Седьмой год

Субботнее утро в Хогвартсе пахло корицей, свежеиспечёнными булочками и предвкушением. Солнце, наконец-то пробившееся сквозь пелену облаков, заливало Большой зал золотистым светом, и даже привычные каменные стены казались теплее. Студенты торопились, допивая чай и хватая бутерброды с собой — очередь к выходу из замка уже выстроилась у главных дверей, и в воздухе висел тот особенный, ни с чем не сравнимый гул, который бывает только перед вылазкой в Хогсмид.   Гермиона не спешила. Она сидела с чашкой чая, наблюдая, как солнечные лучи играют на поверхности напитка, и чувствовала, как внутри разливается спокойствие. На этой неделе она впервые за долгое время спала нормально — без кошмаров, без тяжёлых снов, в которых она бежит за родителями, а они не оборачиваются.   Джинни сидела напротив и в третий раз перекладывала содержимое своей сумки, проверяя, взяла ли она всё: кошелёк, список покупок, зеркальце, которое ей подарила мать на прошлое Рождество.   — Ты волнуешься, как перед экзаменом, — заметила Гермиона, пряча улыбку в кружку.   — Это важнее экзамена, — парировала Джинни, выпрямляясь и поправляя мантию. — Платье для зимнего бала — это вопрос стратегии.   — Стратегии чего?   — Всего, — Джинни подмигнула и потянула её за руку.   Гермиона встала, и на секунду задержалась взглядом на своём отражении в серебряной чайнице. За последние недели она заметила перемены. Щёки, которые после войны были впалыми, теперь снова округлились, появился здоровый румянец, а фигура, утратившая было угловатость, обретала мягкие, женственные очертания. Она больше не выглядела как тень себя прежней. Молли Уизли, которая каждое воскресенье присылала в Хогвартс корзину с домашними пирогами и вареньем, потихоньку возвращала её к жизни.   Они вышли из замка под свежий, колючий ветер, который тут же бросил в лицо пригоршню сухих листьев. Дорога в Хогсмид была усыпана золотом, и воздух звенел от предвкушения, как натянутая струна. Впереди, шагах в двадцати, шли Гарри и Рон, о чём-то споря с обычной для них наполовину дружеской, наполовину воинственной интонацией. Гарри был в своей неизменной зелёной куртке, которую ему когда-то связала миссис Уизли, а Рон — в новом свитере, явно только что из «Волшебного кроя», с вышитым на груди львом Гриффиндора.   — Сначала в «Волшебный крой», — объявила Джинни, когда они вошли в деревню. — Пока не разобрали лучшие модели. Я хочу успеть до того, как туда набегут слизеринки.   «Волшебный крой» располагался на главной улице, между «Сладким Королевством», из которого тянуло шоколадом и карамелью, и магазином перьев, где на витрине красовались огромные страусиные перья всех цветов радуги. Витрина «Волшебного кроя» сияла: манекены в длинных платьях из парчи и бархата медленно вращались, демонстрируя каждый шов, каждую вышитую звёздочку, каждую изящную драпировку. В центре красовалось платье цвета индиго, расшитое серебряными нитями так, что казалось, будто на ткани застыло северное сияние. Рядом с ним — алое, как пламя, с глубоким вырезом на спине, и изумрудное, с кружевными рукавами, которые спадали до самых кончиков пальцев.   Гермиона остановилась у окна, разглядывая тёмно-зелёное платье с серебряной вышивкой по подолу, и вдруг почувствовала что-то вроде тоски. Раньше она любила такие вещи. Раньше, до войны, когда можно было просто выбирать платье на бал, не думая о том, что где-то есть люди, которые никогда больше не наденут ничего красивее погребальных одежд. Но Джинни была права: жизнь продолжалась. И в этой жизни были балы, и платья, и блеск в глазах.   — Идём, — Джинни потянула её за руку. — Примерочные ждут.   