Река, что помнит кровь

      Возраст Тобирамы: 10–11 лет       Территория клана Сенджу, поляна за восточным лагерем       Итаме исполнилось пять лет, когда я впервые взял его на тренировку.       Не на ту, где отец гонял взрослых мужчин до кровавого пота. Не на ту, где Хаширама уходил в лес и возвращался с новыми шрамами, о которых никогда не рассказывал. На свою. На ту, что я устроил на поляне за восточным лагерем, где никто не мешал и не смотрел.       Поляна была небольшой, окружённой старыми соснами. Земля здесь была плотной, утоптанной — я приходил сюда каждый день уже третий год. В центре стоял деревянный столб, изрезанный досками, с воткнутыми в него сюрикенами. По краям были разложены камни разного размера — для тренировки равновесия. На ветке ближайшего дерева висела верёвка с узлами — для развития хвата.       Я создавал это место постепенно. Камень за камнем. Удар за ударом. Это был мой мир, маленький, понятный, подчиняющийся только мне.       — Здесь ты будешь учиться, — сказал я Итаме.       Он стоял на краю поляны, сжимая в руках деревянный меч, который я выточил для него на прошлой неделе. Меч был коротким, лёгким, с закруглённым концом. Не оружие — игрушка. Но Итама сжимал его так, будто это был самый настоящий клинок.       — А что здесь делать? — спросил он, оглядываясь по сторонам. Глаза его горели.       — Сначала научишься стоять.       — Я умею стоять! — Он выпрямился, выставив вперёд меч. — Смотри!       — Нет, — я подошёл к нему и рукой поправил его стойку. — Шире ноги. Вес распредели равномерно. Меч держи не в напряжении, но и не расслабляй. Ты не на параде, Итама. Ты в бою. Каждое твоё движение должно быть просчитано. Каждая лишняя секунда может стать последней.       Он нахмурился, но послушно расставил ноги шире.       — А Вару?       — Что Вару?       — Он будет учиться со мной?       Я посмотрел в сторону лагеря. Вару сидел на крыльце нашего барака, обхватив колени руками, и смотрел в нашу сторону. Он всегда смотрел, когда я уходил с Итамой. Но никогда не просился с нами.       — Вару будет учиться позже, — сказал я. — Сейчас он ещё маленький.       — Ему четыре года! — возмутился Итама. — Я в четыре года уже бегал!       — Ты в четыре года ещё не умел держать кунай.       — А он умеет?       Я промолчал. Вару действительно умел. Я видел, как он тайком берёт мои сюрикены, когда я ухожу на разведку. Как крутит их в руках, повторяя мои движения. Как пытается метнуть в деревянный забор, но сила ещё не та — сюрикены падают, не долетев до цели.       Он делал это в одиночестве. Никогда при мне. Никогда при Вару. Только когда думал, что никто не видит.       — Вару другой, — сказал я осторожно. — Он не любит, когда на него смотрят.       — Потому что он трус? — спросил Итама. Я резко развернул его за плечо и посмотрел в глаза. Мои пальцы, наверное, сжались сильнее, чем нужно, потому что Итама вздрогнул и попытался вывернуться.       — Никогда, — сказал я медленно, — никогда не называй его трусом. Понял?       — П-понял, — пробормотал он. Я отпустил его. Он отступил на шаг, потирая плечо, и смотрел на меня с обидой и непониманием.       — Вару не трус, — сказал я уже спокойнее. — Он просто по-другому смотрит на мир. Он замечает то, что другие пропускают. Это не слабость. Это... — я запнулся, подбирая слово, — это дар.       — Как у Хаширамы? — спросил Итама.       — Другой дар. Но такой же ценный.       Итама замолчал, переваривая услышанное. Потом кивнул.       — Ладно. Я не буду его обзывать. Но он всё равно должен учиться со мной. Он же мой брат.       Я посмотрел на Итаму. В его словах не было жалости или снисхождения. Только твёрдая, недетская убеждённость: мы вместе, значит, мы делаем всё вместе.       — Когда он будет готов, — сказал я. — А пока — стойка. Ещё раз.       Итама вздохнул, но снова расставил ноги, поправил хват на мече и замер.       — Держи, — скомандовал я. — Считаю до ста. Если пошевелишься — начинаем сначала.       — Сто? — Глаза Итамы округлились. — Это же долго!       — В бою бывает дольше. Начали.       Я сел на пень на краю поляны и достал из-за пояса свой кунай. Не для метания — для заточки. Мне нужно было чем-то занять руки, пока Итама стоял, пытаясь не дышать слишком громко.       На самом деле я не ждал от него многого. В пять лет я сам не умел держать стойку дольше минуты. Но я знал: тело должно привыкнуть к напряжению раньше, чем мозг научится с ним справляться. Только так движение становится рефлексом. Только так ты перестаёшь думать и начинаешь делать.       Итама продержался сорок семь секунд. Я не стал его ругать. Он и сам знал, что не справился. Он стоял, тяжело дыша, с красным от напряжения лицом, и смотрел на меня с вызовом.       — Ещё раз, — сказал я.       — Ещё раз, — повторил он и снова встал в стойку.

