Сломленный принц

Холод кафеля просачивался сквозь ткань брюк, но Драко было плевать. Он сидел, уткнувшись лицом в ладони, и слушал собственное прерывистое дыхание, которое в тишине туалета казалось оглушительным. — Уходи, Поттер, — глухо повторил он в пустоту между пальцами. — Просто ударь меня каким-нибудь проклятием и уходи. Это будет честнее, чем то, что ты делаешь сейчас. — А что я делаю? — голос Гарри был совсем рядом. Слишком близко. Драко наконец поднял голову. Глаза жгло, зрение было затуманено, но он отчетливо видел зелёный взгляд напротив. В нём не было торжества врага. Было что-то другое — тяжёлое, липкое сострадание, которое Малфой ненавидел больше всего на свете. Потому что оно делало его слабым. Оно делало его человеком. — Ты смотришь на меня как на побитую собаку! — Драко попытался подняться, но ноги были ватными. Он лишь сильнее прижался спиной к стене. — Ты ведь этого хотел? Весь год ты ходил за мной по пятам, пытался поймать на чём-то... Ну давай! Смотри! Пожиратель Смерти в твоём распоряжении. Можешь звать авроров. Гарри не шелохнулся. Он продолжал сидеть на корточках, рассматривая Драко так, словно видел его впервые. — Я не хочу звать авроров, — тихо произнёс Гарри. — Я хочу знать, почему ты здесь, а не в Большом зале. Почему ты выглядишь так, будто собрался прыгнуть с Астрономической башни. — Потому что у меня нет выбора! — выкрикнул Драко, и его голос сорвался на высокой ноте. — У тебя всегда есть выбор, Поттер. Великий Гарри Поттер, избранный мальчик, у которого всегда есть Дамблдор, друзья, Гриффиндор... А у меня есть только Он. И если я не сделаю то, что велено, он убьёт мою мать. Он убьёт отца. Он... Драко запнулся, чувствуя, как новый спазм перехватывает горло. Он зажмурился, пытаясь сдержать подступающую истерику. — Что он велел тебе сделать? — Гарри подался вперёд. Его рука дёрнулась, словно он хотел коснуться плеча Драко, но в последний момент он передумал. — Убить Дамблдора, — выдохнул Малфой. Это признание, произнесённое вслух, ударило по нему самому, как физический удар. — Я должен убить его до конца года. И я не знаю как. Я пробовал... это ожерелье, вино... ничего не выходит. Я не убийца, Поттер! Я... я не могу... Он закрыл лицо руками, и его плечи снова затряслись. Тишина, воцарившаяся после этих слов, была почти осязаемой. Драко ждал, что сейчас Гарри вскочит, выхватит палочку и закричит, что он чудовище. Или побежит к директору. Вместо этого он почувствовал тепло. Пальцы Гарри осторожно, почти невесомо коснулись его левого предплечья — того самого места, где под рукавом скрывалось позорное клеймо. Драко вздрогнул, попытался отдернуть руку, но Гарри перехватил его запястье, удерживая крепко, но не больно. — Пусти... — прошипел Драко, хотя в его протесте уже не было силы. Гарри молча потянул рукав его рубашки вверх. Чёрная метка на мертвенно-бледной коже выглядела как гнилая рана. Змея медленно извивалась, выходя из черепа, напоминая о неизбежности. — Тебе страшно, — констатировал Гарри, глядя на татуировку. — Тебе не хочется этого делать. Тебя заставили. — Какая разница?! — Драко сорвался на рыдания, уже не пытаясь их скрыть. — Она на мне. Я один из них. Теперь навсегда. — Ты не один, — Гарри вдруг сжал его ладонь своей. Его ладонь была горячей, сухой и такой надёжной, что Драко на секунду показалось, будто этот холодный туалет — самое безопасное место во всей Британии. — Ты слышишь меня, Малфой? Посмотри на меня. Драко нехотя открыл глаза. Гарри смотрел на него с такой пугающей решимостью, какая бывает только у людей, готовых идти до конца. — Мы найдём выход. Я поговорю с Дамблдором. Он поможет спрятать твою мать. Он знает, что ты не хочешь этого делать. Мы защитим тебя. — Ты не можешь... ты не понимаешь, на что он способен... — Драко покачал головой, но его пальцы непроизвольно сжали руку Гарри в ответ. Это было движение утопающего, нащупавшего соломинку. — Я понимаю лучше, чем кто-либо другой, — отрезал Гарри. — И я говорю тебе: я не позволю ему забрать тебя. Я буду рядом. Слова повисли в воздухе, смешиваясь с шумом воды в разбитых трубах. Драко смотрел в эти невозможные зелёные глаза и впервые за целый год почувствовал, как ледяной ком в груди начал подтаивать, оставляя после себя щемящую, острую надежду.