Пока звезды не погаснут

            Лето 1986 года плавилось от жары, превращая особняк Паркеров в душный склеп, где время замирало между завтраком и ужином. Подготовка ко второму классу заняла у меня ровно три дня — учебники штата Орегон для семилеток не предлагали ничего, кроме набора банальностей, которые я могла бы пересказать во сне.       Скука — это когда ты знаешь содержание всех приличных книг в радиусе десяти метров, а новые привозить не торопятся.       Именно она толкала меня на риск, заставляя снова и снова возвращаться в старую библиотеку. В мои шесть лет она уже не казалась такой огромной, но пыли в ней меньше не стало. Я сидела на стремянке в самом дальнем углу, свесив ноги, и лениво перекладывала стопку бумаг, которую в прошлый раз пометила как «мусор: счета за олифу и известь». Здесь, среди ветхих пожелтевших листов, густо пахло плесенью и забытыми надеждами».       Серьезно, если я еще раз наткнусь на отчет о закупке щетины для кистей за 1890 год, я устрою здесь пожар. Просто из эстетических соображений. Миру не нужно знать, сколько стоил фунт мела сто лет назад.       Мои пальцы зацепили корешок, обтянутый потемневшей кожей. На нем не было никакого золотого тиснения, только продавленное имя «Виктория Тулл».       Виктория Тулл? Это еще кто? В сериале у Валери никакой сестры не было, она всегда была одна, и про её семью вообще толком не вспоминал никто. Что этот дневник делает в закрытой библиотеке Паркеров, если его хозяйка носит совсем другую фамилию? Неужели Туллы и Паркеры как-то связаны по крови, а я об этом даже не догадывалась? В каноне об этом не было ни слова. Похоже, здесь умеют прятать родственников так же надежно, как и старые счета за известь.       Я открыла первую страницу. От бумаги пахло высохшей гуашью и чем-то сладким, похожим на яблочное повидло. Почерк у этой Виктории был неровным, с острыми хвостиками у букв, совсем не похожим на те аккуратные строчки, которыми нас заставляют писать в прописях.       «14 октября. Сегодня из её комнаты вынесли всё, даже коврик у кровати. Отец сказал, что в нашем доме больше нет места для тех, кто не способен созидать, и запретил произносить её имя вслух. Вал уходила в одном дорожном платье, и когда она обернулась на пороге, я увидела, что её глаза абсолютно сухие. Мама успела сунуть ей в руку свой амулет — тот самый, с синим камнем, который отец велел уничтожить ещё в прошлом году. Теперь он у Вал, и я чувствую, как его холод жжёт ей ладонь через перчатку».       «Отец велел уничтожить этот амулет еще год назад, назвав его костылем для калеки, который лишь дразнит пустую душу ложной надеждой. Но мама спрятала его в подкладке своего платья, по капле наполняя сапфир собственной силой каждую ночь, пока Клан спал. Она знала, что в мире, где у женщины без имени и семьи нет иного пути, кроме как в сточную канаву, этот амулет станет для Вал единственным способом не просто колдовать, а дышать и защищаться».       «Но когда Вал сжимала амулет в кулаке на пороге нашего дома, я чувствовала, как камень начинает пульсировать в такт её сердцу. Выставить её одну на дорогу в одном платье — это всё равно что бросить котенка в ледяную реку, и Паркеры это знают. Я видела, как синее сияние едва заметно пробивается сквозь её пальцы, и поняла: мама дала ей не просто магию, она дала ей крохотный шанс выжить там, где нас приучили видеть лишь пустоту и погибель».       «16 октября. В доме воцарилась тишина, которая страшнее любого крика. Отец ходит по залам, чеканя шаг, словно он только что выиграл битву, а не вышвырнул половину моей души на мостовую. Он стер её имя из книг, но он не может стереть его из моей головы. Каждую секунду я чувствую её — не мысли, нет, а липкий, серый страх, который волнами идет от неё. Это не просто родство, это чертова пуповина, которую невозможно перерезать. Когда ей холодно, у меня по коже бегут мурашки, хотя я сижу у камина. Когда она плачет там, в темноте чужого города, у меня в горле встает соленый ком. Мы — сообщающиеся сосуды, и теперь я медленно заполняюсь её отчаянием».       «20 октября. Мама тает на глазах. Она была единственной, кто пытался встать в дверях, когда Вал уводили, единственной, кто не побоялся гнева отца. Но её голос для него — лишь шелест сухих листьев. Теперь она сидит в своей спальне, глядя в одну точку, и я чувствую, как из неё уходит жизнь. Это не болезнь тела, это тоска, которая разъедает её изнутри. Она отдала Вал свой амулет, свою силу, а вместе с ней — и право на собственное будущее. Она умирает вместе с дочерью, которую не смогла защитить».       Выставить девчонку в девятнадцатом веке на мостовую без гроша и связей — это не просто изгнание, это методичное убийство. Клан не просто избавился от «брака», он выкинул её в канаву, надеясь, что голод и холод закончат работу за них. И амулет... в сериале Валери с ним не расставалась, но я и подумать не могла, что это был прощальный подарок матери, её последний и единственный способ защитить дочь от мира, который сожрал бы её за неделю.       «Я чувствую её смирение, и это бесит меня больше, чем жестокость отца. Вал всегда была такой — мягкой, податливой, как воск. Она сидит на скамейке в парке и ждет. Ждет, что кто-то подойдет, что мир сжалится, что придет спаситель. Она не действует, она только реагирует на удары. Даже сейчас, с амулетом в руках, она ждет разрешения дышать. Мать дала ей костыль, но Вал не знает, как им бить — она умеет только опираться на него в ожидании чуда. Моя бедная, никчемная сестра: наученная подчиняться, она не способна на бунт, даже когда её втаптывают в грязь».       Валери... Ошибка матери была в том, что она дала ей инструмент, но не дала воли. "Дитя своего времени", всегда ждущее помощи. В двадцать первом веке мы называли это выученной беспомощностью. Я не буду ждать спасителя. Я не буду ждать, пока Джошуа решит мою судьбу.       Я перелистнула сразу десяток страниц, и мой взгляд зацепился за дату: начало 1859 года. Текст здесь стал рваным, а бумага — в мелких морщинах. «Сегодня я проснулась от того, что мне больше не холодно. Вал нашла их — тех, кто не смотрит на неё как на сломанную куклу. Я чувствую чужую заботу, она окутывает меня, как шерстяной плед, хотя я сижу в ледяной зале. Она больше не одна, у неё теперь есть мать, которая не бьет по рукам за пустоту».       Лили Сальваторе. Виктория почувствовала её появление за годы до того, как та превратит изгоев в армию. Значит, тот самый амулет, который позволял Валери колдовать в каноне, был подарком их матери? Какая ирония: Клан вышвырнул «сифона» на верную смерть, а родная мать втайне дала ей костыль, чтобы та не просто выжила, но и нашла тепло у другой женщины.       «Февраль 1859. Сегодня маму вынесли из дома в закрытом гробу. Отец сказал — "слабость сердца". Я знаю правду: сердце просто не выдержало пустоты. Она не смогла дышать в доме, где каждое утро начиналось с ложного забвения. Клан Тулл сожрал её так же методично, как выплюнул Валери. Я смотрю в зеркало и вижу её глаза — такие же полные осознания и бессилия. Я не хочу так. Я не хочу умирать от тоски в золоченой клетке».       Мать Виктории умерла от тоски, потому что у неё не было плана. У меня он есть. И в этом плане нет места для "мягкого характера" и пассивного ожидания чуда».       «Май 1859. У меня кружится голова, и я едва могу держать перо. Вчера на приёме у Паркеров я чуть не упала, потому что в груди вдруг стало так тесно, будто там расцвёл огромный, жаркий цветок. Это не моё чувство, Вал влюблена. Я ощущаю вкус юности, дорожной пыли и чего-то чистого, как первая весенняя трава. Каждое её прикосновение к нему — это удар тока в мои пальцы. Она счастлива, и эта радость просачивается сквозь меня, отравляя моё одиночество невыносимым светом».       