***

      Хаширама       Я видел их с крыльца. Тобирама сидел на пне, делая вид, что точит кунай, но я знал, что он не спускает глаз с Итамы. Каждое движение, каждое колебание — он всё замечал. Он всегда всё замечал.       — Они там уже час, — сказала Кана, подходя сзади. В руках она держала миску с рисом, но не ела, просто сжимала её, глядя в сторону поляны.       — Да.       — Итама ещё маленький для этого. Я посмотрел на неё. Она выглядела усталой — больше обычного. Под глазами залегли тени, губы сжаты в тонкую линию.       — Тобирама не будет делать ему больно, — сказал я.       — Я боюсь не боли, — ответила Кана. — Я боюсь, что он привыкнет. Что он... станет таким.       — Таким?       — Как твой брат. Как твой отец. — Она замолчала, словно испугавшись собственных слов. — Прости. Я не хотела...       — Всё в порядке, — сказал я. Я знал, что она имеет в виду. Она боялась, что Итама станет холодным. Расчётливым. Таким, кто никогда не плачет, даже когда больно. Таким, кто смотрит на смерть как на математическую задачу.       Я знал, что Тобирама именно такой. Я знал это лучше, чем кто-либо.       Но я также знал то, чего не знала Кана. Я видел, как Тобирама украдкой поправляет Итаме воротник, когда думает, что никто не смотрит. Как он завязывает шнурки на его обуви, потому что Итама никак не может научиться делать это сам. Как он возвращается с разведки и первым делом идёт не к отцу с докладом, а к младшим братьям, чтобы убедиться, что они живы.       Он не показывал этого. Он никогда не показывал. Но я видел.       — Он не сделает из Итамы монстра, — сказал я Кане. — Он сделает из него воина. Потому что в этом мире, если ты не воин, ты умираешь. Тобирама знает это лучше всех. Он хочет, чтобы Итама выжил.       Кана опустила голову. Её плечи дрогнули.      — А если он не хочет быть воином?       Я не знал, что ответить. В этом мире не спрашивали, кем ты хочешь быть. Ты был тем, кем тебя сделала война.       — Тогда, — сказал я тихо, — Тобирама будет защищать его. Пока может.       Кана подняла на меня глаза. В них стояли слёзы, но она не плакала. Она уже научилась не плакать. Как и все мы.       — Вы оба такие странные, — сказала она. — Ты веришь в мир, которого не существует. А он верит, что может защитить всех. Кто из вас безумнее?       Я улыбнулся.       — Наверное, оба.       Она покачала головой и ушла в дом. А я остался сидеть на крыльце, глядя, как маленькая фигурка Итамы снова и снова встаёт в стойку под холодным, внимательным взглядом Тобирамы.

