Ради лучшего будущего

Тобирама стоит неподвижно, глядя на изуродованное тело Учихи-шиноби, безжизненно распростертое у его ног. Лицо мужчины, искаженное ужасом и застывшее в предсмертном оцепенении, должно было принести ему некоторое удовлетворение. Это был один из детоубийц, один из тех, кто много лет назад убил его младшего брата Итаму. Рука Тобирамы сжимается в кулак, когда непрошеные воспоминания всплывают на поверхность. Итаме было всего восемь лет — он был беспомощен, слишком мал, чтобы защитить себя от жестокой войны. Но удовлетворение, которого он ожидал, так и не пришло. Холодная боль, поселившаяся в груди Тобирамы, не проходит. Он не чувствует ничего, кроме пустоты, грызущего оцепенения. Лицо мертвого человека, кровь, запятнавшая землю под ними, - ничто из этого не пробуждает в нем чувства справедливости, на которое он рассчитывал. Все годы оттачивания своих навыков, все битвы, в которых он сражался, чтобы защитить свою семью, - все это, кажется, не имеет значения в данный момент. Этого должно было быть достаточно — смерть этого человека должна была принести ему чувство успокоения. Но этого не происходит. Горе, которое давило на него так долго, все еще там, скрывается под поверхностью, не поколебленное этой местью. Смех Итамы, его ясные глаза, полные надежды и невинности, преследуют Тобираму сейчас так же остро, как и в тот день, когда он нашел бездыханное тело своего брата. Он медленно вдыхает, пытаясь собраться с мыслями. Его обостренные чувства расширяются, сканируя местность в поисках любых признаков присутствия других шиноби, учихи или кого-то еще. Он ничего не чувствует. Поблизости нет посторонних сигналов чакры. Он один. Мгновение Тобирама стоит неподвижно, ветер треплет его седые волосы и полы плаща. Его острый ум расчетлив, холоден, но за всем этим скрывается глубокая, ноющая пустота. Он не позволяет себе слишком глубоко задумываться об этом — он давно научился подавлять более мягкие эмоции. Чувствовать, зацикливаться на горе или боли сделало бы его слабым. По крайней мере, так он всегда говорил себе. Но, стоя здесь, рядом с одним из тех, кто помог отнять у него Итаму, он понимает, как мало что изменилось. Прошли десятилетия, но рана так и не зажила. Тобирама приседает на корточки, касаясь пальцами земли, и в последний раз осматривает место происшествия. Мадара и Изуна узнают, что это он убил человека, по крови, которая буквально вытекла из него. Его губы сжимаются в тонкую линию, и он чувствует едва заметную вспышку отвращения — не к этому человеку, а к отсутствию чувств в нем самом. Он думал, что преодолел потребность в мести, преодолел бессмысленные убийства, но война так и не оставила его. Он не может не задаваться вопросом, может быть, в каком-то смысле он все еще сражается в тех же битвах, все еще ищет успокоения в насилии. Тишина вокруг него кажется гнетущей, и он бросает последний взгляд на мертвого Учиху. Это ничего не меняет, думает он. Прошлое по-прежнему так же далеко и недостижимо, как и прежде, и никакое кровопролитие не вернет его брата. Итама ушел, а с ним и частичка Тобирамы, которую, как он знает, он никогда не вернет. Выпрямившись, он отбрасывает мысли, которые грозят его не отпускать, сосредотачиваясь на текущей задаче. Он находится достаточно близко к поселению Учиха, так что патруль, скорее всего, обнаружит тело еще до конца рабочего дня. Ему больше не нужно здесь оставаться. Его чакра слегка вспыхивает, когда он готовится уйти, знак хирайшина, находящийся поблизости, будоражит его чувства. На мгновение Тобирама колеблется. Его взгляд задерживается на трупе, на человеке, чья смерть должна была принести ему некое подобие покоя. Это не. Взмахнув чакрой, он исчезает, оставляя позади мертвых — одного убито, осталось еще пятеро. --- Когда Тобирама возвращается в поместье сенджу, на его плечи ложится привычный груз ответственности. Пучок трав, который он должен был собрать для целителя клана, все еще лежит в его руках, но он думает не о только что