Семь смертных грехов

Тем временем в обители Decus

Гордость брала вверх над разумом. Убирая последние осколки этих безрассудных мыслей, толком не подкреплённых выводов, Масами медленно встал с кровати и начал собираться. Тщательно подбирал одежду, аксессуары и укладывал свои длинные волосы, скрепил передние пряди сзади серебрённой шпилькой. Безупречен как и всегда. Ноги несут его к излюбленной обители, где и выслушают и совет дадут. И главное вкусно накормят. Место это именуется как — Gula. Как только ноги греха вступают на земли обители. Перед глазами возвышаются многочисленные дома. На первых этажах которых располагаются различные забегаловки, семейные кафе, элитные рестораны. Но ему нужен был лишь один. Название ему — Дом отверженных. Свернув с оживлённой улицы в более уединённые переулки он начал плутать по ним. И вот наконец то в глубине одного из них виднелось здание. Чёрный фасад из кирпичей, большие панорамные окна, из которых сочился желтоватый свет. Треугольные крыши чердачных помещений, придавали ещё больший антураж. На входе встречала массивная арочная дверь из темного дерева. Масами лёгким движением открыл её. С виду не большой дом снаружи, был огромным внутри. Абсолютно все там было тёмным. Пол из чёрного мрамора. Мебель преимущественно из эбенового дерева. Всё те же стены из чёрного кирпича. Ему нравилось тут, чем то напоминает его собственный дом. Пройдя немного вглубь дома он оказывается в гостиной и усаживается на первый попавшийся диван. — Хёнбин, ты тут? —  крикнул Масами и стал оглядываться по сторонам, пытаясь найти своего приятеля. — Я тут, мой сладкий, — С ехидной улыбкой вышел грех иза двери соседней комнаты. — Фу! Давай вот без этого. Масами грозно посмотрел на него своими алыми глазами, не сводя их с приближающейся фигуры. — Да ладно тебе, ты редко приходишь. Я успел соскучиться. — Ладно. Есть у тебя что-нибудь поесть? — Ты ещё и спрашиваешь. — Хёнбин подскочил с места и убежал куда-то. Через пару мгновений уже нёс поднос с выпивкой и многочисленными закусками. — Спасибо. — Что-то случилось? — попутно спросил тот расставляя приборы на стол. — Я не знаю. Просто кое-что не даёт покоя. — Рассказывай. Масами задумался, уставившись на стол где была еда. В голове крутилось всё, что произошло и не знал с чего начать. И стоит ли в принципе об этом говорить. Его взгляд был все также направлен в сторону, где крыса под тихую утаскивает пару закусок, не придавая этому никакого значения. В ту же секунду из раздумий его вырывает шипение Хёнбина. — Тц, Вельзи, имей совесть, не при гостях же. У тебя по дому полно еды. Крыса лишь неловко пискнула и убежала прочь, всё же успев прихватить с собой пару кусочков сыра. — Извини уж его. — Ну есть я уже от туда не буду, тоже уж меня прости. Хёнбин лишь посмеявшись, отодвинул поднос от Масами и пододвинул к нему бокал с только что налитым напитком. — Так что? Уж долго ты молчишь, обычно всё выкладываешь под чистую. Гордыня всё так же молчал. Лишь медленно пил свой напиток. Хёнбин не дождавшись ответа, быстро встал и подошел к спинке дивана прям за ним. Тот не реагировал, это было очень странно. «Что же такого произошло и даже не делится.» Он медленно потянулся к его подбородку, но не успел коснуться как улетел с места. Его левая щека заныла от ужасающей