Зеркало сатаны

Чимин, как всегда, выбирает для своего откупа самую темную, заброшенную часть старого литейного цеха. Здесь даже днем царит ночь. Он раскладывает инструменты: свечи черные и красные, чашу, кинжал, сырое мясо (сердце козы), бутылку водки (не для себя, как бы не хотелось, для подношения). Он стоит на коленях в центре пентаграммы, выведенной мелом, и начинает нараспев читать слова на смеси латыни и корейского, которые выучил наизусть. Его голос эхом разносится по пустым коридорам. Он не знает, что в соседнем цехе, отгороженном лишь ржавой стеной с дырами, клан Чонгука проводит «разборку». Трое предателей привязаны к стульям. Чонгук стоит в стороне, прислонившись к колонне, курит, наблюдая за работой своих людей. Он не любит шум. Но здесь, на заброшке, ему нравится тишина, нарушаемая только криками. Внезапно один из его людей, Сокджин, настораживается. — Босс, там кто-то есть. Чонгук гасит сигарету. Шум доносится из-за стены. Это не обычный бродяга. Чонгук слышит ритмичные, заунывные фразы, похожие на молитву, но странную, перевернутую. Они с двумя телохранителями бесшумно подходят к дыре в стене. Картина, которую они видят, заставляет даже видавших виды головорезов замереть. В центре зала, залитого лунным светом, пробивающимся сквозь дыры в крыше, сидит парень. Он кажется нереальным — слишком красивый, чтобы быть человеком, и слишком страшный, чтобы быть ангелом. Его глаза закрыты, пухлые губы шевелятся. Вокруг него — мерзкое месиво из сырого мяса, свечи коптят черным дымом, пахнет водкой, кровью и чем-то сладковато-гнилостным. Чимин чувствует взгляды. Он всегда чувствует взгляды. Но он не прерывает ритуал. Он доходит до кульминации, и в тот момент, когда телохранители перемещаются к проходу и зовут босса подойти ближе, Чимин резким, отработанным движением проводит кинжалом по ладони. Кровь брызжет и капает прямо в сердце, которое лежит перед ним. Чимин открывает глаза. Чонгук в этот момент делает шаг вперед, и их взгляды встречаются. Для Чимина этот взгляд — как удар током. Он видит перед собой не просто человека. Он видит гору. Высокий, мощный, широкоплечий, с тяжелым взглядом из-под густых бровей. В черной одежде, которая сливается с темнотой. Чимин чувствует исходящую от него силу, чистую, не магическую, а животную, физическую. Это не его «клиент». Это опасность. Для Чонгука этот взгляд — как нож под ребра. Черные, бездонные глаза парня, сидящего в луже крови, смотрят на него с таким равнодушием и такой древней усталостью, что Чонгук забывает о предателях в соседней комнате. В этом взгляде нет страха. Только оценка. — Что за цирк? — хрипло спрашивает один из телохранителей, делая шаг вперед за своим боссом. Чимин медленно поднимается, сжимая кинжал в окровавленной руке. Он не защищается, он просто встает в полный рост. Разница в габаритах с Чонгуком огромна, но Чимин не выглядит маленьким. Он выглядит сжатой пружиной. — Убирайтесь, — голос Чимина низкий, спокойный. — Я не для вас. Чонгук щурится. Он мог бы просто пристрелить странного парня. Так было бы правильно. Но что-то внутри него — не разум, а инстинкт — требует не убивать, а схватить. Запротоколировать. Изучить. Чонгук делает знак рукой. Двое его людей обходят Чимина с боков. Чимин не двигается, но воздух вокруг него начинает холодать. Телохранитель тянет руку, чтобы схватить его за плечо, и в этот момент Чимин резко оборачивается. Он не применяет физическую силу, он выдыхает в лицо нападающему что-то невидимое. Телохранитель бледнеет, его глаза закатываются, и он падает на землю, как подкошенный, начиная биться в конвульсиях. — Что ты сделал? — рычит второй, выхватывая пистолет. Чонгук поднимает руку, останавливая его. — Стой. Он делает шаг вперед, сокращая дистанцию. Чимин поднимает на него взгляд. Теперь они стоят в шаге друг от друга. Чонгук чувствует исходящий от этого парня запах — кровь, воск, и под всем этим — какой-то дикий, горьковатый аромат, похожий на полынь. — Ты на моей территории, — говорит Чонгук. — Твоя территория кончается там, где начинается моя сила, — отвечает Чимин. Чонгук усмехается, но в усмешке нет веселья. Он видит кровь на ладони Чимина, видит, как пальцы Чимина дрожат — не от страха, от истощения. Ритуал отнял много сил. Чонгук делает то, чего не делал никогда. Вместо того чтобы ударить или приказать взять, он протягивает руку