Внутри магазин оказался ещё красивее, чем снаружи. Светлые дубовые полы блестели, как зеркало, высокие зеркала в резных рамах, украшенных виноградными лозами и цветами, отражали бесконечные ряды вешалок. Платья не просто висели на плечиках — они парили в воздухе, медленно вращаясь, чтобы покупательницы могли рассмотреть их со всех сторон. Воздух пах лавандой, ванилью и чем-то едва уловимым, напоминающим о только что распустившихся розах. Из скрытых динамиков лилась тихая, тягучая музыка — что-то старинное, с виолончелью и арфой.   Хозяйка — невысокая полная ведьма с седыми кудрями, которые обрамляли её лицо, как облако, — с добродушной улыбкой встретила их у входа. На ней было длинное платье из сиреневого шёлка, и двигалась она с такой плавностью, словно плыла.   — Девушки, к нам на примерку? — спросила она, и в её голосе послышалось искреннее удовольствие. — Сезон балов открыт, у нас есть чудесные новинки. Только сегодня поступили платья из коллекции «Зимняя сказка» — посмотрите, какая работа! — она указала на манекен в центре зала, облачённый в платье, которое, казалось, было соткано из инея и лунного света.   — Нам нужно что-то для зимнего бала, — сказала Джинни, оглядывая зал с горящими глазами. — Что-то эффектное, но не слишком вызывающее. И чтобы цвет подходил к рыжим волосам.   — О, для такой яркой внешности — только яркие цвета, — хозяйка провела их вглубь магазина, и платья расступались перед ней, словно живые. Она снимала с вешалок одно за другим, и каждое вспыхивало в свете магических светильников. — Вот, посмотрите: рубиново-красное, под цвет ваших волос. Обратите внимание на вырез — он подчеркнёт плечи. А это изумрудное — под цвет глаз, хотя у вас они скорее цвета лесного ореха, но этот оттенок добавит им глубины. А это, — она достала длинное платье из тёмно-синего бархата, — для вашей подруги. Очень благородный цвет, подчеркнёт сдержанную красоту. И кожа с ним будет выглядеть просто фарфоровой.   — Мне? — удивилась Гермиона, глядя на синий бархат. — Я не уверена, что…   — Примерить можно, — перебила Джинни, заталкивая её в примерочную вместе с синим платьем и ещё двумя, которые хозяйка успела сунуть ей в руки. — Просто примерить. Никто не заставляет покупать.   Примерочная оказалась маленькой, но уютной — с мягким пуфиком, обитым бархатом, большим зеркалом в позолоченной раме и крючками для одежды, которые сами выдвигались, когда к ним приближались. На столике стояла ваза с живыми розами, и их нежный аромат смешивался с запахом новой ткани.   Гермиона сняла мантию, повесила её на крючок, и на секунду задержалась перед зеркалом, разглядывая себя. За последние месяцы она изменилась.   Она провела рукой по волосам — они были блестящими, с живыми, упругими кудрями, которые больше не казались непослушными, а скорее — естественными, своими. Они не путались и не пушились в бесконтрольный ореол, как раньше, а лежали мягкими волнами.   Гермиона улыбнулась своему отражению — впервые за долгое время без смущения, без желания отвернуться. Она нравилась себе. Это было новое, пугающее и одновременно радостное чувство.   Первое платье, которое она надела, было изумрудным. Шёлк скользнул по телу, облегая плечи и грудь, и заструился вниз широкими фалдами. Цвет подчёркивал цвет её глаз. Она застегнула пуговицы на спине — мелкие, перламутровые, — и повернулась к зеркалу.   В отражении стояла незнакомка. Не та девочка с пышными волосами и восторженным взглядом, которая когда-то приехала в Хогвартс. И не та измученная беглянка, которая спала в палатке на земле, укрываясь одной мантией. А кто-то новый: с округлыми плечами, тонкой талией и глубоким вырезом, который открывал ключицы — красивые, изящные, не слишком худые, как раньше, а ровно такие, какие должны быть. Шёлк подчёркивал каждое движение, и когда она повернулась, ткань зашелестела, как листва на ветру. Она не решилась выходить в этом платье. Слишком ярко, слишком смело. Она сняла его и взяла следующее.   