Стефан Сальваторе. Виктория в своём проклятом Портленде проживала этот роман секунда в секунду. Пока Валери гуляла по садам Мистик-Фоллс, её сестра-близнец корчилась от фантомных поцелуев в своей келье. Представляю, каково это: знать, что твоя «сломанная» половина нашла то, чего у тебя, идеальной и правильной, никогда не будет под надзором Клана.       «Июнь 1859. Я проснулась от резкого, тошнотворного хруста, хотя в моей спальне стояла гробовая тишина. Боль была такой силы, что я скатилась с кровати, хватая ртом воздух, которого вдруг не стало. Это был удар — подлый, тяжелый, прямо в живот. Моё тело не повреждено, но внутри всё как будто превратилось в кровавое месиво. Вал... её бьют, её убивают, и я чувствую каждое падение на холодную землю, каждую каплю крови, которая стекает по её подбородку».       Джулиан. Тот самый подонок из канона. Виктория прожила это избиение вместе с ней, удар за ударом. В сериале это была просто трагедия одной изгнанницы, а здесь — пытка для двоих. Представляю, как она металась по комнате, не понимая, куда бежать и как закрыть собой ту, что за тысячи миль отсюда теряет всё.       «Июль 1859. Внутри стало тихо. Так тихо, как не бывает даже в склепе, когда захлопывают последнюю крышку. Я сидела у окна и смотрела на сад, пока мои руки мелко дрожали, а внизу живота разрасталась ледяная, высасывающая всё живое пустота. Вал... она больше не дышит за двоих. То маленькое, теплое пятнышко света, которое я чувствовала в ней последний месяц, просто погасло, словно свечу задули грязным сапогом. Его больше нет. Нас больше не трое».       Ребенок Стефана. Виктория почувствовала смерть племянника раньше, чем Валери успела осознать, что произошло. В каноне это была трагедия несостоявшейся матери, а здесь — ампутация части общей души. Представляю, как она выла в подушку в своей безупречной спальне, пока её сестра на другом конце света захлебывалась кровью и горем.       «Август 1859. Вчера я просидела перед зеркалом четыре часа, не в силах поднять руку, чтобы расчесать волосы. Внутри меня — болото. Вал больше не плачет, она просто... замерзает. Я чувствую этот липкий, серый туман, который застилает ей глаза, когда она смотрит на дорогу. Ей больше не больно, ей никак. Это страшнее всего — ощущать, как из твоей половины по капле вытекает желание просто сделать следующий вдох. Она живет по инерции, как заведенная кукла, у которой внутри лопнула пружина; и я вместе с ней».       «Сентябрь 1859. Вода. Она повсюду — в моих мыслях, в моих порах, в самом воздухе, который вдруг стал тяжёлым и жидким. Я сижу в сухом кресле, сжимая обивку до белизны в пальцах, но мои лёгкие горят так, будто я сделала глубокий вдох из колодца. Это вязкое, ледяное чувство, когда горло смыкается в спазме, а грудную клетку сдавливает невидимый пресс, выбивая последние остатки тепла. Вал... она больше не борется, она просто разжимает руки и позволяет этой безмолвной тяжести заполнить себя целиком. Я чувствую, как её сознание гаснет, как последний пузырёк воздуха срывается с её губ и растворяется в темноте, и в этот миг я умираю вместе с ней, захлебываясь тишиной в абсолютно пустой комнате».       «Тишина. Она навалилась на меня внезапно, словно кто-то перерезал невидимую нить, которая натягивалась между нами всю жизнь. Секунду назад я ещё чувствовала последний ледяной толчок её сердца, а в следующую — оглушительная пустота. В моей голове больше нет второго дыхания, нет её боли, нет даже тени её присутствия. Мир стал плоским и беззвучным. Я зову её внутри себя, кричу в этот вакуум, но в ответ лишь мёртвый холод камней нашего дома. Вал нет. Совсем нет».       