и сжимает пальцы Чимина на запястье, чуть выше пореза. Хватка железная, до боли. — Ты опасен, — говорит Чонгук, глядя в глаза напротив. — Я не люблю то, что не могу контролировать. Чимин дергается, пытаясь вырваться, но силы неравны. Впервые за долгое время он чувствует физическое превосходство, которое нельзя сломать порчей. Чонгук слишком плотный, слишком цельный. Его вера — как броня. — Отпусти, — цедит Чимин. — Нет, — просто отвечает Чонгук. — Ты пойдешь со мной. Добровольно, или я сломаю тебе колени и понесу на плече. Выбирай. Чимин выбирает «добровольно», но его ведут под конвоем. В машине Чонгук садится рядом, и Чимин чувствует жар его тела. Для Чимина, привыкшего к одиночеству, чужое присутствие так близко — это пытка. Он молчит, сжимая порезанную ладонь, останавливая кровь. В доме Чонгука — огромном особняке на окраине, похожем на крепость — Чимина запирают в комнате. Это не подвал, это гостевая спальня с дорогой мебелью, но без окон. Чонгук садится напротив него в кресло, расстегивая верхние пуговицы рубашки, обнажая шею, на которой виднеется край татуировки и старый шрам. — Кто ты? — спрашивает Чонгук. — Ты не захочешь знать, — Чимин смотрит в сторону. — Я спросил. Чимин чувствует усталость. Он сломлен не физически, а ментально. Впервые за долгие годы кто-то оказался сильнее его воли. Это вызывает в нем не только страх, но и странное, пугающее облегчение. Словно тяжесть, которую он нес один, можно на секунду переложить. — Я тот, кто делает грязную работу для тех, кто боится марать руки, — говорит Чимин. — Я продал душу. Ты веришь в бога? Чонгук молчит минуту. — Верю. — Тогда ты знаешь, что я — твой враг, — усмехается Чимин. — Мой хозяин — твой противник. — Мой противник — несправедливость, — ровно отвечает Чонгук. — А ты... ты выглядишь как человек, которого избили до того, как он подписал контракт. Чонгук встает, подходит к нему. Чимин инстинктивно сжимается, ожидая удара. Он знает это ожидание — поза, выученная с детства. Чонгук замечает это. Его челюсть напрягается. Он не бьет. Он наклоняется и берет раненую руку Чимина, рассматривая порез. — Кто тебя так научил? — спрашивает Чонгук. — Отец, — выплевывает Чимин. — Как и тебя, судя по шрамам. Они смотрят друг на друга. В этой фразе — вся суть их будущего знакомства. Два зверя, выращенных в клетках, с разными богами, но одинаковой болью. Чонгук не отпускает его. Он «приручает» Чимина методами, которые знает сам: контроль, изоляция, боль. Это не садизм, это его язык. Он считает, что делает Чимину лучше, выбивая из него «демонов». Отношения начинаются с того, что Чонгук запрещает ему проводить ритуалы. Чимин пытается сбежать, и Чонгук ловит его, впервые поднимая руку. Удар в скулу — сильный, сбивающий с ног. Чимин падает на пол, разбивая губу, и чувствует не только боль, но и жгучее, извращенное узнавание. Боль — это язык, который он понимает. Это то, что заменяет им обоим близость. — Ты думаешь, что можешь мной командовать? — шипит Чимин, вытирая кровь. — Я не командую, — Чонгук садится на корточки перед ним, его лицо спокойно. — Я спасаю. Твоя душа еще может принадлежать не только ему. Ты просто забыл, каково это — быть человеком. Но методы Чонгука жестоки. Он может не кормить Чимина сутками, когда тот отказывается подчиняться (триггеря болезнь, заставляя Чимина проваливаться в воспоминания о голодном подвале). Он может схватить его за волосы и держать, заставляя смотреть в глаза, когда Чимин начинает «отключаться» и уходить в свои темные состояния. Он не понимает границ, потому что его самого никогда не учили им. Он путает любовь с обладанием, а заботу с тиранией. Чимин ломается. Его депрессия, загнанная внутрь годами, выходит наружу. Он перестает есть. Не в знак протеста, а потому что желудок сводит спазмом, а в горле стоит ком. Он часами сидит в углу комнаты, обхватив колени, глядя в одну точку. Его красивое лицо становится маской. Он не проводит ритуалы, но чувствует, как что-то темное внутри него начинает пожирать его самого. — Я умираю, — шепчет он однажды ночью, когда Чонгук, вернувшись с разборки, застает его на полу в ванной, где Чимин пытался вызвать рвоту после того, как насильно заставил себя поесть. — Ты убиваешь меня. Чонгук встает на колени в лужицу воды. Его белая рубашка в крови (не своей), он смотрит на Чимина, и впервые в его тяжелом взгляде появляется