***

      Через неделю к нам присоединился Вару. Он не просился. Он просто пришёл. Я сидел на пне, Итама отрабатывал уклонения от моих медленных ударов палкой, когда из-за деревьев показалась маленькая фигура.       Вару остановился на краю поляны, держа в руках деревянную палку — не меч, просто палку, которую он, видимо, нашёл по дороге. Он не сказал ни слова. Просто встал и посмотрел на меня.       — Ты пришёл тренироваться? — спросил я.       Он кивнул.       — Ты знаешь, что будет трудно?       Кивок.       — Что я не буду делать поблажек?       Снова кивок.       Я посмотрел на Итаму. Тот стоял, тяжело дыша, но улыбался во весь рот.       — Вару! — закричал он. — Я же говорил, что ты придёшь!       Вару не ответил. Он просто подошёл ближе и встал рядом с братом. Плечом к плечу.       Я смотрел на них и чувствовал что-то, что не мог назвать. Не гордость. Не радость. Что-то другое. Тёплое и острое одновременно, как укол в солнечное сплетение.       — Хорошо, — сказал я, вставая. — Тогда начнём с самого начала. Итама, покажи брату стойку.       Итама выпрямился, расставил ноги, выставил меч вперёд. Всё правильно. Всё так, как я учил.       Вару посмотрел на него, потом на меня. И повторил.       Неуклюже. Неправильно. Ноги слишком узко, палка дрожит в руках, плечи напряжены. Но он повторил.       — Шире ноги, — сказал я, подходя и поправляя его. Мои руки легли ему на плечи, чувствуя, как напряжены мышцы. — Не зажимайся. Дыши ровно. Ты не держишь стену, ты держишь оружие. Оно должно быть продолжением твоей руки, а не грузом.       Вару выдохнул и немного расслабился.       — Так?       — Лучше. Ещё раз.       Он поправил ноги. Палка перестала дрожать.       — Хорошо. Теперь держите. Итама, сто. Вару, тридцать. Если пошевелитесь — начинаем сначала.       — Опять сто? — простонал Итама.       — Сто двадцать, — сказал я.       Итама замер, боясь даже вздохнуть громко. Вару стоял молча, глядя прямо перед собой.       Я сел на пень и снова взял кунай. В этот раз я не делал вид, что точу. Я просто сидел и смотрел на них.       Итама — огонь. Быстрый, яркий, горячий. Он будет атаковать первым, будет бить сильно, будет кричать в бою. Он может стать великим воином, если научится контролировать свою ярость.       Вару — вода. Тихий, глубокий, терпеливый. Он будет ждать, наблюдать, бить точно и без лишнего шума. Если он выживет, он переживёт многих.       Я смотрел на них и думал о том, что сказал Хашираме у реки много лет назад. «Я не хочу, чтобы он вырос таким, как я».       Но глядя на них сейчас, я понимал: они уже не станут такими, как я. Они станут собой. Итама будет драться яростно и громко, и враги будут видеть его лицо перед смертью. Вару будет наносить удар из тени, и враги даже не узнают, кто их убил.       Они станут собой. И это было одновременно и утешением, и страхом.       Потому что «быть собой» в этом мире означало одно: быть оружием.