Обращение. В сериале Валери стала вампиром, но для живого близнеца смерть физического тела сестры — это конец связи. Вампир — это мертвец, у него нет той искры, за которую могла бы зацепиться Виктория. Для неё Валери не «переродилась», она просто аннигилировала, оставив после себя чёрную дыру.       «Ноябрь 1859... или декабрь? Я не знаю. Снег на окне пахнет солью и железом. Вал? Вал. Вал. Нет, Вал — это просто звук, который застревает в горле. В моей голове слишком просторно, слишком тихо, стены раздвинулись до самого неба. Я пытаюсь нащупать её пальцами внутри своих мыслей, но натыкаюсь только на холодную, липкую темноту. Она там, за краем, я знаю, она зовет, но у неё больше нет голоса, только этот бесконечный, давящий гул пустой раковины».       Зачеркнуто. Всё зачеркнуто.       «Отец говорит, что я должна петь, но как петь, если у меня вырезали легкое? Они смотрят. Они все смотрят, как я хожу по комнатам, и не видят, что я пустая. Я — это она. Она — это я. Где моя вторая рука? Почему в зеркале только одно лицо, если нас всегда было два? Пусть они вернут её. Вернут! ВЕРНИТЕ. Тишина слишком громкая, я слышу, как в подвале капает вода, и каждый всплеск — это её имя».       Безумие. Последние страницы — это просто месиво из косых линий, чернильных пятен и обрывков фраз, которые повторяются до тошноты. Почерк Виктории превратился в царапины зверя, запертого в клетке; в некоторых местах перо прорвало бумагу насквозь, будто она пыталась выцарапать сестру из этой пустоты. Она не выдержала тишины.       Я резко захлопнула дневник, когда тишина библиотеки начала казаться мне такой же плотной и удушливой, как в записях Виктории. Но стоило тяжелой обложке хлопнуть, как из-под неё, плавно покачиваясь в воздухе, выскользнул плотный листок бумаги, явно не принадлежащий этой тетради.       Я подняла листок и замерла: на нём с чертежной точностью был изображен тот самый амулет — сапфир в серебряной сетке. Вокруг рисунка теснились мелкие подписи на латыни и инструкции по сплаву металлов, превращающие обычный камень в «сосуд» для накопления магии. Почерк был твердым, взрослым и абсолютно незнакомым. Видимо, кто-то в этом доме очень не хотел, чтобы секрет «костыля» для пустых магов пропал вместе с изгнанницей, и спрятал этот черновик в горе мусора, где его никто не додумается искать.       Я вчитывалась в латынь на вырванном листке, и с каждым словом мой внутренний аналитик кривился всё сильнее. В примечании к схеме чётко значилось: «Matris et filiae». Связь матери и дочери. Две женщины, единая кровь и резонанс, на котором и строится вся проводимость этого сапфира.              Прекрасно. Просто великолепно. Магический сексизм в чистом виде. Оказывается, эта штука — закрытый дамский клуб, куда Каю вход заказан по праву рождения. Резонанс здесь завязан не просто на родстве, а на женской природе обеих сторон. Мать может наполнить камень для дочери, но для сына эта цепь никогда не замкнется. Магия просто не увидит в нем подходящего приемника.       Я медленно сложила листок, ощущая, как плотная бумага сопротивляется пальцам.       А вот для меня всё обстоит иначе. Я — девочка, и Лилиан — моя мать. Если эта связь требует именно женской крови, то я подхожу под описание идеально. Я планирую уйти из этого дома гораздо раньше любых официальных сроков и рассчитываю, что моя собственная сила проснется уже тогда, когда я буду далеко отсюда, но если вдруг выяснится, что я «пустая», этот амулет может стать моей страховкой.              Каю об этой находке знать не обязательно. У него свои методы, а мне пригодится личный запасной вариант. В нашем доме вообще лучше держать козыри при себе, если не хочешь, чтобы их отобрали или использовали против тебя.              