Седьмой год

Пятница тянулась медленно, как патока в холодную погоду. С самого утра небо над Хогвартсом было затянуто тяжёлыми свинцовыми тучами, и свет, проникавший в окна, казался каким-то болезненным, желтоватым, словно старый пергамент, который долго пролежал в сыром подвале. В коридорах пахло дождём, и даже привычный шум перемен казался приглушённым, словно замок тоже ждал выходных, сворачиваясь в клубок, как огромный каменный зверь.   Гермиона проснулась с тяжёлой головой. Ночь была беспокойной: ей снились родители — они сидели в саду за столиком под навесом, пили чай и смеялись, а она стояла за изгородью и не могла позвать их, потому что голос пропал. Она проснулась от того, что во рту пересохло, и долго лежала, глядя в потолок, пока сон не отпустил.   Первый урок был по трансфигурации — сдвоенный со Слизерином. Профессор Макгонагалл, строгая и несгибаемая, как скала, встретила их в кабинете. Её мантия была идеально выглажена, очки сидели на переносице с той безупречной точностью, которая заставляла студентов выпрямляться по струнке. — Превращение ежей в игольницы, — объявила она, и в её голосе не было ни капли сомнения в том, что они справятся. — Сегодня без заклинаний-помощников. Только палочка и концентрация. Гермиона достала палочку, взвесила её в руке, чувствуя привычную тяжесть. Ёж на её парте — маленький, колючий, с блестящими чёрными глазками — свернулся в клубок и явно не собирался сотрудничать. Она сделала вдох, представила игольницу — серебряную, с вышивкой по краям, такую же, как у мамы была когда-то, — и взмахнула палочкой. Ёж дёрнулся, засветился серебристым, и… превратился в нечто среднее между игольницей и кактусом. Колючки торчали во все стороны, и на одной из них висела этикетка с названием зелья — откуда она взялась, Гермиона не поняла. — Неплохо, мисс Грейнджер, — заметила Макгонагалл, проходя мимо. — Но игольница не должна кусаться. Попробуйте ещё раз. Со второй попытки получилось лучше: исчезли колючки, появилась ткань, но форма всё ещё была слишком вытянутой. Гермиона стиснула зубы. Она не привыкла делать что-то с третьего раза — обычно хватало первого. Но сегодня концентрация подводила: перед глазами всё ещё стоял сад, изгородь, смеющиеся родители.   На третьей попытке игольница получилась почти идеальной — серебряной, с аккуратной вышивкой по краям и даже с парой булавок, торчащих из подушечки. Макгонагалл, проходя мимо, задержалась, взяла игольницу в руки, повертела и, кажется, едва заметно улыбнулась — настолько редко это случалось, что Гермиона не сразу поверила своим глазам.   — Хорошо, мисс Грейнджер. Зачёт. Гермиона перевела дух и подняла глаза. Через два ряда от неё сидел Драко Малфой. Его ёж никак не хотел превращаться в игольницу — раз за разом он становился то кактусом, то странным металлическим ёжиком с торчащими во все стороны иглами, то начинал светиться зелёным и подозрительно шипеть. Драко хмурился, его пальцы сжимали палочку так сильно, что побелели костяшки, но на лице не было привычной досады — только сосредоточенная, почти злая решимость, словно он боролся не с ежом, а с самим собой. Она отвела взгляд. Не её дело.   После трансфигурации была защита от тёмных искусств. Профессор приболел, так что вместо него вёл урок Гарри. Сегодня он выглядел особенно усталым — под глазами залегли тени. Он несколько раз терял нить мысли и глядел куда-то в окно, где серое небо сливалось с мокрыми деревьями Запретного леса. Но когда дело дошло до практической части, Гарри преобразился: его палочка летала в руке легко и точно, щитовые заклинания вспыхивали с такой силой, что даже слизеринцы, которые обычно позволяли себе тихие смешки, сегодня молчали, наблюдая за тем, как он демонстрирует блоки.   После обеда начались зелья. Профессор Слизнорт, круглый и румяный, с сияющей лысиной и усами, которые он подкручивал с особым удовольствием, когда объявлял что-то важное, сиял ещё больше обычного.   — Итак, мои юные зельевары! — воскликнул он, когда класс утих. — На следующей неделе мы начинаем варить Somnium serenum. Да-да, Сон без сновидений! Зелье сложное, требующее абсолютной точности, но, как я уже говорил, та пара, которая сварит лучший образец, получит высший балл за семестр без сдачи экзамена.   В классе прошелестел взволнованный шёпот. Гермиона почувствовала, как её соседка по парте — Лаванда Браун — наклонилась к её уху и прошептала с сочувствием:   — Тебе достался Малфой. Мне так жаль, Гермиона.   — Всё будет в порядке, — ответила Гермиона сухо, но внутри у неё всё сжалось. Драко сидел через проход, через два ряда впереди. Когда она посмотрела в его сторону, он поднял голову, словно почувствовал её взгляд. Их глаза встретились на секунду — не больше. Он первым отвернулся, и на его лице мелькнуло то самое выражение, которое она знала с самого первого курса: холодное, надменное, будто Гермиона была чем-то, на что не стоит смотреть. Она стиснула зубы. Ничего не изменилось. И не могло измениться. Одна совместная уборка в теплице не делает людей друзьями. Особенно когда один из них годами называл тебя грязнокровкой.