боли, а сверху навалилось что-то тяжёлое, словно зверь. Ещё удар. По щеке уже льётся до того забытое тепло собственной крови. Через волосы, что налипли на глаза, ему всё же удаётся рассмотреть знакомый силуэт. Эти взъерошенные белокурые волосы — Джейден. — Блять, остановись! Черт тебя побери! — закричал Хёнбин уворачиваясь от очередного удара, будто обезумевшего греха. — Джей! В себя приди уже, дерьма кусок, — Пытался достучаться Масами, но слова затерялись в этом хаосе. Удар за ударом. С каждым новым чувствовалась огромная ярость, что только нарастала. Остаётся только уклоняться. Ибо он навис всем своим весом, не давая шанса нанести ответный удар. Подгадав момент, Масами решает попробовать его оттащить от Хёнбина. Схватив Джейдена за плечи, тот сумел сковать его движения на несколько коротких секунд. Но почти сразу с ещё большей силой он начал вырываться. В моменте, забыв о собственной защите, щека Масами взмывает диким жаром. Он резко отдёрнулся назад и попятился к стене. В ушах неустанно звенело. Замах. Твёрдый кулак попадает прямо по челюсти. Глаза Хёнбина ловят, взгляд устремленный в самую душу. Похоть поднимает его за шиворот. И рычит не внятное, всё так же не сводя своих голубых глаз с него: — Из-за тебя!... Я!... Что ты собирался делать... От Джейдена исходил плотный запах алкоголя. Это нельзя было не почувствовать. — Ты пьян, Джейден, успокойся мать твою. Что я сделал?! Хёнбин харкнул в него сгустком крови. Тот плотной каплей скатывался по груди, что ходила ходуном от учащённого дыхания греха. — ДА Я ПЬЯН И ЧТО С ТОГО! Че вы все доёбываетесь до этого? Хёнбин опешил от такой реакции. Но руки Джейдена ослабли. — Блядство! Похоть напоследок вписал его в стену и отошёл от него. Направляясь к диванам и упал на один из них. Хёнбин последовал за ним же, потирая твою челюсть и сел на диван напротив. Он перевёл взгляд на Масами, тот лишь покачал головой, потирая место удара. Взгляд был холодным как и всегда. Спокойно тот направился в сторону бара, принеся 3 пакета со льдом. Протянул каждому, прикладывая один к своей щеке. Он тихо сел на диван посередине и томно переводил взгляд с одного греха, на другого. Оба были потрепаны. Джейден всё ещё был таким же безумным, но что-то ещё проскальзывало в нем. Он дышал тяжело, костяшки на его руках были побиты, покраснели, а из нескольких мест тонкими ручьями стекала кровь. Хенбин на удивление был спокоен, будто каждый день его избивают. На щеке уже проявилась гематома, занимающая большую часть левой стороны лица. У носа видны разводы от крови. Вид так себе конечно. — Джей, что это было? — серьёзным тоном произнёс Масами. Похоть лишь перевел свои глаза на него, будто намекая на что-то. И молчал. «Твоему безупречному лицу тоже досталось.» — отмечая красный след на его белоснежной коже. Послышался тихий смешок. — Не думал что меня отметелят без причины. Хёнбин откинулся на спинку, расправив руки и смотрел в сторону Джейдена. Тот смотрел на него пристально, без толики сожаления. Будто причина была. И достаточно веская. — Я оповещу Юмина, что мы придем. А вы оба приведите себя в порядок, тошно на вас смотреть. — Да будто это я виноват, что так выгляжу. — изъявил Хёнбин и встав, ушёл в свой кабинет. — Уборная знаешь где, иди, Джей. — чуть ли не приказывал Масами. И тот ушёл.

