Пока звезды не погаснут

На третий день тишина моего номера стала почти осязаемой. Я поняла, что если еще раз услышу собственный хрип в пустой комнате, то начну разговаривать с мебелью. Мне нужен был собственный саундтрек. Я снова вызвала такси через консьержа, небрежно бросив, что папа «опять заскочил и убежал, забыв оставить мне чековую книжку», и отправилась в Tower Records на Сансет. Положительным моментом было то, что голос начал возвращаться. Утром в ванной я прочистила горло и услышала не наждачный скрежет, а вполне узнаваемый, хоть и низкий, детский тембр. Это было облегчением — мне надоело придумывать новые эпитеты для своей «ужасной простуды» каждый раз, когда я просила у Марии лишний лимон. Для человека из моего века Tower Records был не просто магазином — это был храм материальной культуры в его абсолютном пике. Огромное желто-красное здание вибрировало от музыки еще до того, как ты открывал тяжелые стеклянные двери. Внутри пахло винилом, картоном и тем особым духом свободы, который не оцифровать. Я бродила между бесконечными стеллажами, рассматривая обложки, которые в моем времени стоили бы целое состояние на аукционах, а здесь просто пылились под люминесцентными лампами. Свою цель я нашла в отделе электроники: Sony Walkman в тяжелом сером корпусе. Я подержала его на ладони, ощущая приятную тяжесть. Никакого сенсора, только тугие механические кнопки, которые отзывались сочным щелчком. Я прижала его к груди, как священный артефакт. Оставалось выбрать музыку, которая станет моим щитом. Я направилась к секции «New Wave». Мои пальцы уже почти коснулись корешка последней кассеты Depeche Mode — «Music for the Masses», когда мир вокруг внезапно сузился до черной кожи и резкого запаха бурбона. Кто-то просто возник рядом, перекрывая мне весь обзор. Со своим детским ростом я оказалась на уровне его бедра. Чья-то рука небрежно вынырнула прямо над моей головой и уверенно выудила кассету с полки. Я задрала голову. Деймон. С этого ракурса он казался еще более недосягаемым. Камера чертовски упрощала его — в реальности он был вызывающе, неприлично сексуален даже в этой своей поношенной куртке. Он уже начал разворачиваться, чтобы уйти, изучая вкладыш кассеты с таким видом, будто я была пустым местом. — Эй! — мой голос прозвучал неожиданно звонко. — Вообще-то, это была последняя копия. Он даже не замедлил шаг, лениво бросив через плечо: — Повезет в следующий раз, малявка. — Я первая её нашла! — я сделала шаг вперед, преграждая ему путь, насколько это вообще было возможно для человека моего телосложения. — В этом городе принято забирать вещи прямо из-под носа у детей? Где хваленая голливудская вежливость? Деймон замер. Он медленно, с какой-то хищной грацией развернулся ко мне и наконец опустил взгляд. Ему пришлось прилично наклониться, чтобы наши глаза оказались хоть на каком-то подобии одного уровня. В глубине его зрачков плясало то самое ледяное, издевательское веселье. — Вежливость? — он чуть приподнял бровь, и уголок его губ дернулся в ухмылке. — Ты не в той сказке, кнопка. Здесь вежливость — это когда тебе позволяют уйти с дороги, не наступив на тебя. — Очень благородно, — ядовито отозвалась я, стараясь не выдать того, как бешено колотится сердце от его близости. — Могли бы просто признаться, что у вас плохой вкус, раз вы воруете музыку у восьмилетних девочек. Деймон негромко рассмеялся — звук был чистым и абсолютно лишенным тепла. Он подбросил кассету на ладони, поймал её и сделал шаг в мою сторону, заставляя меня невольно потесниться. — Считай это первым уроком жизни, принцесса: вещи принадлежат тем, кто может до них дотянуться. А твой вкус... — он мазнул взглядом по моей футболке, — слишком сложен для такого