Каждую минуту. Зачем? Зачем все это, если он не увидит? — Увидит, — Сокджин сжал его руку, — Через пять дней ты сядешь в самолет. Через пять дней ты будешь в Сеуле. Ты войдешь в его палату, и он увидит тебя. Живого. Настоящего. И тогда он поверит. — А если не поверит? — глаза Тэхена открылись. В них была такая тоска, что Сокджин не выдержал и отвел взгляд. — Если я приду, а он скажет, что я галлюцинация? Если он отвернется к стене и попросит меня уйти? — Тогда ты останешься, — ответил Сокджин, — Будешь сидеть рядом, пока он не поймет. День, два, неделю. Ты не галлюцинация, Тэхен. Ты самый упрямый человек, которого я знаю. И если кто и сможет пробить его стену это ты. Тэхен не ответил. Боль снова накрыла его — теперь в груди, острая, колющая, как будто кто-то вогнал нож между ребер. Он застонал, сжался в комок, подтянул колени к животу. Сокджин вызвал медсестру, но та только развела руками это нормально, это пройдет, нужно потерпеть. Терпеть. Тэхен ненавидел это слово. Терпел, когда ему сказали диагноз. Терпел, когда не мог встать с кровати, чтобы дойти до туалета. Терпел, когда Чонгук звонил, а он не мог ответить, потому что голос пропадал. Терпел, когда летел в Германию и задыхался в самолете. Терпел, когда Намджун плакал в коридоре, думая, что он не слышит. А теперь он терпел это. Ускоренный курс, который должен был сжать три недели ада в десять дней. И ради чего? Ради человека, который считает его мертвым. Тэхен засмеялся. Тихо, беззвучно, одними губами. Сквозь боль, сквозь слезы, сквозь тошноту. — Ты чего? — испуганно спросил Джин. — Представь, — прошептал Тэхен, — Если бы кто-то сказал мне год назад, что я буду проходить химию, чтобы доказать любовь всей своей жизни, что я не призрак. Я бы не поверил. Сокджин не знал, смеяться или плакать. Он сделал и то, и другое — одновременно, уткнувшись лицом в ладони, пока Тэхен смотрел в потолок и считал минуты до того момента, когда боль отступит. Она не отступала. На шестой день Тэхен перестал вставать даже в туалет. Сокджин и медсестры переворачивали его, подкладывали судно, обтирали влажными полотенцами. Температура не спадала, сбивали ее уколами, но через час она ползла вверх снова. — Лейкоциты упали почти до нуля, — сказал лечащий врач, глядя в анализы, — Иммунитет отсутствует. Любая инфекция может стать фатальной. — Что это значит? — спросил Сокджин. — Это значит, что следующие четыре дня мы проводим в стерильном боксе. Никаких посетителей. Вы в маске, перчатках, халате. Каждый вход обработка. Если поднимется температура выше 39,5 вызываем реанимацию. Сокджин кивнул. Он уже привык к плохим новостям. В палату Тэхена занесли дополнительный бактерицидный облучатель. Сокджин надел маску и перчатки. Тэхен смотрел на него из-под полуприкрытых век — мутный, чужой взгляд, в котором почти не осталось Тэхена. Только боль. Только усталость. Только имя Чонгука, которое он повторял в бреду каждую ночь. — Гук, — шептал Тэхен, когда сознание плыло, — Гук, я иду. Я почти пришел. Не уходи. Не закрывай глаза. Я здесь. Сокджин сидел рядом, держал его за руку и молился всем богам, в которых не верил, чтобы Тэхен не умер до того, как успеет доказать Чонгуку, что он живой. А в Сеуле, в это же время, Чонгук сидел в инвалидном кресле — впервые после аварии, и смотрел на свои бесполезные ноги. — Я никогда не смогу наказать его, — сказал он Юнги, который стоял за спиной и держал спинку кресла, — Я даже встать не могу. — Ты встанешь, — ответил Юнги. — Не ври. — Я никогда тебе не врал, Чонгук. — Юнги обошел кресло, сел на корточки перед ним, как делал в гараже, когда показывал, где сломана деталь, — Я не знаю, встанешь ты или нет. Но я знаю, что если кто и сможет то это ты. Ты самый упрямый гонщик из всех, кого я собирал. И если ты решил найти Хосока, ты найдешь способ. Даже если придется переделать мотоцикл под ручное управление. Чонгук поднял на него глаза. В них впервые за много дней мелькнуло что-то, похожее на жизнь. — Ты сможешь такое сделать? — Я твой механик, — сказал Юнги, — Я сделаю все, что ты попросишь. Но сначала восстановление. Сначала реабилитация. Ты понял? Чонгук кивнул. Медленно, но кивнул. Он не знал, что за тысячи километров от него, в стерильном боксе немецкой больницы, человек, которого он похоронил, умирал и воскресал ради одного, чтобы войти в эту палату и сказать. Я здесь. Я живой. Я люблю тебя. Они оба боролись. Каждый со своим адом. Но ад Тэхена был страшнее. Потому что он знал, что Чонгук жив, и все равно умирал. А Чонгук был уверен, что Тэхена нет, и все равно цеплялся за жизнь, сам не зная зачем. Может быть, где-то глубоко, под слоями лжи и боли, в той части сознания, которую не затронула авария, он все еще ждал. Ждал того, кто обещал вернуться.