Серебристо-голубое платье из тафты оказалось пышным, с кринолином, который делал талию осиной. Оно напоминало о зимнем утре — лёгкое, морозное, с блёстками, которые вспыхивали при каждом движении. Гермиона покрутилась перед зеркалом, и ткань взметнулась вокруг неё облаком. В этом платье она чувствовала себя принцессой из старых сказок, но она не была уверена, что хочет быть принцессой.   И наконец — тёмно-синий бархат.   Гермиона накинула его почти небрежно, не ожидая ничего особенного, но когда ткань скользнула по телу, облегая его мягко и тяжело, она замерла. Бархат был таким густым, что казалось, будто она окунулась в ночное небо. Глубокий, насыщенный цвет делал её кожу ещё светлее. Платье было с длинными рукавами, которые сужались к запястьям, и с небольшим вырезом-лодочкой, открывающим плечи. Спина оставалась закрытой, но по позвоночнику шла тонкая серебряная вышивка — едва заметная, но при движении она вспыхивала, как след от падающей звезды.   Гермиона провела рукой по ткани, чувствуя её прохладную гладкость, и вдруг поняла, что не хочет снимать это платье. Оно не кричало о себе, не требовало внимания. Оно просто было — тихим, благородным, настоящим. Как она сама.  — Гермиона! Ну как там? — раздался голос Джинни.   Она вышла, чувствуя себя немного непривычно, но в то же время странно уверенно. Джинни, уже облачённая в рубиново-красное платье, крутилась перед зеркалом, разглядывая себя со всех сторон. Увидев подругу, она замерла, и её рот приоткрылся.   — Ох, — выдохнула она.   — Что? — насторожилась Гермиона. — Плохо?   — Плохо? — Джинни подбежала к ней и схватила за руки, отступая на шаг, чтобы рассмотреть получше. — Ты выглядишь… Гермиона, это не просто платье. Это Платье. Ты в нём словно… словно с картины. Нет, с обложки журнала. Нет, из сказки.   Гермиона перевела взгляд на зеркало, в котором они стояли рядом — огненно-рыжая и темноволосая, красное и синее. Джинни была права: платье сидело идеально. Бархат подчёркивал округлость бёдер, мягкость плеч, тонкую талию, которая стала ещё тоньше после того, как Гермиона наконец перестала голодать и начала правильно питаться. Её грудь, которая раньше была почти незаметна под мешковатыми свитерами, теперь красиво выделялась под вырезом, и это не было вызывающим — это было естественным, женственным. Румянец на щеках стал ярче, глаза заблестели, и даже волосы, которые она распустила, падали на плечи тяжёлыми локонами, обрамляя лицо.   — Примерьте ещё вот это, — хозяйка уже снимала с вешалки золотистое платье, струящееся, как жидкое солнце. — И это розовое, с кружевом. И это…   — Постойте, — Гермиона подняла руку, всё ещё не веря себе. — Мне хватит одного. Я возьму это.   — Синее? — женщина прищурилась. — Вы уверены? Золотистое тоже пойдёт, а розовое…   — Я уверена, — Гермиона провела рукой по бархату, чувствуя его мягкость, его тяжесть, его успокаивающую прохладу. — Оно… подходит.   Она не сказала главного: в этом платье она чувствовала себя собой. Не Грейнджер-зубрилой, не подругой Избранного, не грязнокровкой, в которую бросают оскорбления. Просто девушкой, которая стоит перед зеркалом и впервые за долгое время видит в отражении что-то красивое. Не сломанное войной. Не потерянное. А живое, сияющее, готовое к новому.   — А я беру это, — объявила Джинни, крутанувшись в красном платье. Оно кружилось вокруг неё, как пламя, и её рыжие волосы горели в свете магических светильников. — Мы будем как огонь и ночное небо. Как леди и леди.   — Как королевы, — поправила хозяйка, упаковывая покупки в коробки пыльно-розового цвета и перевязывая их серебряными лентами. — Будете самыми красивыми. Я в этом уверена.   