возраста. Купи себе сказки, они на соседней полке. Там как раз про спящих красавиц и принцев. — Обойдусь без советов, — буркнула я. — Умная девочка, — он развернулся, не дожидаясь ответа, и направился к кассам своей вызывающей, разболтанной походкой. Я смотрела ему в спину, до боли сжимая в руках тяжелый корпус плеера, и внутри всё клокотало от ядовитого коктейля из ярости и болезненного восхищения. Сальваторе возвел засранство в степень абсолюта и нес его с таким убийственным изяществом, будто владел всем этим чертовым городом. Я знала о нем каждую постыдную деталь, каждую будущую трагедию, знала его душу вдоль и поперек, но сейчас для него я была просто досадным шумом, мелким препятствием, которое он перешагнул и мгновенно стер из памяти. Я сделала резкий шаг к соседнему стеллажу, едва не зацепив плечом какого-то парня в косухе, и наткнулась на собственное отражение в стеклянной витрине. Весь этот фанатский восторг разбился о сухую реальность с такой силой, что в ушах зазвенело. Из зеркальной глубины на меня смотрела маленькая девчонка. Милая, хрупкая, с пухлыми детскими щеками. Любые эротические фантазии, вспыхивавшие в голове при взгляде на то, как кожа куртки перекатывается на его лопатках, превращались в нелепую, почти гротескную шутку. Между нами лежала пропасть не только в виде его вампирской сущности, но и моего собственного недоразвитого тела. Я могла знать о нем всё, но для него я навсегда оставалась «кнопкой», ребенком, чье мнение не стоило и цента. Тратить время на созерцание его идеального затылка и мечтать о чем-то большем было не просто глупо — это было физически бессмысленно. Невозможно хотеть того, кто видит в тебе лишь табуретку в отделе музыки. Я яростно тряхнула кудрями, отворачиваясь от зеркала, и почти вслепую выудила с полки кассету «Guns N' Roses». Нужно было убираться отсюда, пока этот «первый урок жизни» не выжег во мне последние остатки здравомыслия. Я буквально вылетела из магазина, прижимая к груди пакет с плеером, словно это был мой единственный спасательный круг. Сансет-бульвар встретил меня привычным гулом и жарой, но теперь всё это казалось каким-то декоративным. Пока я ждала такси, пальцы всё ещё подрагивали, а в голове на повторе крутился ленивый голос Сальваторе. Дорога обратно прошла как в тумане. Я смотрела в окно такси на мелькающие пальмы, заставляя себя переключиться. Лос-Анджелес не прощал рассеянности, а моя жизнь сейчас зависела от того, насколько убедительно я смогу сыграть «мисс Эйнсворт». К тому моменту, как машина затормозила у парадного входа «Рузвельта», я уже почти заархивировала эпизод в магазине. Почти. Глухое раздражение всё еще царапало изнутри. Бесило даже не то, что у меня забрали кассету, а то, с какой легкостью я позволила выбить себя из колеи. Я привыкла выигрывать в спорах, а тут меня «сделали» за пару минут, и я не нашла, что ответить. Это жгучее чувство поражения было слишком непривычным, и мне жизненно необходимо было вернуть себе ощущение контроля. — Приехали, юная леди, — таксист обернулся, выжидающе глядя на меня. — Запишите на счет четыреста двенадцатого, — я бросила это водителю с той долей властности, которая не допускала возражений. — Хэнк подтвердит. Швейцар уже открывал мне дверь, и прохлада лобби мгновенно остудила мой пыл. Запах воска, дорогого парфюма и старого дерева действовал как холодный компресс. Здесь я снова была главной. Но стоило мне бросить взгляд на ресепшен, как всё напряжение вернулось. Бетти стояла у стойки, задумчиво перекладывая счета, и в её взгляде, направленном в пустоту, читалось слишком много подозрений. Она явно ждала «папу», и это ожидание уже начало перерастать в раздражение. Ждать, пока она вызовет меня «на ковер», было