***

На улице их встретил холодный ветер. Масами вышел первым, прижимая лёд к щеке, и остановился на крыльце, вдыхая воздух, который пах гарью и чем-то сладким, то ли сгоревшим сахаром, то ли чужими снами. Хёнбин вывалился следом, потирая челюсть, и встал рядом. Тоже смотрел на улицу, но видел, наверное, своё. — Жив? — спросил Масами, не оборачиваясь. — Вроде, — хмыкнул Хёнбин. Голос звучал сипло. — А ты? — Терпимо. Они помолчали. Где-то в переулке бродячий демон тащил за собой пустую тележку, колёса скрипели, как сотня маленьких душ. Джейден вышел последним. Он не смотрел по сторонам. Он просто стоял, опустив плечи, и его руки с разбитыми костяшками — безвольно висели вдоль тела. Масами покосился на него. Хотел что-то сказать, но так и не сказал. — Идём, — бросил он коротко и шагнул вперёд. Они шли молча. Хёнбин шёл первым, чуть впереди. Масами за ним, прямой, как струна, даже с разбитым лицом сохраняющий осанку. Джейден плёлся сзади. Он смотрел под ноги. На трещины в камне. На тени, которые тянулись за ним, как хвост. На свои руки, с которых всё ещё капала кровь, но он не вытирал её, не зажимал раны, просто нёс, будто это не его тело. — Ты как? — спросил Хёнбин, не оборачиваясь. — Нормально, — ответил Джейден. — Ты выглядишь как дерьмо. — Я и есть дерьмо. Хёнбин хотел что-то добавить, но Масами покачал головой, даже не глядя в их сторону. «Не сейчас». Они свернули в очередной переулок. Здесь было темнее. Факелы горели реже, воздух стал тяжелее — будто сама тьма давила на плечи, проверяя, кто достоин идти дальше. Джейден споткнулся о выступ в полу. Не упал, удержался, но замер на секунду, опираясь рукой о стену. На камне остался кровавый след. Масами остановился. Обернулся. — Джей. — Иду, — глухо ответил тот и оттолкнулся от стены. Он пошёл дальше. Быстрее, чем раньше. Будто пытался доказать, что с ним всё в порядке. Хёнбин пропустил его вперёд и теперь шёл замыкающим. Смотрел на его спину — ссутуленные плечи, взъерошенные волосы, походку, которая стала неуверенной, хотя обычно Джейден двигался как хищник. — Ты помнишь, что было? — тихо спросил Хёнбин. Джейден не ответил. — В «Доме», — уточнил Хёнбин. — В ресторане. Ты помнишь, как ударил меня? — Помню, — голос Джейдена был пустым. — Всё помню. — И за что? Джейден резко остановился. Обернулся. В его глазах мелькнуло что-то — гнев, боль, отчаяние. И тут же погасло. Повисла тишина. Хёнбин смотрел на Джейдена долго. Потом медленно выдохнул. — Джейден, — сказал он тихо. — Ты сейчас не в себе. Правда. Давай дойдём до Юмина, а потом… — А потом что? — перебил Джейден. — Потом ты скажешь, что я перепил? — Я не собирался… — Вы все одинаковые, — Джейден развернулся и зашагал дальше, быстрее, почти бегом. — Все. До одного. Хёнбин остался стоять. Проводил его взглядом.

В обители Umentia

Юмин сидел за своим чёрным столом и уже знал, что сейчас пожалеет, что открыл дверь. В дверях стояли трое. Помятые, побитые и злые. — Расскажите мне ещё раз по порядку, — Юмин сложил руки на столе, — что у вас произошло. Масами шагнул вперёд. Даже после удара он держался так, будто докладывал о выполнении важной миссии, а не о пьяной драке в ресторане. — Вкратце: Джейден в состоянии алкогольного опьянения, полностью не контролируя свои действия, напал на Хёнбина. Нанёс ему несколько тяжёлых ударов. Я, в попытке остановить хаос, также получил урон… — Урон, — повторил Юмин без выражения. — Звучит как сводка с поля боя. — Так и было, — серьёзно ответил Масами. Кабинет наполнился заливистым смехом. Хёнбин держался за живот, пытаясь отдышаться. — А ещё он мне пол бара разнёс! — выкрикнул Хёнбин между всхлипами смеха. — Это сейчас не важно, — отрезал Масами. Юмин перевёл взгляд на Джейдена. Тот стоял чуть позади, ссутулившись, и смотрел в пол, не смея поднять глаз. — Главный виновник сего происшествия, — голос Юмина был ровным, но в нём чувствовалась та самая усталость, — ты нам что-нибудь скажешь в своё оправдание? Джейден