Я скользнула вниз со стремянки, стараясь не поднимать лишней пыли, и бесшумно прикрыла за собой тяжелую дверь библиотеки. В коридоре всё еще стоял тот вязкий, стерильный холод, который в этом доме заменял свежий воздух, но откуда-то из глубины доносился мерный, убаюкивающий скрип кресла-качалки.              Я направилась к детской, стараясь ступать как можно тише. Лилиан в этом доме — словно выцветшие обои, которые все привыкли не замечать, но иногда, очень редко, в её взгляде проскакивает что-то живое, не раздавленное отцовскими правилами. Мне нужно было понять, застану ли я сегодня одну из этих редких минут «просветления» или она так и останется в своём базовом состоянии тени.              Из-за приоткрытой двери тянуло запахом теплого молока и тяжелой лавандовой пудры. Матушка сидела в кресле-качалке, её пальцы машинально перебирали край детского одеяла, а взгляд был прикован к качающимся веткам старого дуба в саду.       Вот она — наша фамильная реликвия в виде вечной скорби. Выглядит так, будто из неё по капле выцедили всё, оставив только эту привычку молчать и ждать очередного окрика Джошуа. Если этот амулет требует её участия, мне придется как-то нащупать в ней те крохи тепла, которые еще не окончательно вымерзли под надзором отца. Иначе мой запасной план так и останется просто красивым рисунком.       Я замерла в дверном проеме, наблюдая за её неподвижным профилем. Интересно, она сама еще помнит, что когда-то была способна на что-то, кроме покорности? Если она смогла дать жизнь стольким детям, значит, внутри неё ещё теплятся какие-то чувства к нам. Нужно только найти правильную зацепку, чтобы не спугнуть её внезапное осознание.       — Мама? — я сделала шаг вперед, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально тонко и по-детски.       Лилиан медленно повернула голову. На мгновение её взгляд сфокусировался на мне, и в нём не было той привычной мутной пелены, которая обычно делала её похожей на фарфоровую куклу. Глаза стали глубокими и какими-то непривычно живыми, полными такой ясной, осознанной печали, что мне на секунду стало не по себе.       — Эбигейл, — её голос прозвучал тихо, но удивительно твердо, без этого вечного дребезжания. Она не вздрогнула, не начала испуганно поправлять складки платья, а просто протянула мне руку ладонью вверх.       Вот оно. Тот самый момент «просветления», который случается у неё реже, чем дождь в пустыне. Сейчас она не тень Джошуа, она — человек, который всё понимает. И эта её осознанность бьёт сильнее, чем любая отцовская вспышка гнева, потому что в ней я вижу не просто жертву, а женщину, которая осознает цену всему, что происходит в этом доме.       Я подошла ближе и вложила свои маленькие пальцы в её ладонь. Она сжала их мягко, но уверенно, и я кожей почувствовала странный, ровный импульс тепла. В ней есть сила, я это чувствую прямо сейчас, через кончики пальцев. Она спрятана под такими слоями покорности и страха, что раскопать её — задача не из легких, но она никуда не делась.       Лилиан смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать, но боится, что магия этого момента лопнет от первого же лишнего слова.       — В библиотеке холодно, — сказала она, и в её глазах промелькнула тень улыбки. — Ты пахнешь старой бумагой, милая.       Я вытащила из кармана сложенный листок и медленно разгладила его на её коленях. На пожелтевшей бумаге сапфир в серебряной сетке казался почти осязаемым.       — Смотри, какой красивый, — прошептала я, стараясь, чтобы в моем голосе звучал чистый детский восторг. — Мама, можно мне похожий? Чтобы носить на шейке?              