***

      Кана       Я не хотела, чтобы Вару шёл на ту поляну.       Я знала, что это случится. Знала с того дня, как увидела, как он крадёт сюрикены Тобирамы и пытается их метать. Знала, когда замечала, как он смотрит на старшего брата — не с восхищением, как Итама, а с чем-то более глубоким. С пониманием.       Вару никогда не был похож на других детей. Он родился тихим, и я помню, как испугалась тогда — а вдруг он немой? Вдруг что-то не так? Но он просто смотрел. Всё время смотрел. На меня, на Итаму, на отца, на небо, на деревья. Смотрел и запоминал.       Я думала, что смогу защитить его. Что если я буду рядом, если я не спущу с него глаз, он останется ребёнком. Будет играть, бегать, кричать, как Итама. Будет жить.       Но он уже не был ребёнком. Он никогда им не был.       Я стояла у окна и смотрела, как он идёт через лагерь с палкой в руке. Прямо. Не оглядываясь. Не прощаясь. Как будто знал, что если обернётся, я позову его назад. И он не сможет ослушаться.       Я не позвала.       Потому что я тоже знала. В этом мире нет места для тех, кто не умеет защищать себя. Я не могла дать Вару безопасность. Я могла дать ему только надежду, что он выживет. А надежда эта была спрятана на поляне за восточным лагерем, в холодных глазах мальчика, который перестал быть ребёнком в семь лет.       Тобирама.       Я не любила его. Не могла любить. Он был слишком похож на Буцуму — такой же холодный, такой же расчётливый, такой же чужой. Но я уважала его. Потому что он никогда не врал. Ни мне. Ни Итаме. Ни Вару. Когда он сказал Итаме: «Я научу тебя», он имел в виду именно это. Он научит. Не пожалеет. Не остановится. Потому что в его мире жалость — это смерть.       Я смотрела на поляну, где три фигурки замерли в неподвижности — Тобирама на пне, Итама и Вару в стойках — и думала о том, что отдала бы всё, чтобы они никогда не знали того, что знаю я.       Чтобы они никогда не видели, как человек падает, когда в него входит кунай. Как меняется его лицо — от ярости к удивлению, от удивления к пустоте. Как воздух наполняется запахом железа, который не выветривается днями.       Чтобы они никогда не просыпались среди ночи от криков — своих или чужих — и не могли понять, где кончается сон и начинается реальность.       Но они уже знали. Итама — с пяти лет, когда отец взял его на границу. Вару — с четырёх, когда он увидел то, что я не смогла от него скрыть.       Они уже были частью этого мира. И ничего не могло их спасти, кроме умения убивать.       Я отошла от окна, взяла миску с рисом и начала готовить ужин. Руки дрожали, но я не обращала на это внимания. Руки всегда дрожали. С того дня, как я перестала быть Каной из клана Фума и стала «женой Буцумы Сенджу».       Я не знала тогда, что дрожь в руках пройдёт только через много лет. И вернётся снова в тот день, когда я увижу Вару в последний раз.       Но тогда я просто месила рис и смотрела, как за окном медленно садится солнце.