Джинни и Гермиона расплатились и вышли на улицу, сжимая коробки с такой осторожностью, словно в них лежало что-то хрупкое и бесценное. Солнце стояло высоко, и деревня жила своей субботней жизнью: студенты сновали туда-сюда, заглядывая в витрины, хохоча и споря, а из открытых дверей «Сладкого королевства» доносился запах карамели и шоколада.   — Следующая остановка — «Лавандовые грёзы», — объявила Джинни, сверившись со списком. — И, Гермиона, я не приму отказа. Ты купишь хотя бы что-то для себя. Помаду, блеск, румяна — что-нибудь.   — Я и так уже купила платье, — возразила Гермиона, но в её голосе не было настоящего протеста.   — Платье — это основа, — наставительно сказала Джинни. — А косметика — это то, что её дополняет. Идём. *** «Лавандовые грёзы» находились в конце улицы, у самого моста, в здании с черепичной крышей и витражными окнами, которые отливали розовым и золотым. Витрина была украшена хрустальными флаконами, в которых переливались жидкости всех оттенков — от нежно-розового до глубокого фиолетового. Над входом висела вывеска, распространяющая тонкий аромат фиалок и лаванды, и даже воздух вокруг казался слаще.   Внутри было тесно и шумно. Девочки всех факультетов толпились у стеллажей, пробовали помады, спорили о достоинствах туши и рассыпчатых теней. Кто-то сидел у зеркал, нанося пробники, кто-то обсуждал с продавщицами новые коллекции. Воздух был густым от запахов — цветочных, фруктовых, пряных — и от блеска флаконов, свет от которых отражался сотнями бликов.   Гермиона чувствовала себя немного потерянной. Она никогда не разбиралась в косметике, полагаясь на Джинни в вопросах, что к чему, и втайне считая, что всё это не для неё. Но сегодня, после примерки, после того, как она увидела себя в зеркале в том синем бархате, ей вдруг захотелось попробовать. Не ради кого-то, а для себя.   — Нам нужен новый блеск для губ, — Джинни потянула её к витрине с блестящими тюбиками, где под стеклом переливались десятки оттенков. — И, может быть, румяна. Тебе бы пошли персиковые. Они дадут мягкий, естественный оттенок.   — Мне ничего не нужно, — попыталась возразить Гермиона, но Джинни уже всучила ей в руки пробник с надписью «Медовый поцелуй».   — Попробуй, — велела она. — Просто попробуй.   Гермиона нехотя открыла тюбик, нанесла немного блеска на губы и прикусила нижнюю губу, распределяя. Блеск был прозрачным, с лёгким золотистым отливом, и он делал губы полнее, а цвет — свежее. Она посмотрела в маленькое зеркальце на стойке и удивилась: всего одна деталь, а лицо заиграло по-другому.   В этот момент из-за стеллажа с масками для лица вышла Пэнси Паркинсон.   Она была одна, без своей обычной свиты, и выглядела удивительно… обычно. Вместо привычной надменной гримасы на её лице было сосредоточенное выражение, будто она решала сложную задачу. В руках она держала два флакона с блеском для губ и сравнивала их, поднося к свету. На ней был простой тёмно-серый свитер и чёрные брюки, а её короткие тёмные волосы были аккуратно уложены, но без обычной лаковой жёсткости.   Заметив Гермиону и Джинни, она замерла. На секунду в её глазах мелькнуло что-то вроде желания отвернуться и уйти, но она взяла себя в руки и осталась на месте. Война всех изменила, и даже Пэнси, казалось, научилась выбирать битвы.   — Паркинсон, — холодно кивнула Джинни.   — Уизли, Грейнджер, — ответила Пэнси, и в её голосе не было привычной язвительности, скорее — вежливая усталость.   Она хотела пройти мимо, но взгляд её упал на тюбики в руках Джинни, и она остановилась. Поколебалась секунду, потом сказала:   — Этот, — она кивнула на один из флаконов, который Джинни держала в левой руке. — Он скатывается комочками, если наносить вторым слоем. Я уже проверила.   