поднял голову. Его голубые глаза, обычно насмешливые, ленивые, скользкие — сейчас были пустыми. Как у человека, который смотрит сквозь всё и всех. — Нет, — сказал он тихо. — Просто оставьте меня в покое. Он развернулся и вышел. Дверь закрылась почти бесшумно. Юмин смотрел на закрытую дверь несколько секунд. Раздражённо откинулся на стул, сминая уголок листа. Его внешняя спокойная маска дала трещину. — Я схожу к нему, — подал голос Масами. — Может, протрезвеет, скажет что-нибудь. — Присмотри за ним, — кивнул Юмин. И добавил тише: — Только без философии. Он сейчас не в том состоянии, чтобы слушать нотации. Масами на секунду замер. Кивнул и вышел. Хёнбин хотел последовать за ним, но Юмин жестом попросил его остаться. — Не знаешь, что и с Миндже в последнее время? Юмин смотрел на него внимательно. — У него была тяжёлая неделя, — продолжил Чревоугодник. — Души уныния приходят волнами. Он почти не спал. — И ты молчал? — спросил Юмин. — Он просил не говорить. В кабинете повисла тишина. — Я найду его, — сказал он. И вышел. Дверь закрылась за ним бесшумно. Юмин остался один. Он смотрел на пустой стул Миндже. Тяжело вздохнул. Потянулся к ящику стола. Достал старую печать, сжал в ладони. Камень был холодным. — Горе мне с вами, — сказал он пустоте. Никто не ответил. Он не беспокоился. Правда. Миндже был взрослым грехом, справлялся со своими обязанностями лучше многих, и если ему нужна была помощь, он бы попросил. Наверное. Может быть. Если бы не уснул раньше, чем успел открыть рот.

***

Обитель Миндже находилась на краю Ада. Там, где даже тьма становилась светлее, потому что не могла больше сгущаться. Где тишина была такой плотной, что начинала давить на уши. Где ничего не происходило. Никогда. Юмин выбрал это место для Миндже сам. Он думал, что тишина поможет. Что покой — это то, что нужно греху, который несёт в себе тяжесть чужого уныния. Что Миндже, который вбирал в себя отчаяние мира, нужен был уголок, где ничего не происходит. Он ошибался. Когда он добрался до границ обители, ветер стал сильнее. Горячий воздух обжигал лёгкие. Небо — если то, что нависало над Адом, можно было назвать небом затянуло серым. Шторм. Юмин никогда не видел ничего подобного. Песок — откуда взялся песок? — вздымался столбами, кружил в бешеном танце, бил по стенам зданий. Окна выли. Двери хлопали. А где-то в центре всего этого, в самой гуще, в эпицентре бури, стоял дом Миндже. Юмин сделал шаг вперёд. — Не стоит. Голос был тихим. Почти неслышным в этом хаосе. Но Юмин узнал его сразу. Хёнбин стоял в нескольких метрах от него. Его одежда покрыта пылью, волосы растрёпаны, лицо спокойно. Слишком спокойно для человека, который только что шёл сквозь шторм. — Ты уже здесь, — сказал Юмин. Хёнбин смотрел на дом. На окна, которые ходили ходуном. На стены, которые, казалось, дышали вместе с ветром. — Как он? — спросил Юмин. Ответа не последовало. Юмин подошёл ближе. Теперь он видел то, что не разглядел издалека: стены дома Миндже были в трещинах. Не физических — трещины шли по камню, но шли они изнутри. Как будто сам дом не выдерживал того, что происходило внутри. — Это уже было, — тихо сказал Хёнбин. — Три дня назад. Слабее. — Ты был здесь? — Он никого не пускал. — А ты? Хёнбин повернул голову. Посмотрел на Юмина. В его глазах не было ничего — ни страха, ни тревоги, ни даже обычной человеческой теплоты. Только то, что Юмин научился читать за тысячелетия: тихая, спокойная решимость. — Я не ушёл, — сказал Хёнбин. — Я стоял здесь. Всё время. Юмин хотел что-то сказать. Спросить, почему он не сообщил. Почему не позвал на помощь. Почему позволил Миндже оставаться одному в этом шторме. Но он посмотрел на Хёнбина. На его спокойное лицо. На руки, которые были опущены вдоль тела, но пальцы чуть подрагивали. И понял, что ответа не нужно. — Идём, — сказал Юмин. — Он не откроет, — покачал головой Хёнбин. — Не откроет, — согласился Юмин. И пошёл вперёд. Дверь не поддалась. Юмин не удивился. Он