***

В Большом зале за ужином было шумно. Студенты обсуждали предстоящую субботнюю вылазку в Хогсмид, и воздух гудел от предвкушения.   Гриффиндорский стол шумел громче всех. Невилл Лонгботтом, сидевший напротив Гермионы, спорил с Симусом о лучших сладостях в «Сладком королевстве».   — Говорят, у них появились новые шоколадные лягушки с карточками, — втолковывал Симус, размахивая вилкой. — С портретами современных волшебников. Даже с Кингсли Бруствером!   — А я слышал, там есть карточка с Гарри, — вставил Дин Томас, поглядывая на Поттера с усмешкой.   Гарри поморщился и уткнулся в тарелку.   — Я уже сыт по горло своим портретом в «Ежедневном пророке», — буркнул он. — Не хватало ещё, чтобы меня продавали с шоколадом.   — А вот если бы меня продавали с шоколадом, — мечтательно протянул Рон, отрываясь от куриной ножки. — Я бы его с удовольствием съел.   — Ты и без шоколада, неплохо справляешься, — заметила Джинни, сидевшая рядом с Гермионой. — Три тарелки за ужином — это перебор даже для тебя.   — Я расту, — парировал Рон с набитым ртом.   Лаванда и Парвати, сидевшие чуть дальше, листали журнал «Ведьмин модный ежемесячник», комментируя каждую страницу приглушёнными возгласами: «Смотри, какая ткань!», «А этот цвет мне идёт?», «Надо обязательно зайти в "Лавандовые грёзы", у них новая линия помад».   Джинни легонько толкнула Гермиону локтем.   — Слышишь? Завтра в Хогсмид. Я уже составила план: сначала в «Сладкое королевство» за сладостями, потом в «Волшебный крой» — мне нужно платье для зимнего бала. И в «Лавандовые грёзы» обязательно. Ты же со мной?   — Что? — Гермиона моргнула, выныривая из своих мыслей. — Ах да, конечно. Платье… косметика…   — Ты какая-то рассеянная сегодня, — заметила Джинни, внимательно глядя на неё.   Гермиона не ответила. Письмо лежало в кармане мантии, сложенное вчетверо, и она чувствовала его присутствие, как тяжесть на сердце.   Джинни, видя, что подруга не настроена говорить на эту тему, вздохнула и вернулась к своему списку покупок. Гермиона подняла глаза и случайно встретилась взглядом с Гарри. Он смотрел не на неё — он смотрел на другой конец зала, где сидела Чжоу Чанг. Она была в мантии Рейвенкло, её тёмные волосы были распущены и падали на плечи, она что-то тихо говорила подруге, улыбаясь. Гарри смотрел на неё так, словно видел впервые — с той осторожной, почти испуганной надеждой, которую Гермиона хорошо понимала.   Она проследила за его взглядом. Чжоу, словно почувствовав это, подняла голову и встретилась глазами с Гарри. Чжоу чуть улыбнулась уголком губ и отвела глаза, а Гарри покраснел и уткнулся в тарелку.