Джинни подняла бровь. Несколько секунд они смотрели друг на друга, словно решая, перерастёт ли этот разговор в очередную ссору. Но Пэнси не делала попыток нападать, и Джинни, видимо, решила, что на сегодня война может подождать.   — Спасибо, — сказала она, беря правый флакон.   Пэнси кивнула и уже повернулась, чтобы уйти, но Гермиона вдруг спросила:   — А какой лучше подойдёт к тёмно-синему?   Пэнси обернулась. В её глазах мелькнуло удивление — она явно не ожидала вопроса, особенно от Гермионы.   — К синему, — задумчиво протянула она, оглядывая витрину. — Не розовый, он будет слишком слащавым. И не красный, будет вульгарно. Возьми вот этот, — она протянула маленький флакон с перламутровой жидкостью, на котором было написано «Северное сияние». — Он даёт холодный блеск, подчеркнёт цвет глаз. И не скатывается, — добавила она с лёгкой, почти незаметной усмешкой.   Гермиона взяла флакон, покрутила его в руках. Блеск был полупрозрачным, с голубоватым отливом, и на свету в нём вспыхивали серебряные искры — точь-в-точь как вышивка на её платье.   — Спасибо, — сказала она.   Пэнси пожала плечами, коротко кивнула и скрылась за стеллажом, оставив после себя лёгкий аромат лаванды.   — Ну и ну, — протянула Джинни, глядя ей вслед. — Пэнси Паркинсон даёт советы по макияжу. Война меняет людей.   — Или делает их людьми, — тихо заметила Гермиона, опуская флакон в корзину.   Они купили ещё румяна — персиковые, как и советовала Джинни, — и тушь, которая, как уверяла продавщица, делала ресницы длинными и пушистыми, но при этом не осыпалась. Гермиона чувствовала себя немного виноватой за траты, но, когда они вышли из магазина, и солнечный свет упал на пакеты с серебряными логотипами, она поймала себя на улыбке.   *** К обеду они встретились с парнями у фонтана, где бронзовый кентавр лил воду в каменную чашу, и капли на солнце переливались всеми цветами радуги. Рон был нагружен пакетами из «Спортивных товаров» — из одного торчала ручка метлы, из другого — коробка с защитными перчатками. Гарри держал под мышкой коробку из «Сладкого королевства», перевязанную золотой лентой, а чуть поодаль от него стояла Чжоу Чанг. Она была в длинном шерстяном пальто цвета какао, и её тёмные волосы, собранные в низкий пучок, развевались на ветру. Она улыбалась чему-то, что сказал Гарри, и в её улыбке было что-то тёплое, домашнее, что делало её невероятно красивой. — Мы решили пойти в «Три метлы», — сказал Рон, перехватывая пакеты поудобнее. — Там сейчас не так людно, и сливочное пиво там лучшее. — А ты откуда знаешь? — усмехнулась Джинни. — Я пробовал, — гордо заявил Рон. — В прошлый раз, когда мы ходили с Невиллом. У них там особый рецепт, с корицей. Гарри подошёл к Чжоу, и Гермиона заметила, как его щёки порозовели. Чжоу, в свою очередь, опустила глаза, но улыбнулась — робко, тепло, и в этой улыбке было что-то, что заставило сердце сжаться от нежности. Гермиона вдруг подумала, что хорошо, когда есть кому улыбаться. Хорошо, когда есть кто-то, кто ждёт твоего письма, кто смотрит на тебя так, словно ты — самое важное, что есть в этой комнате. — Идём, — сказал Гарри, и они двинулись к старому трактиру, расположенному в конце улицы, у самого моста. «Три метлы» встретили их запахом дыма, старого дерева и сладковатым ароматом сливочного пива. Внутри было полутемно, но уютно: камин горел, бросая оранжевые отсветы на грубые деревянные столы, на стены, увешанные старыми картинами, и на тёмные балки потолка. За стойкой хозяин — тот самый бородатый мужчина, который, как поговаривали, когда-то был братом самого Альбуса Дамблдора, — протирал кружки, напевая что-то себе под нос. Он кивнул им, когда они вошли, и указал на свободный стол в углу, у окна, где было тепло и откуда открывался вид на заснеженную улицу. — Шесть кружек сливочного пива, — заказал Рон, усаживаясь. Гермиона села между Джинни и Чжоу, напротив