не стучал,  просто стоял перед ней, чувствуя, как ветер хлещет по лицу, как песок царапает кожу. В доме было тихо. Слишком тихо для того, кто слышал вой ветра снаружи. — Миндже, — сказал Юмин. Тишина. — Миндже, открой. Ничего. Юмин закрыл глаза. Сосредоточился. Попытался почувствовать то, что чувствовал Миндже — волны чужого уныния, которые тот вбирал в себя, как губка. Обычно они были приглушены. Разбавлены. Сглажены до приемлемого уровня. Сейчас они били ключом. — Его накрыло, — сказал Юмин, открывая глаза. — Волна была слишком сильной. Он не справился. — Я знаю, — ответил Хёнбин. — И ты стоял здесь три дня? Хёнбин промолчал. Юмин положил ладонь на камень и подождал. Его собственная сила — гнев откликнулась не сразу. Она не любила, когда её использовали для таких вещей. Для тихих просьб вместо криков. Но Юмин был терпелив. Камень под его рукой дрогнул. Замолчал. Потом медленно, со скрежетом, дверь начала открываться. Изнутри пахло холодом. Который бывает в комнате, где никто не зажигал огонь слишком долго. Тем, который пробирается под кожу и остаётся там. Юмин шагнул внутрь. В доме было темно. Он знал этот дом — бывал здесь раньше, когда Миндже только обустраивался. Тогда здесь было уютно. Мягко. Тепло. Книги на полках, свечи, которые Миндже зажигал, чтобы согнать тьму. Сейчас книги валялись на полу. Свечи оплыли и погасли. В воздухе висела пыль, которую никто не вытирал с полок. А в центре комнаты, на диване, свернувшись калачиком, лежал Миндже. Он был бледен. Бледностью, больной, которая появляется, когда внутри тебя что-то гниёт. Его кот — Бельфегор, сидел рядом, вжавшись в бок хозяина, и тихо шипел на каждого, кто приближался. «Как и тогда.»

До создания Ада

До того как стать грехом, он был просто Миндже. Он не помнил, чтобы делал что-то плохое. Не убивал. Не крал. Не предавал. Он жил в маленькой деревне на краю мира, где все друг друга знали и никто никуда не спешил. Где время текло медленно, как смола, и это было нормально. Миндже был тихим. Он умел хорошо слушать. Слышал то, что не говорили вслух. Слышал усталость в голосе соседа, страх в смехе знакомой, одиночество в болтовне, которая казалась бессмысленной. Умел замечать то, что другие пропускали мимо. Как старуха в соседнем доме каждый вечер зажигает свечу в окне, хотя ждать уже некого. Как дети перестали играть на площади, будто кто-то украл их голоса. Как небо над лесом стало темнее, чем раньше. По вечерам он сидел на крыльце своего дома и смотрел, как солнце садится за лес. Свет медленно умирал, тени становились длиннее, воздух наполнялся прохладой. И внутри разливалось что-то тёплое, похожее на тихое согласие с тем, что мир устроен именно так. У него были друзья. Не много, пара человек, с которыми можно было выпить по вечерам и послушать ту самую бессмысленную болтовню. Он не всегда понимал, зачем они говорят так много и так громко. Но ему нравилось сидеть рядом. Слушать. Чувствовать, что он не один. У него была мать. Она жила через дорогу и каждое утро махала ему из окна. Просто поднимала руку и слегка шевелила пальцами. Это было их утреннее приветствие. Никто из них не говорил громких слов. Никто не обнимал при встрече. Просто взмах руки, лёгкий кивок, и день начинался. Всё было обычно. Он думал, что так будет всегда. А потом мир стал тяжелее. Миндже не заметил, когда это началось. Перемены не приходят с грохотом, они просачиваются, как вода сквозь трещину в крыше. Одна капля. Потом другая. А потом ты просыпаешься в луже и не помнишь, когда пошёл дождь. Сначала просто стало труднее вставать по утрам. Тело будто наливали свинцом каждую ночь. Кровать держала его, обнимала, шептала: «Останься. Там ничего не изменилось». Он вставал. Потому что надо. Потом стало труднее улыбаться в ответ. Сосед здоровался — Миндже кивал. Друг шутил — Миндже понимал, что надо засмеяться, но мышцы лица не слушались. Улыбка выходила кривой, чужой, будто он примерял чужую маску. Люди замечали. Не