***

После ужина, когда друзья разошлись по гостиным, Гермиона поднялась в спальню. Джинни осталась внизу поговорить с братьями, и в комнате было тихо. Гермиона села на кровать, вытащила из кармана письмо и развернула его. Пергамент был исписан её аккуратным, мелким почерком, и она знала каждое слово наизусть. Она писала такие письма каждую неделю. Иногда по два. В них она рассказывала родителям о погоде, о занятиях, о том, как прошёл день. А иногда просто писала, что скучает по саду, по утреннему чаю в беседке, по тому, как папа роняет крошки на стол, а мама ворчит. Она никогда не отправляла их. Они лежали в ящике тумбочки — десятки конвертов с австралийским адресом, который она помнила наизусть. Адресом людей, которые не знали её имени. Гермиона перечитала письмо в последний раз, и к горлу подступил ком. Она аккуратно сложила пергамент, сунула его обратно в карман, встала и вышла в коридор. Она не собиралась отправлять это письмо, как и все предыдущие. Она просто не могла больше сидеть в тихой спальне, где мысли начинали закручиваться в петлю. Ноги сами понесли её по пустым коридорам, мимо портретов, которые уже дремали в своих рамах, мимо высоких окон, в которых темнело вечернее небо, усеянное первыми робкими звёздами. Она свернула в боковую галерею, где было совсем темно и тихо, и почти сразу заметила фигуру, стоящую у окна. Драко Малфой. Он был в тёмной мантии, накинутой на плечи, волосы растрёпаны и падают на лоб. В тусклом свете луны его лицо казалось ещё бледнее обычного, почти прозрачным, и тени под глазами лежали глубоко, как у человека, который давно не спит. Он смотрел куда-то в темноту за стеклом и, кажется, не сразу заметил Гермиону. Она хотела пройти мимо — просто пройти, не останавливаясь, не заговаривая. Но он повернул голову, и их взгляды встретились. — Грейнджер, — произнёс он негромко. Ни насмешки, ни удивления. Просто констатация. — Малфой, — ответила она тем же тоном и сделала шаг вперёд, намереваясь продолжить путь. Но он неожиданно сказал: — Ты всегда такая колючая, или это только со мной? Гермиона остановилась. В его голосе не было привычного яда. Только странная, почти усталая ровность. — А ты всегда такой любопытный, или это только со мной? — огрызнулась она, скрещивая руки на груди. Драко усмехнулся — коротко, безрадостно. — Просто заметил, что ты бродишь по коридорам, когда уже все разошлись. Я думал, гриффиндорцы предпочитают спать по ночам. — А слизеринцы — подглядывать в тёмных углах? — парировала она. Он не ответил. Только снова посмотрел в окно, и в его профиле мелькнуло что-то, чего Гермиона не смогла разобрать — может быть, решимость, может быть, что-то более хрупкое. — Знаешь, Грейнджер, — сказал он наконец, и голос его стал ровным, почти безжизненным, словно он говорил о погоде. — Я много чего говорил раньше. И делал. Но война… она заставляет пересмотреть многое. Он замолчал, и в тишине коридора стало слышно, как ветер завывает где-то за стенами. — Я не жду, что ты мне поверишь, — добавил он. — Я просто… сказал. Он развернулся и шагнул в темноту галереи, оставив Гермиону стоять у окна. Она смотрела ему вслед, не говоря ни слова, и только когда шаги затихли, медленно выдохнула. Письмо по-прежнему лежало в кармане. Она не отправила его. И никогда не отправит. Но почему-то сейчас это не было единственной болью.