что-то похожее на панику. Он не умеет чинить. Он умеет только ломать. Эта ночь становится переломной. Чонгук, вместо того чтобы кричать или угрожать, просто садится на пол, прислоняется спиной к стене и берет Чимина на руки, усаживая между своих ног, прижимая спиной к груди. Чимин дергается, но сил нет. Чонгук держит его крепко, как держал тогда, на заброшке. — Расскажи, — требует Чонгук. В его голосе нет жесткости, только хриплая усталость. И Чимин рассказывает. Не сразу, словами, выдираемыми из горла с кровью. Он рассказывает про отца, про воск на руках, про темный подвал, про стекло, про то, как его называли страшным и толстым. Про сон. Про сделку. Про то, что красота — это проклятие, потому что теперь он видит только уродство вокруг. Про то, что он ненавидит себя за то, что стал тем, кем стал. Чонгук слушает, не перебивая. Он чувствует, как тело Чимина сотрясает дрожь. Он вспоминает свою мать, которая шептала суры, пока отец бил его. Он вспоминает свою веру, которую он пытался сохранить, убивая. — Я тоже продал душу, — говорит Чонгук в тишине. — Только я не призывал сатану. Я просто стал им. Каждый раз, когда я убиваю, я теряю часть себя. Я молюсь после каждого трупа. Пять раз в день. Но небо молчит. Он гладит Чимина по волосам, путаясь в них окровавленными пальцами. — Я думал, если запру тебя, если сделаю больно, ты перестанешь быть... этим. Но я просто повторил путь твоего отца. Прости. Это слово — «прости» — срывается с губ Чонгука, как чужое. Он не просил прощения ни у кого с детства. Их отношения меняются. Но абьюз никуда не уходит — он перетекает в иную форму. В ревность. В тотальный контроль. В попытки Чонгука «переписать» душу Чимина, насильно приобщая его к своей вере. Он водит его в мечеть (Чимин стоит сзади, чувствуя себя чужим, чувствуя, как кожа горит от святости места). Он запрещает ему есть свинину, не столько из религиозных соображений, сколько чтобы лишить его последней «мирской» радости. Чимин не ест ничего. Болезнь обостряется. Он худеет еще больше, превращаясь в тень. Чонгук, видя это, начинает кормить его с рук. Это унизительно и интимно одновременно. Чимин злится, кусает его за пальцы до крови, а Чонгук в ответ сжимает его челюсти, заставляя проглотить. — Ты не умрешь, — рычит Чонгук. — Я не позволю. — Ты не властен над моей смертью, — хрипит Чимин. — Только Он властен. — Тогда я заключу с тобой сделку, — говорит Чонгук, прижимаясь лбом к его лбу. — Я стану твоим новым хозяином. Ты будешь принадлежать мне. А я... я буду защищать тебя. Даже от себя самого. Это предложение — как новый ритуал. Чимин смотрит в черные глаза Чонгука и видит там не пустоту, а тот самый ад, который знает сам. Они оба уже в аду. Они просто выбирают, с кем делить клетку. На следующий день, они стоят на крыше особняка Чонгука. Чимин смотрит на заходящее солнце, и впервые за долгое время в его глазах нет желания разрушать. Чонгук стоит за его спиной, положив тяжелые руки ему на плечи, пальцами сжимая кости, которые слишком легко прощупываются. — Я никогда не стану человеком, — говорит Чимин. — Я знаю, — отвечает Чонгук. — Я буду приносить боль. Это мое предназначение. — Я буду рядом. Я буду той болью, которая не даст тебе исчезнуть. Чимин закрывает глаза. Он чувствует дыхание Чонгука на своей шее, чувствует запах виски и табака, и за всем этим — странное, почти забытое чувство безопасности. Он знает, что это ловушка. Знает, что это еще один круг ада. Но выбирать ему не приходилось никогда. Теперь он делает выбор сам. — Хорошо, — шепчет Чимин. — Приручи меня. Но знай: звери кусаются. В темной комнате горит одна свеча. Чимин сидит на полу, перед ним — карты Таро, раскинутые веером. Чонгук сидит напротив, сняв пиджак, на его предплечьях видны свежие царапины — следы последней ссоры, перешедшей в нечто иное. — Что ты видишь? — спрашивает Чонгук. Чимин переворачивает карту. «Башня». — Разрушение, — говорит Чимин. — Старого мира. Он поднимает глаза на Чонгука. В них больше нет вызова. Есть принятие. — Нашего мира. Чонгук протягивает руку через пламя свечи, и Чимин вкладывает в его ладонь свою. Порезы на ладонях уже зажили, но шрамы остались. Два шрама, две истории, сплетенные в одну. Они оба смотрят на огонь, и в тишине комнаты больше нет места ни Богу, ни Сатане. Есть только они — двое монстров, нашедших друг друга в кромешной тьме.