сразу. Потом стало труднее находить причины выходить из дома. Зачем? Всё то же самое. Те же лица, те же разговоры, то же небо над лесом. Раньше ему нравилась эта неизменность. Теперь она давила. Каждый день был копией предыдущего, и Миндже перестал понимать, зачем просыпаться, чтобы прожить то, что уже проживал сотни раз. Друзья перестали звать с собой. «Ты, наверное, устал, мы в следующий раз». Рядом с Миндже воздух будто густел. Слова застревали в горле, не долетая до конца. Разговоры затухали. Улыбки меркли, не успев расцвести. Они не винили его. Они просто перестали приходить. Мать умерла через три года. Тихо, во сне. Без криков, без боли, без прощания. Миндже узнал об этом утром, когда выглянул в окно и увидел, что занавески на её окнах не дёрнулись. Обычно они дёргались всегда. Каждое утро. Мать вставала раньше него, открывала окно, впускала свежий воздух и махала ему, просто так, потому что любила. Её силуэт в проёме был таким же привычным, как восход солнца. В то утро окно осталось закрытым. Занавески висели неподвижно. Миндже стоял у своего окна и смотрел. Долго. Потом надел куртку, перешёл через дорогу, открыл дверь своим ключом. Она лежала на кровати, укрытая одеялом до подбородка, и улыбалась. Та самая добрая улыбка, которой она встречала каждое его утро, застыла на её лице навсегда. Он похоронил её сам. Вырыл могилу за деревней, под старым дубом, где они любили сидеть в детстве. Не плакал. Не говорил речей. Засыпал землю и стоял, глядя на свежий холм, пока не стемнело. После этого деревня стала пустеть. По одному. Семья с краю уехала в город, говорят, там больше работы. Старуха напротив умерла через месяц, никто не зажигал свечу в её окне. Дети исчезли, их забрали родители, которые решили, что деревня больше не место для жизни. Кто-то просто исчезал в лесу, уходил и не возвращался. Кто-то ложился и не вставал, как мать. Миндже смотрел на опустевшие дома. На закрытые ставни. На заборы, которые клонились к земле, не чувствуя больше заботливых рук. Он смотрел и ждал, что внутри что-то дрогнет. Боль. Злость. Хотя бы сожаление. Ничего. Внутри него было уже так много чужой пустоты, что для своей просто не осталось места. Он стал пустым. Как дома, которые стояли вокруг. И в этой пустоте не было ничего. Ни боли. Ни надежды. Ни даже желания уйти. Он просто сидел на крыльце своего дома и смотрел на дорогу, по которой никто уже не шёл. И ждал. Сам не зная чего. Он остался один. Деревня стояла пустая. Дома смотрели пустыми окнами. Улицы заросли травой. Ветер гулял по площади, где когда-то торговали овощами и сплетничали старухи. Дни шли. Или недели. Или месяцы. Он перестал считать. Время потеряло смысл. Оно превратилось в тягучую, бесконечную ленту, на которой ничего не происходило. Иногда он вставал. Нужно было принести воды из колодца, пока тот совсем не пересох. Нужно было найти что-то съедобное — ягоды на опушке, грибы, если повезёт, коренья, которые жевались часами и не давали никакого вкуса. Иногда он не вставал. Лежал на продавленном матрасе, смотрел в потолок и чувствовал, как тело становится лёгким. Почти невесомым. Будто оно растворялось в воздухе, по капле уходило в никуда. Мысли стали вязкими, как смола. Они текли медленно, цеплялись друг за друга, путались, возвращались к одному и тому же. Он думал о том, почему всё так вышло. О том, что он сделал не так. О том, можно ли было что-то изменить. Может быть, он родился таким? Может быть, это всегда было в нём — это умение впитывать чужую боль, чужую усталость, чужую безнадёжность? И люди просто чувствовали это? Чувствовали, что рядом с ним они становятся слабее, и уходили, спасая себя? Он не знал. Потом он перестал думать. Это было легче. Мысли ушли. Теперь он слушал тишину. И она была единственной, кто не уходил до того времени, как пришёл бродячий кот в один из дней. Или ночей. Миндже не различал. Маленький, тощий, с облезлой белой шерстью и больными глазами. Он появился из