Лилиан коснулась кончиками пальцев рисунка, и в её взгляде промелькнуло медленное, тяжелое осознание. Это не было узнаванием старой вещи — ей, пришлой в этот Клан, неоткуда было знать о делах столетней давности, — это было чисто интуитивное понимание сути магической зарисовки. Она смотрела на эти переплетенные линии так, будто видела перед собой не картинку, а описание спасательного круга.       — Где ты это взяла, Эбигейл? — Лилиан подняла на меня взгляд, и в нём на мгновение проступила такая острая тревога, что я почти физически почувствовала её холод. Она вцепилась в листок, словно пыталась понять, насколько глубоко я успела залезть в те пыльные завалы, которые в этом доме принято называть архивом.       — В старой библиотеке, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально беззаботно. — В одной из серых тетрадок лежал. Он красивый, правда? Как у принцессы. — Она молчит.       Пальцы Лилиан замерли на пожелтевшем крае бумаги, и я вижу, как она борется с собой. Ей хочется верить, что я просто играю, но тени в её глазах говорят об обратном. Лилиан слишком хорошо знает этот дом, чтобы верить в случайности, особенно когда речь заходит о вещах, которые могут подарить «пустому» ведьмаку хотя бы иллюзию силы.       — Тебе не стоит там бывать, милая, — она медленно протянула мне листок обратно, но рука её заметно дрожала. — Там слишком много пыли и старых вещей. Пообещай мне, что не покажешь этот рисунок отцу.              Лилиан снова всмотрелась в линии на бумаге, и я видела, как за её внешней покорностью осознание проворачивается с натужным скрипом. Она вдруг притянула меня к себе, прижимая мою голову к своему плечу, и я почувствовала, как бешено колотится её сердце — не от страха, а от какой-то внезапной, отчаянной решимости.       — Я сделаю тебе такой, Эбигейл, — прошептала мама, и в её голосе я впервые услышала не страх, а твердость.— Но на это уйдут годы. Такую вещь нельзя просто купить или наколдовать за ночь. Она должна пропитаться моей силой, по капле, чтобы никто в этом доме не заметил неладного. — её пальцы судорожно сжались на моих лопатках. — Отец не должен знать, никто не должен. Это будет наш маленький секрет. Просто... красивая безделушка, которую мама подарит своей девочке.       Ого. Кажется, я только что пробила брешь в её вечном оцепенении. Лилиан не просто согласилась — она вцепилась в эту идею как в возможность наконец-то сделать что-то вопреки воле Джошуа, прикрываясь материнской заботой. Она не знает, что я уже в курсе магической подоплеки этого «украшения», но её готовность рискнуть и наполнить камень своей силой — это самый ценный ресурс, который я могла получить.       Я обняла её в ответ — по-настоящему, изо всех сил прижимаясь к её хрупкому плечу. В этом жесте не было расчёта или попытки манипулировать; в кои-то веки мне просто хотелось поделиться с ней этим моментом, дать ей почувствовать, что её внезапная храбрость не останется незамеченной.       Странно, но сейчас она не кажется мне «тенью». Лилиан пахнет лавандой и чем-то неуловимо домашним, тем самым теплом, которое в этом доме вытравливали десятилетиями. Мои руки замкнулись у неё на спине, и я почувствовала, как она на мгновение расслабилась, наконец-то перестав вздрагивать от каждого шороха за дверью.       — Спасибо, мамочка, — прошептала я, чувствуя, как она осторожно гладит меня по волосам.       Годы. Для ребенка это вечность, но для меня — идеальный срок. Мне не нужен амулет прямо сейчас, в Elementary School он только привлечет лишнее внимание. Мне он понадобится тогда, когда ставки станут смертельными. Лилиан сама того не понимая, подписала контракт на мою страховку в будущем.       Пусть она думает, что делает это ради моей детской прихоти. Так ей будет легче. А я припрячу это воспоминание, как доказательство того, что даже в самом выжженном сердце можно найти искру, если точно знать, где искать.