Гарри, который всё ещё выглядел немного смущённым. Рон устроился с краю, чтобы видеть дверь — старая привычка, оставшаяся с войны, от которой он не мог избавиться. — Я никогда не пробовала сливочное пиво здесь, — сказала Чжоу, оглядываясь. — Говорят, оно отличается от того, что в «Пенном мире». — Оно гуще, — пояснил Гарри, и Гермиона заметила, как он старается говорить спокойно, но его голос чуть дрожит. — И пенится больше. И они добавляют корицу, как сказал Рон. — Я бы добавил и мускатный орех, — вставил Рон. — Для пикантности. — Ты бы добавил мускатный орех даже в тыквенный сок, — заметила Джинни. Когда хозяин принёс кружки — высокие, с толстыми стенками, покрытые инеем, — Рон поднял свою: — За выходные! За то, что мы живы и можем пить это дерьмо! — Рон! — возмутилась Джинни, но всё равно чокнулась. Гермиона сделала глоток — густая, сладкая пена обожгла язык, а тёплое пиво разлилось по телу, согревая изнутри. Вкус был необычным: сливочный, с нотками корицы и ванили, и послевкусие оставалось долгим, приятным. Она сделала ещё глоток и почувствовала, как напряжение, которое она носила в себе последние недели, начинает отпускать. Они болтали о пустяках. Джинни показывала платье, распаковав его прямо на столе, и красный шёлк вспыхнул в свете камина, заставив всех на секунду замолчать. — Красивое, — выдохнула Чжоу. — Тебе очень пойдёт. — А ты что выбрала? — спросила Джинни. Чжоу покраснела. — Я ещё не решила. Может, что-то простое… — Простое не для бала, — отрезала Джинни. — Гермиона, покажи своё. Гермиона нехотя достала коробку, открыла её, и бархатная синева блеснула на свету. Рон присвистнул. — Ничего себе. Ты в этом будешь? — Буду, — ответила Гермиона, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Отлично, — сказал Гарри, и в его голосе было что-то тёплое. — Будет на кого посмотреть. Они засмеялись, и Гермиона, пряча платье обратно, поймала взгляд Чжоу. Та смотрела на неё с лёгкой завистью — не злой, а скорее мечтательной. — Может, сходим вместе в магазин? — предложила Гермиона. — Я помогу тебе выбрать. Чжоу просияла. — Правда? Было бы здорово. Я как раз не знаю, что мне идёт. — Тебе идёт всё, — вдруг сказал Гарри, и, поняв, как это прозвучало, покраснел и уткнулся в кружку. Чжоу засмеялась — тихо, звонко, и её щёки порозовели. Они чокнулись кружками, и в этот момент дверь трактира открылась, впуская холодный ветер и гул голосов. Гермиона подняла глаза и увидела их. Драко шёл первым, в длинном тёмном пальто с поднятым воротником, и его светлые волосы были растрёпаны ветром так, что пряди падали на лоб, закрывая глаза. Он выглядел усталым — тени под глазами стали глубже, скулы — острее, но в его фигуре чувствовалась та жёсткая, собранная грация, которая всегда была ему присуща. За ним — Блейз Забини, в идеально скроенном сюртуке, с шарфом в серебристо-зелёных цветах Слизерина, накинутом на плечи с той небрежной элегантностью, которая делала его похожим на модель с обложки. Тео Нотт замыкал шествие — он выглядел так, словно только что встал с постели, с растрёпанными тёмными волосами и расстёгнутым воротом рубашки, но это шло ему, придавая вид задумчивого поэта. Пэнси шла последней, и в её руке был пакет из «Лавандовых грёз» — такой же, как у Гермионы и Джинни. Они остановились на пороге, оглядывая зал. Взгляд Драко скользнул по столам, по лицам и остановился на их компании. На долю секунды его глаза встретились с глазами Гермионы, и в этом взгляде не было ни злобы, ни вызова — только холодная, настороженная вежливость, как у человека, который случайно зашёл не туда и теперь решает, что делать. И что-то ещё было в этом взгляде — быстрая, почти незаметная вспышка, которую Гермиона не успела разобрать. Он первым отвернулся, кивнул хозяину и направился к столику у