***

      Прошёл месяц.       Итама научился держать стойку минуту. Вару — сорок пять секунд. Итама мог уклониться от трёх медленных ударов подряд. Вару — от двух.       Они были разными. Итама нападал, даже когда я просил его защищаться. Он не умел ждать. Каждое его движение было атакой, даже когда он отступал. Это была не техника — это был характер. Он рвался вперёд, как вода через плотину, и я часто останавливал его, чтобы он не выдохся раньше времени.       Вару был другим. Он не нападал. Он ждал. Стоял в стойке, смотрел на меня своими тёмными глазами, и ждал, когда я сделаю первый шаг. А когда я делал — уклонялся. Не эффектно, не быстро, но точно. Как будто знал, куда я ударю, ещё до того, как я сам это решал. Я не знал, откуда в нём это. Может быть, это был дар, о котором я говорил Итаме. Может быть, просто страх.       — Ты не атакуешь, — сказал я ему однажды, когда мы закончили.       Он посмотрел на меня.       — Я не умею.       — Умеешь. Ты просто не хочешь.       Он опустил глаза. Его палка, которую он так и не променял на меч, висела на поясе, привязанная верёвкой.       — Я не хочу делать больно, — сказал он тихо.       Я сел перед ним на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне.       — Вару, — сказал я. — Ты должен понять одну вещь. В бою ты либо делаешь больно, либо тебе делают больно. Третьего не дано.       — А если убежать?       — Если ты убегаешь, ты должен быть уверен, что быстрее. И что у тебя есть место, куда бежать. Враг всегда может оказаться быстрее. Или загнать тебя в угол. И тогда у тебя не будет выбора.       Он молчал. Я видел, как он переваривает мои слова, как крутит их в голове, примеряя к себе.       — Итама умеет, — сказал он наконец. —Итама другой. Он смелый. А я...       — Ты не трус, Вару. — Я взял его за плечи, чувствуя, как он весь напрягается. — Ты просто не хочешь причинять боль. Это не слабость. Это... это то, что делает тебя человеком. Но если ты не научишься защищать себя, ты умрёшь. А я не хочу, чтобы ты умирал. Ты понял?       Он поднял на меня глаза. В них не было слёз. Только твёрдая, взрослая решимость, которая пугала меня больше, чем любой крик.       — Я понял, — сказал он. — Я попробую.       — Хорошо.       Я встал и отошёл на несколько шагов.       — Итама, — позвал я.       Итама, который до этого стоял в стороне и крутил в руках свой деревянный меч, подбежал к нам.       — Да?       — Покажи брату, как ты атакуешь. Итама ухмыльнулся, встал в стойку и сделал выпад. Быстрый, резкий, с криком. Его меч рассек воздух с резким свистом.       — Видал? — сказал он, поворачиваясь к Вару.       Вару кивнул. Потом медленно поднял свою палку, встал в стойку — ноги шире, дыхание ровнее — и сделал выпад.       Без крика. Без ухмылки. Без лишних движений.       Палка ушла вперёд прямой, точной линией и замерла в сантиметре от моего живота.       Я не отступил. Я смотрел на палку, потом на Вару.       — Хорошо, — сказал я. — Ещё раз.       Он повторил. Десять раз. Двадцать. Каждый удар был одинаковым — прямым, точным, без лишнего шума. Как у взрослого. Итама смотрел на брата с открытым ртом.       — Ты... ты как Тобирама! — выпалил он.       Вару опустил палку и посмотрел на меня.       — Нет, — сказал он тихо. — Я не как Тобирама. Я как Вару.       Я не улыбнулся. Но внутри меня что-то дрогнуло.       Ночью я не мог уснуть.       Я лежал на верхней койке, слушая, как Хаширама посапывает внизу, как где-то в соседней комнате возится Кана, как Итама во сне бормочет что-то про мечи и драконов.       Вару спал тихо. Он всегда спал тихо. Как будто боялся, что его услышат.       Я думал о том, что сказал Вару сегодня. «Я не как Тобирама. Я как Вару».       Он прав. Он не как я. Он лучше.       Я в его возрасте уже убил человека. Я вонзил кунай в шею взрослому мужчине и даже не вздрогнул. Я не чувствовал ничего, когда его кровь залила мне руки. Только пустоту.       Вару не такой. Он не хочет причинять боль. Он не хочет убивать. Даже когда стоит в стойке, даже когда учится наносить удар, в его глазах нет того холода, который я видел в своём отражении.       Я должен был радоваться. Я должен был чувствовать облегчение, что он не стал мной. Но я чувствовал только страх.       Потому что этот мир не прощает тех, кто не хочет убивать. Он ломает их. Медленно или быстро — неважно. Он ломает всех. И я не знал, смогу ли я защитить Вару, когда придет время.       Я никогда никого не смог защитить. Каварама умер, когда я был слишком мал, чтобы держать кунай. Двое других братьев — я даже не помнил их лиц. Мать умерла у меня на руках, а я сидел под крыльцом и сжимал кулак во рту, чтобы не закричать.       Я не смог защитить их. Никого.       И теперь я должен был защитить Итаму и Вару. И я не знал, смогу ли. Я не знал, достаточно ли я силён. Достаточно ли быстр. Достаточно ли холоден.       Но я знал одно: я буду пытаться. Каждый день. Каждый час. Каждое мгновение. Я буду учить их. Делать их сильнее. Быстрее. Жёстче.       Потому что если они умрут, если я снова не смогу защитить тех, кто мне дорог, то во мне не останется ничего, кроме пустоты. А пустота — это единственное, чего я боялся по-настоящему.       Я закрыл глаза и представил реку. Чистую, прозрачную, ту, что в горах.       Я представил, что однажды приведу туда Итаму и Вару. Что они будут стоять на камнях, босиком, и вода будет омывать их ноги. Что они будут смеяться, как обычные дети.       Я представил это так ясно, как будто это уже случилось.       Я не знал тогда, что это никогда не случится.