не в моих правилах — мне нужно было отыграться за утреннее фиаско. Лучшая защита — это нападение, и я направилась прямо к ней, на ходу нацепив маску легкого недовольства. Я подошла к стойке и, дождавшись, когда Бетти поднимет на меня глаза, негромко произнесла: — Добрый день, Бетти. Администратор замерла, и её брови удивленно поползли вверх. Она даже отложила ручку в сторону. — О, мисс Эйнсворт! Ваш голос... он звучит чудесно. Простуда наконец-то отступила? — Да, — я мягко улыбнулась, наслаждаясь её реакцией. — Папа говорит, что калифорнийское солнце творит чудеса. Мы как раз только что обедали с ним, и он тоже заметил, что я наконец-то иду на поправку. — Это просто замечательно, — Бетти кивнула, но тут же её взгляд упал на стопку квитанций, и она замялась. — Знаете, я всё утро надеялась, что мистер Эйнсворт заглянет... У нас накопилось несколько документов. Я доверительно оперлась на стойку локтями, чуть подавшись вперед. — О, он мне говорил. Папа ужасно расстроился, что вы снова разминулись. Сказал, что заскакивал сегодня утром, пока я еще спала, и вчера вечером, кажется, перед самым закрытием вашей смены. Администратор растерянно моргнула, её рука замерла над бумагами. — Заходил? Но я была здесь всё время... ну, почти всё время. — Видимо, какая-то нелепая случайность, — я сочувственно покачала головой, глядя ей прямо в глаза. — Он сказал, что очень хотел всё подписать, но на ресепшене было пусто или вы как раз отвлеклись на кого-то из постояльцев. Жаль, он так хотел закрыть этот вопрос поскорее. Бетти нахмурилась, явно пытаясь вспомнить, не отходила ли она в подсобку или к кофейному автомату именно в те минуты. — Не может быть... Хотя вчера вечером действительно было много людей, я могла на минуту отойти за почтой... — Вот и папа так подумал, — я ободряюще улыбнулась. — Он очень просил передать, что придет со дня на день, как только на студии разгребут завалы с пересъемками. А пока... Я небрежно вытащила из кармана стодолларовую купюру и положила её на стойку, придавив пальцем. — Папа просил передать это в качестве дополнительного депозита, чтобы вы не переживали из-за бумаг, пока он занят. Он очень ценит, что вы не отвлекаете его звонками на площадку — там сейчас настоящий аврал, и лишние вопросы о бухгалтерии его только раздражают. Вы же понимаете, как это бывает у творческих людей? Бетти посмотрела на купюру, и её плечи заметно расслабились. Магия наличности в сочетании с моим понимающим тоном сотворила чудо: администратор больше не видела во мне проблему, она видела в нас с «папой» солидных, хоть и неуловимых постояльцев. — Конечно, мисс Эйнсворт, — она аккуратно прибрала деньги и даже позволила себе ответную улыбку. — Передайте вашему отцу, что мы всё понимаем. Главное, что он где-то рядом. Я прослежу, чтобы счета вас больше не беспокоили. — Вы просто чудо, Бетти, — я одарила её своей самой искренней из фальшивых улыбок. — Я знала, что на вас можно положиться. Я развернулась и направилась к лифтам, чувствуя, как внутри всё понемногу отпускает. Лимит доверия был продлен, маневр удался. Поднимаясь в номер, я уже вовсю думала о том, как протестирую новый плеер. Глухое раздражение на Сальваторе и обида за проигрыш в магазине постепенно выветривались, вытесняемые холодным торжеством от того, как легко я снова взяла ситуацию под контроль. Мир вокруг меня снова стал предсказуемым. Следующие сутки прошли для меня в режиме добровольного затворничества. Я заказывала еду в номер, слушала новый плеер и методично изучала карты. Субботний Лос-Анджелес за окном гудел и плавился от предвкушения ночи, и к вечеру мое терпение лопнуло: мне отчаянно захотелось в последний раз вдохнуть воздух Сансет-стрип, прежде чем жечь мосты.