ниоткуда — просто вылез из-под досок и уставился на Миндже. Пристально. Так, будто спрашивал: «Ты здесь живой?» Миндже посмотрел на него. — Уходи, — сказал он. Голос был хриплым — он давно не говорил вслух. — Здесь нечего есть. Кот не ушёл. Он забрался на крыльцо, свернулся клубком у ног Миндже и закрыл глаза. Миндже смотрел на него и чувствовал — впервые за долгое время что-то. Не тепло. Не радость. … присутствие. Кто-то был рядом. Кто-то дышал. Он назвал кота Бельфегор. Слишком громкое имя для больного животного, но другого не придумалось. Кот не возражал. Он спал на коленях Миндже, ловил мышей, которых почти не было, и мурлыкал — тихо, надрывно, будто знал, что это единственное, что ещё держит его хозяина на этом свете и под его урчания парень погрузился в сон. Когда Миндже проснулся над деревней стояла тишина — такая плотная, что её можно было резать. Солнечные лучи больше не припекали острые плечи, а ветер перестал неприятно щекотать тонкую кожу. Чёрная птица села на перила. Большая. С умными, почти человеческими глазами. Она смотрела на кота. Кот открыл один глаз, посмотрел на неё — и закрыл обратно. Ворон каркнул. Кот не шелохнулся. Тогда ворон взлетел и улетел в сторону леса. Миндже не придал этому значения. Птицы прилетали и раньше. Никто из них не возвращался. Через несколько часов ворон вернулся. С ним пришёл мужчина. Он был высоким, с усталыми глазами и осанкой человека, который привык нести то, что другие сбросили. Он остановился у калитки, посмотрел на разрушенную деревню, на дом с провалившейся крышей, на парня на крыльце. — Ты здесь один? — спросил он. Миндже не поднял головы. — Как видишь. — Давно? — Не помню. Мужчина шагнул внутрь двора. Трава под его ногами не шелохнулась — будто даже природа боялась его. — Меня зовут Юмин, — сказал он. — Я ищу тех, кому не нашлось места. — Места много, — ответил Миндже. — Деревня пустая. — Я ищу не место. — Мне нечего тогда вам предложить. Юмин смотрел на него. Пристально. Так, будто видел не грязные волосы, не впалые щёки, не руки, которые опустились на колени и забыли, что такое держать. — Можешь, мне нужен ты. Миндже поднял голову. Впервые за долгое время — посмотрел в глаза другому. — Почему меня оставили? — Потому что люди не умеют быть рядом с тем, что тяжелее их самих, — Юмин присел на корточки, оказавшись на одном уровне. — Они уходят. Это не твоя вина. — Тогда чья? — Ничья. Просто так устроен мир. Кот поднял голову, посмотрел на Юмина. И замурлыкал. Громче обычного. Юмин перевёл взгляд на него. — А это твой? — Сам пришёл. — Значит, не все уходят. Миндже посмотрел на кота. Тот уже снова закрыл глаза и урчал, как маленький мотор. — Только он, — тихо сказал Миндже. — И я, — сказал Юмин. — Я тоже пришёл. Он протянул руку. — Пойдём. Я строю дом для таких как ты. Доверься мне. — И что я там буду делать? — То же, что и здесь. Впитывать. Но там не будет пустых домов. Будут те, кто останется. Миндже смотрел на его ладонь. Кот на коленях завозился, ткнулся носом в его руку. — А если я не справлюсь? — Я буду рядом, — сказал Юмин. Миндже помолчал. Потом медленно, очень медленно, протянул свою руку. — Веди, — сказал он. В Аду он оказался одним из последних. Юмин выделил ему участок на краю — там, где тихо. Где даже тьма не такая густая. Где никто не ходит без надобности. Миндже построил дом. Не такой, как в деревне — другой. С толстыми стенами, с большими окнами, с мягкими диванами, на которых можно лежать и смотреть в потолок. Бельфегор облюбовал подоконник. Миндже почти не выходил. Иногда — к Юмину, с отчётами. Иногда — к Хёнбину, который заходил сам и молча сидел рядом. Хёнбин не говорил много. Не требовал. Просто был. Миндже сначала удивлялся, потом привык. А потом перестал удивляться. Потому что понял: в Аду никто не уходит. Даже когда тяжело. Даже когда кажется, что сил больше нет. Даже когда трещины на стенах становятся глубже. Они остаются. Потому что однажды кто-то остался ради них.