противоположной стены — подальше от них, но всё же в пределах видимости. Блейз и Тео последовали за ним, и только Пэнси, проходя мимо их стола, бросила быстрый взгляд на Джинни и Гермиону. Её лицо было непроницаемым, но когда она увидела флакон с блеском, торчащий из сумки Гермионы, на её губах мелькнуло что-то вроде удовлетворённой улыбки. Они сели за дальний стол, и хозяин, узнав их, принёс четыре кружки, не дожидаясь заказа. В трактире снова стало шумно, но Гермиона чувствовала, что напряжение между двумя столами висит в воздухе, как дым от камина. — Не обращай внимания, — тихо сказала Джинни, сжимая её руку под столом. — Я и не обращаю, — ответила Гермиона, но сама поймала себя на том, что краем глаза следит за светлой макушкой у дальней стены. Драко сидел, откинувшись на спинку стула, и крутил в руках кружку, не поднимая глаз. Блейз что-то говорил ему, наклонившись, но он лишь рассеянно кивал, и в его лице не было привычной надменности — только глубокая, выжженная усталость. Тео, напротив, был оживлён, что-то рассказывал Пэнси, и та слушала, подперев щёку рукой, с лёгкой, едва заметной улыбкой. — Гермиона, ты слушаешь? — спросил Рон, доедая вторую булочку. — Да, конечно, — спохватилась она. — Просто задумалась. — Я говорю, надо будет после Хогсмида сходить на поле, проверить метлу. Гарри, ты со мной? — Может быть, — ответил Гарри, но его взгляд был прикован к Чжоу. Гермиона улыбнулась. Она попыталась расслабиться, погрузиться в разговор, но какая-то часть её оставалась настороженной, прислушиваясь к тихим голосам с другого конца трактира. Она не заметила, как Драко поднял голову. Она смотрела на Чжоу, которая что-то рассказывала о своих планах на бал, когда почувствовала на себе чужой взгляд. Подняла глаза — и встретилась с ним. На этот раз он не отвернулся. Он смотрел на неё в упор, и в его серых, обычно холодных, глазах, сегодня было что-то тёплое, живое. Не насмешка, не вызов — что-то, что заставило её сердце пропустить удар. Он смотрел на неё так, словно видел впервые. Или словно видел что-то, чего не замечал раньше. Гермиона заставила себя отвернуться первой. Она поднесла кружку к губам, чтобы скрыть растерянность, и сделала большой глоток. Пиво показалось ей слишком сладким. — Гермиона? — Гарри наклонился к ней. — Ты в порядке? Ты покраснела. — Жарко, — ответила она, не глядя на него. — У камина очень жарко. — Может, пересесть? — предложил Рон, но она покачала головой. — Всё хорошо. Правда. Она заставила себя сосредоточиться на разговоре, на смехе, на тёплом пламени камина. И когда через полчаса они собрались уходить, она не оглянулась. Но когда вышли на улицу, и холодный ветер ударил в лицо, она всё-таки бросила быстрый взгляд в окно трактира. Драко стоял у стойки в ожидании заказа и смотрел в окно — прямо на неё. Их взгляды встретились через стекло, и он не отвёл глаз. Гермиона быстро отвернулась и зашагала к выходу из деревни, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Ты чего так спешишь? — крикнула Джинни, догоняя её. — Холодно, — бросила Гермиона через плечо. — Хочу быстрее в замок. Джинни ничего не сказала, но, когда они поравнялись, бросила быстрый взгляд на трактир, потом на подругу, и её губы сложились в понимающую улыбку. Они шли по главной улице Хогсмида, и ветер трепал их волосы, и солнце садилось за крыши, окрашивая деревню в золотисто-розовые тона. Рон нёс пакеты, Гарри и Чжоу шли чуть позади, и их руки почти касались. А Гермиона всё ещё чувствовала на себе чужой взгляд — через стекло, через расстояние, через всё, что было между ними. Она не знала, что это было. Может быть, просто любопытство. Может быть, что-то ещё. Но когда они вошли в ворота Хогвартса, и замок встретил их огнями в окнах, она вдруг поняла, что ждёт зимнего бала.