выполненном поручении. Это связано с заданием, которое он взял на себя — тем, которое убило Учиху. Его мышцы напряжены, но лицо остается бесстрастным. Оцепенение все еще сохраняется, и хотя он знает, что должен что—то чувствовать — облегчение, удовлетворение, гнев, - все, что он чувствует, - это усталость. Тобирама слышит повышающиеся голоса, когда направляется к покоям своего отца, чтобы проверить, как там дела. По коридорам разносится гулкий, безошибочно узнаваемый голос Буцамы. Тобирама инстинктивно опускает чакру и замедляет шаг, чтобы его не заметили. Ему не обязательно быть рядом, чтобы понять, о чем спор. Его отец редко кричит по какой-либо другой причине. "Эти чертовы учиха!" Буцама рычит, его чакра бурлит от ярости. Тобираме не нужно видеть лицо своего отца, чтобы понять, какое на нем должно быть выражение — искаженная маска ярости, которую он надевает каждый раз, когда что-то идет не так. "Один из наших лучших отрядов пропал! Мертв! И вы думаете, я поверю, что это было просто совпадение? Шторм? Обвал? Нет, это попахивает обманом учихи!" Тобирама чуть не фыркнул, когда Буцама назвал этот отряд одним из лучших. Это было не так. Они были кучкой презренных ублюдков, которым нравилось выслеживать и убивать детей шиноби. Голос Хаширамы, напротив, спокоен, хотя в нем и чувствуется напряжение — почти умоляющий тон, который Тобирама хорошо узнает. Его брат, всегда пытающийся преодолеть непреодолимую пропасть между их кланом и учиха, всегда пытающийся урезонить их отца. - Отец, - говорит Хаширама, - ты не можешь винить учиху во всех бедах, которые обрушиваются на нас. Доказательств нет. Другая команда, побывавшая на месте, не обнаружила никаких признаков саботажа. Никаких дзюцу. Никакого вмешательства. Пещера обрушилась из-за шторма. Это было стихийное бедствие, а не учиха." Тобирама стоит прямо за дверным проемом, сжимая в руке перевязь с пучком трав. Он прислушивается к движению чакры между ними — изменчивой, жгучей ярости Буцамы и устойчивому, непоколебимому спокойствию Хаширамы, настаивающего на мире. Собственная чакра Тобирамы остается строго контролируемой, скрытой. Конечно, они не нашли следов взлома. Тобирама достаточно опытен, чтобы не оставить после себя ничего, что могло бы даже намекнуть на вмешательство извне. Но инстинкты Бутсамы не подвели. Только тех шиноби убил не Учиха. Это был Тобирама. Не то чтобы он собирался кому-то рассказывать. Даже не имея никаких доказательств, Буцама ищет любой предлог, чтобы свалить вину на Учиху, чтобы разжечь пламя продолжающейся войны. Ненависть его отца глубока, это гноящаяся рана, которая затуманивает его рассудок, не оставляя места для здравого смысла или дипломатии. Даже сейчас чакра Буцамы ощущается как лесной пожар, пожирающий все на своем пути. Тобирама тихо вздыхает про себя. Хаширама, с его обливающимся кровью сердцем, не может видеть, что ярость их отца делает с кланом, как она подпитывает бесконечный цикл насилия. Но Тобирама может. Он всегда был прагматиком, реалистом. И хотя он знает, что мечта Хаширамы о мире благородна, она никогда не осуществится, если Буцама продолжит раздувать пламя ненависти. - Отец, - продолжает Хаширама ровным, но решительным голосом, - наши собственные шиноби проверили это место. Они не обнаружили причастности учиха. Пожалуйста, оставьте это. Это была трагедия, но это не их рук дело. Ты не можешь использовать это для разжигания новой битвы". Буцама издает резкий смешок, его чакра гневно пульсирует. "Ты думаешь, что знаешь все лучше меня, мальчик? Как долго я сражался в этой войне? Сколько раз я видел, как эти псы учиха убивали наших сородичей? Ты наивен, если думаешь, что они когда-нибудь изменятся. Они перережут нам глотки, как только мы ослабим бдительность!" Тобирама чувствует, как в нем поднимается знакомая волна разочарования, и его грудь сжимается. Ненависть отца, хотя и понятная до некоторой степени, слишком долго ослепляла его. Смерть Итамы стала поворотным моментом для их отца, укрепив