Река, что помнит кровь

      Возраст Тобирамы: 12 лет.       Территория клана Сенджу, восточный лес — река Накано.       В тот день я ушёл на задание рано утром. Отец получил сведения, что клан Хагоромо перевозит запасы провизии по северному тракту, и отправил меня проверить. Не уничтожить — просто проверить. Узнать маршрут, численность охраны, время прохождения. Работа разведчика, не убийцы.       Я любил такие задания. Они позволяли мне оставаться одному, двигаться быстро, не оглядываясь на отряд. В лесу, когда ты один, ты слышишь каждую ветку под ногами, каждый шорох в кустах. Ты становишься частью этого мира — хищником, который знает, когда нападать, а когда — затаиться.       Я ушёл затемно, когда Итама и Вару ещё спали.       Итама лежал на своей койке, раскинув руки в стороны, и что-то бормотал во сне. Ему было семь. За два года тренировок он превратился из шумного ребёнка в шумного воина. Он всё ещё кричал в бою, всё ещё рвался вперёд, не дожидаясь команды, но теперь его удары стали точными, а движения — быстрыми. Он мог уклониться от пяти атак подряд и нанести ответный удар за долю секунды.       Я гордился им. Я никогда не говорил ему этого, но я гордился.       Вару спал на боку, свернувшись калачиком, как котёнок. Ему было пять. Он так и не взял в руки нормальный меч — всё ещё пользовался своей палкой, которую я однажды заменил на лёгкий деревянный клинок, но Вару отказался. «Эта палка мне нравится», — сказал он, и я не стал спорить.       Он научился наносить удары. Тихие, точные, без лишнего шума. Он научился атаковать, хотя я видел, как тяжело ему даётся каждый выпад. Он не хотел делать больно. Но он делал. Потому что я просил.       Я стоял над ними, глядя, как они спят, и чувствовал то странное, тёплое и острое, что чувствовал каждый раз, когда смотрел на них.       — Присмотри за ними, — сказал я Кане, когда вышел.       Она кивнула, не поднимая глаз от печи.       — Вернись, — сказала она тихо.       Я не ответил. Я никогда не обещал вернуться. Обещания — это роскошь, которую не может позволить себе шиноби.       Разведка заняла большую часть дня.       Тракт проходил по северной границе, через узкое ущелье, где легко было устроить засаду. Охрана — восемь человек, трое из них с шаринганом. Не Хагоромо — Учиха. Они расширяли своё влияние, нанимались к соседним кланам за защиту, за деньги, за союзы.       Я залёг на склоне, наблюдая за обозом, и считал. Пять телег, две из них с клеймом клана Фума — значит, не только провизия, но и оружие. Маршрут ведёт к южным перевалам, а оттуда — к границе с землями Сенджу.       Я запомнил всё: количество людей, скорость движения, расположение охранников, слабые места. Потом, когда обоз скрылся за поворотом, я развернулся и пошёл обратно.       В лагерь я вернулся после полудня.       Я почувствовал это ещё на подходе: тишину.       Лагерь никогда не был тихим. Даже в затишье между боями здесь всегда кто-то говорил, тренировался, спорил, смеялся. Сейчас было тихо. Так тихо, что я слышал, как ветер шевелит листву на деревьях.       Я побежал.       Я нарушил все правила, которым учил меня отец. Разведчик не должен спешить. Спешка — это ловушка. Спешка — это смерть. Я бежал так быстро, как только мог, перепрыгивая корни, уворачиваясь от веток, не чувствуя, как они хлещут по лицу.       Я влетел на территорию лагеря и остановился.       Ворота были сломаны. Не взломаны — сломаны. Одна створка висела на одной петле, вторая лежала на земле. Внутри, на центральной площади, лежали тела.       Трое наших. Двое из клана Сарутоби, один из Акимичи. Я знал их. Я знал их имена. Я знал, как они смеялись, когда Итама в очередной раз кричал громче всех. Я знал, как они давали Вару сладости, когда думали, что никто не видит.       Теперь они лежали на земле, и их лица были обращены к небу.       Я не остановился. Я побежал дальше, к нашему бараку.       Дверь была открыта. Внутри — перевёрнутая мебель, разбитая посуда, опрокинутая печь, из которой ещё сыпались угли. Запах дыма, крови и чего-то ещё. Чего-то, что я не мог узнать.       — Кана! — крикнул я.       Тишина.       Я обошёл барак. В спальне — пусто. Койки сброшены, матрасы разрезаны. В комнате Итамы и Вару — тоже пусто.       Я вышел на улицу. Моё сердце билось так сильно, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. Но руки не дрожали. Они никогда не дрожали.       Я нашёл Кану за бараком.       