Наше время

— Миндже, — тихо позвал Юмин. Тот не ответил. Даже не пошевелился. Юмин подошёл ближе. Теперь он видел, что веки Миндже плотно сомкнуты в напряжении. Будто он боролся с тем, что видел внутри себя. Руки были сжаты в кулаки, пальцы побелели. — Волна уныния, — сказал Юмин, не оборачиваясь. — Она пришла внезапно. Слишком много душ за раз. — Он впустил их всех, — голос Хёнбина раздался с порога. — Он всегда так делает. Думает, что должен выдерживать всё сам. — Потому что уныние — его грех. Он чувствует ответственность. — Глупо, — сказал Хёнбин. — Глупо. Он присел на край дивана. Кот зашипел громче, но Юмин не обратил внимания. Он смотрел на Миндже, на его сведённое болью лицо, и чувствовал, как внутри поднимается что-то знакомое. Гнев. Не на Миндже. На себя. «Почему я не заметил раньше?» — Миндже, — позвал он снова. — Открой глаза. Ты не один. Веки дрогнули. Чуть-чуть. Но не открылись. — Не могу… — голос был едва слышен. Хриплый. Чужой. — Слишком много… — Знаю, — Юмин положил руку ему на плечо. — Но ты можешь выпустить это. Не держи всё внутри. — Тогда… будет плохо. — Уже, — тихо сказал Хёнбин с порога. Миндже дёрнулся. Открыл глаза — красные, воспалённые, с кругами, которые делали его похожим на мёртвого. Увидел Хёнбина, стоящего в дверях, и его лицо исказилось. — Ты… опять… Хёнбин подошёл. Опустился на корточки перед диваном. Взял руку Миндже в свои - сжатые пальцы не разжимались сразу, но Хёнбин не торопился. Он просто держал, ждал, и его спокойствие было таким плотным, что, казалось, заполняло комнату.  — Я здесь. Миндже смотрел на него долго. Очень долго. Потом его губы дрогнули, плечи опустились. Ветер за окнами взвыл громче. Стены дрогнули. Песок ударил в стёкла с такой силой, что Юмин подумал - сейчас они вылетят. Но они выдержали. Шторм бушевал ещё долго. Юмин сидел на краю дивана, чувствуя, как горячий ветер бьёт в стены, как песок скребёт по камню, как дом Миндже стонет от напряжения. Но трещины на стенах перестали расти. А потом, спустя час, а может, два, Юмин потерял счёт времени, ветер стих. Сначала медленно. Потом быстрее. Песок осел. Окна перестали выть. Тишина вернулась. Спокойная. Уставшая, но живая. Миндже сидел на диване, прислонившись к спинке. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, но он дышал ровно. Кот свернулся у него на коленях и довольно урчал. Хёнбин сидел рядом. Они не говорили. Не смотрели друг на друга. Просто сидели, и этого было достаточно. Юмин поднялся. — Отдохни, — сказал он. Миндже кивнул. Сил на слова не было. Юмин посмотрел на Хёнбина. Тот поднял голову. — Если такое повторится, — сказал Юмин, — ты сообщишь мне. Не будешь стоять под дверью три дня. — Сообщу, — сказал Хёнбин. Юмин знал, что это неправда. Но спорить не стал.