его веру в то, что Учиха безнадежны. И все же, вот он — сам Тобирама, стоящий в тени, только что убивший одного из убийц Итамы. И это все равно ничего не меняет. Ярость Самы подобна яду, и Тобирама знает, что это приведет лишь к еще большему бессмысленному кровопролитию. Вес трав в его руках кажется незначительным по сравнению с тяжестью разгорающегося конфликта. Чакра Хаширамы, все еще наполненная беспокойством и напряжением, омывает Тобираму подобно бальзаму, хотя он знает, что сердце его брата слишком мягкое для раздираемого войной мира, в котором они живут. Тобирама снова вздыхает, на этот раз тише, его пальцы сгибаются и разгибаются по бокам. Глубоко вздохнув, Тобирама отходит от двери, решив, что сейчас не время обнаруживать свое присутствие. Он доложит отцу позже, когда утихнет буря между Буцамой и Хаширамой. Однако сейчас он знает, что ему нужно сделать нечто большее, чем просто стоять в стороне и слушать. Если мир когда-нибудь и наступит, то не из-за ярости его отца или мечтаний брата. Это произойдет благодаря осторожным, просчитанным действиям. --- Тобирама идет по территории размеренными шагами, травы в его руках кажутся гораздо тяжелее, чем должны были бы. Запах пропитывает его одежду — резкий, землистый, — но он не может заглушить запах крови, который все еще витает в его мыслях. Когда он прибывает в покои целителя, комнату наполняют обычные звуки оживленной деятельности. Мягкое жужжание чакры при заживлении ран, тихий шелест пополняемых запасов и ровный шепот тех, кто пришел за лечением. Тобирама выходит вперед и кладет пучок трав на ближайший стол. Когда целители видят его, они сразу же выражают свою благодарность. “Спасибо, Тобирама-сама”, - говорит одна из целительниц с легким поклоном. Ее чакра излучает теплое, мягкое сияние облегчения. “Мы рады, что вы добровольно взялись за это задание. Местность, где растут эти травы... слишком близко к границе Учиха, чтобы мы могли собирать их сами. Тобирама коротко кивает, его лицо, как всегда, невозмутимо. "Это не составило труда", - отвечает он ровным голосом, хотя чувствует, как его гложет пустота. "Мне нужно было размять ноги". Целительница улыбается ему, хотя в ее чакре чувствуется беспокойство. Тобирама сразу же чувствует это — уважение, смешанное с тихим страхом, настороженность по поводу его способностей и того, что он собой представляет. Он не винит их. Во время войны даже целители не могут не чувствовать напряжения, которое витает повсюду. Оставив травы на их попечение, Тобирама поворачивается и направляется обратно в свою с Хаширамой общую комнату. В лагере кажется тише, чем обычно, или, возможно, это просто его восприятие притуплено тяжестью недавней битвы и последовавшей за ней тишиной. Он входит в комнату и закрывает за собой дверь. Хаширамы здесь нет — вероятно, он все еще пытается вразумить их отца, убедить Буцаму перестать раздувать пламя войны. Это сражение само по себе, и Тобирама ему не завидует. Чакра их отца - это всегда водоворот гнева и горечи, и Тобирама давно понял, что с этим ничего не поделаешь. Подойдя к маленькому столу в углу, Тобирама достает свиток, поверхность которого потерта и исписана именами. Список тех, кто может угрожать миру — как сенджу, так и учиха. Он разворачивает свиток, его глаза пробегают по именам, останавливаясь на одном из них: Учиха Като. Натренированной рукой Тобирама берет кисть и зачеркивает имя. Это простой, механический жест, но он кажется более тяжелым, чем следовало бы. Еще одна угасшая жизнь, еще один шаг к миру. Далее следуют имена погибших сенджу, каждое из которых запечатлелось в его памяти. Теперь они ушли, больше не нуждаясь в его внимательном наблюдении за их передвижениями. Он зачеркивает их с прежней эффективностью, каждая строка - тихое прощание. Больше нет необходимости отслеживать их чакру, больше не нужно гадать, не станут ли они теми, кто затеет новую стычку или, что еще хуже, убьет еще больше детей-шиноби. Они больше не представляют угрозы миру Хаширамы.