Она лежала лицом вниз, в луже крови, которая уже начала темнеть на солнце. В её спине было три сюрикена. Учиха. Я узнал форму лезвий.       Я перевернул её. Её глаза были открыты. Она смотрела на меня, но не видела. Она уже ничего не видела.       — Кана, — сказал я. — Кто?       Она не ответила. Она не могла ответить. Её губы шевелились, но звука не было. Только хрип. Кровь пузырилась на её губах.       Я наклонился ближе.       — Вару… — прошептала она. — Итама… Учиха… они…       Её голос оборвался. Её глаза остались открытыми.       Я закрыл их рукой. Моя ладонь была холодной. Как всегда.       Я встал. Огляделся. На земле были следы. Много следов. Вели к восточному лесу. К реке.       Я пошёл туда. Не побежал. Я знал, что если побегу сейчас, то не смогу остановиться. А мне нужно было остановиться. Мне нужно было думать.       Я шёл медленно, следя за следами. Их было много — не меньше десяти. Мужские. Обувь шиноби. Следы крови — своей и чужой. Наши пытались защищаться.       Я шёл и чувствовал, как внутри меня что-то замерзает. Не пустота. Я знал пустоту. Это было другое. Это была тишина. Абсолютная, ледяная тишина, в которой не было места ничему, кроме одной мысли: найти их.       Лес становился гуще. Деревья смыкались над головой, пропуская только редкие лучи солнца. Воздух пах сыростью и гнилью.       Я вышел на берег реки Накано.       Здесь, в этом месте, вода была красной. Не из-за глины. Из-за крови.       Я увидел Итаму первым.       Он лежал у подножия старого дуба, раскинув руки в стороны. Его деревянный меч — тот самый, который я выточил для него два года назад, — валялся в траве, сломанный пополам. В левой руке он сжимал кунай. Не свой — чужой. Взял у врага, наверное. Взял и успел вонзить ему в плечо, прежде чем…       Я подошёл ближе. В его груди было два отверстия от кунаев. Одно — в левом боку, второе — под ключицей. Кровь уже не текла. Она засохла, пристав к одежде тёмной коркой.       Его глаза были открыты. Смотрели в небо. В них не было страха. Было удивление.       Я опустился на колени рядом с ним. Мои руки не дрожали. Мои глаза не щипало. Я смотрел на него, на его лицо, на его губы, которые вчера кричали: «Смотри, Тобирама, я могу уклониться от пяти ударов!», и чувствовал только эту странную, ледяную тишину.       — Итама, — сказал я.       Он не ответил. Он не мог ответить.       Я закрыл ему глаза. Медленно, аккуратно, как учила меня мать, когда я был маленьким и боялся темноты. «Если закрыть глаза мёртвому, он увидит свет», — говорила она. Я не знал, правда ли это. Но я всегда закрывал глаза тем, кто умирал рядом.       Я поднялся. Огляделся.       Вару был не здесь.       Я пошёл дальше, вдоль берега. Следы становились путаными — наши отступали, Учиха наступали. Здесь лежал ещё один наш — я не знал его имени, только лицо. Там — двое Учиха. Один с пробитой головой, второй с перерезанным горлом.       Наши сражались. Они сражались до конца.       Я нашёл Вару за большим валуном, у самой воды.       Он сидел, прислонившись спиной к камню, и смотрел на реку. Его лицо было белым, как бумага. На груди — тёмное пятно, расползающееся по одежде. Нож в боку. Взрослый кунай, вошедший по самую рукоять.       Рядом с ним лежала его палка. Сломанная. Перерубленная пополам.       Я сел перед ним на корточки. Его глаза медленно повернулись ко мне. В них не было удивления. Не было страха. Было что-то другое. Что-то, что я видел в нём всегда, с самого первого дня. Тихое, глубокое, как вода в горной реке.       — Тобирама, — сказал он.       Голос был тихим, ровным, как будто он просто поздоровался.       — Я здесь, — сказал я. — Я здесь, Вару.       — Я знал, что ты придёшь, — сказал он. — Я ждал.       Я посмотрел на его рану. Кровь всё ещё текла, но медленно, вязко. Лёгкое пробито. Артерия не задета — иначе он умер бы сразу. Но он всё равно умрёт. Скоро.       — Не говори, — сказал я. — Я вытащу тебя. Я…       — Не надо, — перебил он. — Не надо врать. Ты никогда не врал мне. Не начинай сейчас.       Я замолчал.       Его рука медленно поднялась и коснулась моего запястья. Пальцы были холодными. Такими холодными, что я чувствовал их даже сквозь одежду.       — Итама? — спросил он.       — Итама умер.       Он кивнул. Медленно, тяжело.       — Я видел, — сказал он. — Он дрался. До конца. Он не плакал. Ты научил его не плакать.       — Я научил его не плакать, — повторил я.       — Это хорошо, — сказал Вару. — Что он не плакал.       Он замолчал. Его дыхание стало прерывистым, с хрипом. Кровь на губах выступила розовой пеной.       — Вару, — сказал я. — Не уходи. Слышишь? Не уходи.       Он посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, улыбка, может быть, сожаление.       — Ты… — начал он и закашлялся. — Ты плачешь?       Я поднёс руку к лицу. Щека была мокрой.       — Нет, — сказал я. — Я не плачу.       — Врёшь, — прошептал он. — Ты всегда врал. Но я… я всё равно… любил тебя. Как брата. Настоящего.       — Вару…       — Обещай мне, — сказал он. Его голос стал твёрже, собраннее, как будто он собрал все силы, что у него остались. — Обещай, что построишь то место, о котором говорил Хаширама. Где реки чистые. Где дети не умирают.       — Обещаю.       — И… — Его дыхание снова прервалось. — И не вини себя. Ты не мог… ты был не здесь. Ты…       Он не договорил.       Его рука соскользнула с моего запястья и упала на землю. Глаза остались открытыми, смотрели на реку, на красную воду, которая текла, не останавливаясь, не замечая, что на её берегу умер ещё один ребёнок.       Я сидел перед ним, глядя на его лицо, и чувствовал, как слёзы текут по моим щекам. Я не вытирал их. Я не мог. Мои руки были заняты — они держали его холодные пальцы и не могли разжаться.       Я не знаю, сколько я просидел так. Минуту. Час. Вечность.       Потом я закрыл ему глаза. Медленно, аккуратно.       — Ты увидишь свет, Вару, — сказал я. — Ты увидишь.       Я встал. Мои ноги затекли, но я не чувствовал этого. Внутри меня была только тишина. Ледяная, бесконечная тишина.       Я посмотрел на реку. На красную воду, которая текла вниз, к горам, где она становилась чистой. Где я хотел однажды привести их.       Я никогда не приведу их туда.       Я повернулся и пошёл обратно в лес, не в лагерь, а в лес. Туда, где следы Учиха уходили в чащу.       Восемь человек. Я насчитал восемь.       Я найду их. Всех.       Вставка. Хаширама       Я вернулся в лагерь через час после того, как Тобирама ушёл в лес.       Я был на южной границе, помогал отцу отражать атаку, которую Учиха предприняли, чтобы отвлечь наши силы. Это была ловушка. Я понял это, когда увидел, что на нас напали всего пятеро — слишком мало для настоящего боя.       Я побежал обратно. Я бежал быстрее, чем когда-либо в жизни. Я чувствовал деревья, которые тянулись ко мне, просили помощи, но я не мог остановиться. Я чувствовал что-то ещё, что-то холодное, тяжёлое, что опускалось на лагерь, как туман.       Я опоздал.       Я увидел ворота. Тела. Кровь на земле. Я увидел Капу за бараком — она лежала на спине, её глаза были закрыты. Кто-то закрыл их. Тобирама.       Я нашёл Итаму у старого дуба. Его глаза были закрыты. Тоже Тобирама.       Я нашёл Вару у реки. Его глаза тоже были закрыты.       Тобирамы нигде не было.       Я стоял на берегу, глядя на красную воду, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Как деревья вокруг меня начинают дрожать — не от ветра, от моей чакры, которая вырывалась наружу, которую я не мог контролировать.       — Хаширама! — крикнул кто-то сзади. Один из наших. — Хаширама, остановись! Ты разрушишь всё!       Я сжал кулаки. Деревья замерли. Я не мог позволить себе сорваться. Не сейчас. Не тогда, когда Тобирама был где-то там, один, с восемью Учиха.       Я повернулся и пошёл в сторону леса.       Я нашёл его через два часа.       Он сидел на поляне, окружённой высокими соснами. Вокруг него лежали тела. Я насчитал все восемь.       Тобирама сидел в центре, скрестив ноги, и смотрел на свои руки. Его одежда была разорвана, лицо — в крови. Не своей. В левой руке он сжимал кунай, лезвие которого было сломано наполовину.       Он не плакал. Он не двигался. Он просто сидел и смотрел.       — Тобирама, — позвал я.       Он не ответил.       Я подошёл ближе. Опустился на колени рядом с ним.       — Тобирама, — повторил я. — Всё кончено. Пойдём домой.       — Дома нет, — сказал он.       Голос был ровным, пустым. Не его голос. Чужой.       — Дом есть, — сказал я. — Я построю новый. Мы построим вместе.       Он медленно поднял на меня глаза. В них не было слёз. Не было боли. Была только тишина.       — Я не смог защитить их, — сказал он. — Я обещал. Я обещал себе, что они не умрут. И они умерли.       — Ты не мог…       — Я не был там, — он перебил меня, и в его голосе наконец появилось что-то. Не боль. Ярость. Ледяная, бесконечная ярость. — Я был на задании. Я считал телеги с едой, пока они убивали моих братьев. Я смотрел на тракт, пока Итама вонзал кунай в плечо взрослого мужчины. Я шёл через лес, пока Вару умирал у реки, один, без меня.       Он встал. Медленно, тяжело, как старик.       — Я поклялся, — сказал он, глядя на небо. — Я поклялся, что больше никто не умрёт. Я поклялся, что стану достаточно сильным, чтобы защитить их. И я нарушил эту клятву. Как и все остальные.       — Тобирама…       — Я построю это место, — сказал он. — Твою деревню. Я построю её. Но не ради мечты. Ради клятвы. Чтобы больше никогда, слышишь, никогда ни один ребёнок не умирал в лесу, пока его старший брат считает телеги с едой.       Он повернулся ко мне. В его глазах горел огонь. Холодный, синий, как лёд.       — Я сделаю это, Хаширама. Я построю стены. Я создам правила. Я создам систему, которая не позволит этому случиться снова. И если для этого мне придётся стать чудовищем — я стану им.       Он шагнул мимо меня и пошёл к лагерю, не оглядываясь.       Я остался на поляне, окружённой телами, и смотрел ему вслед.       Я знал, что только что потерял брата. Не того, который умер у реки. Того, который стоял сейчас передо мной.       Он был жив. Он дышал. Он говорил. Но что-то в нём умерло сегодня. Что-то, что я не смогу вернуть никогда.       Я опустил голову и заплакал.       Я плакал по Итаме. По Вару. По Кане. По всем, кого мы потеряли. И по Тобираме, который теперь никогда не будет прежним.       Конец вставки.       В ту ночь я не спал.       Я сидел на крыльце нашего барака — того, где мы жили с Итамой и Вару — и смотрел на звёзды. Внутри меня была только тишина. Ледяная, бесконечная.       Хаширама пытался говорить со мной. Я не отвечал. Отец пришёл, посмотрел на меня, кивнул и ушёл. Он понимал. Он потерял братьев. Он знал, что это такое.       Кана была мертва. Итама был мёртв. Вару был мёртв.       Я остался один. Не в лагере — там были люди. Не в семье — у меня был Хаширама. Я остался один в своей голове, в своей тишине, в своей пустоте.       Я взял лист бумаги, перо и начал писать.       Не дневник. Не письмо. План.       Я писал о том, как должна быть устроена деревня, о которой говорил Хаширама. О стенах, которые защитят от врагов. О правилах, которые будут едины для всех. О системе, которая не позволит ни одному ребёнку умереть в лесу.       Я писал о том, что нужно создать школу, где будут учить всех — не только детей кланов, но и тех, у кого нет фамилии. Я писал о том, что нужны разведчики, которые будут следить за врагами, и контрразведчики, которые будут следить за своими. Я писал о том, что нужны законы, которые будут работать для всех.       Я писал до рассвета.       Когда солнце поднялось над горизонтом, я отложил перо и посмотрел на то, что написал. Двадцать страниц. Плотных, убористых, без единой помарки.       Я знал, что это не вернёт Итаму и Вару. Я знал, что это не залечит рану, которая открылась в груди. Но я знал и другое: это единственное, что я могу сделать. Единственный способ не сойти с ума от этой ледяной тишины.       Я свернул бумаги, спрятал их под койку и вышел на улицу.       Хаширама сидел на крыльце соседнего барака и смотрел на восход. Увидев меня, он поднялся.       — Ты как? — спросил он.       — Я в порядке, — сказал я.       Он посмотрел на меня. В его глазах была такая боль, что мне стало трудно дышать. Но я не отвёл взгляда.       — Ты не в порядке, — сказал он. — И я не в порядке. Но мы справимся. Мы справимся, Тобирама.       Я кивнул.       — Мы построим деревню, — сказал я. — Мы построим её для них.       — Для Итамы и Вару?       — Для всех, — я посмотрел на небо, где звёзды уже гасли, уступая место утреннему свету. — Чтобы никто больше не умирал в лесу, пока его брат считает телеги с едой.       Хаширама подошёл и положил руку мне на плечо. Я не отстранился.       — Мы построим, — сказал он. — Вместе.       Мы стояли так, глядя на восход, и молчали.       Внутри меня всё ещё была тишина. Ледяная, бесконечная. Но в этой тишине впервые за много часов появилось что-то ещё. Не надежда. Не тепло. Просто решение.       Я не смог защитить их. Но я сделаю так, чтобы их смерть не была напрасной.       Я создам мир, в котором дети не будут умирать в лесу.       И пусть этот мир будет построен на костях. На моих костях, если понадобится.       Я построю его.