Седьмой год

Они вернулись в Хогвартс, когда солнце уже давно утонуло за горизонтом, оставив после себя лишь узкую полосу багряного заката. Небо над башнями стало глубоким, чернильно-синим, и первые звёзды проступали на нём одна за другой, как капли росы на паутине. Воздух сделался колючим, прозрачным, и каждый выдох вырывался изо рта маленьким облачком пара, которое тут же таяло в сумерках.   Гермиона шла чуть позади остальных, наслаждаясь тишиной и тем, как мягкий свет из окон замка ложится на каменную дорожку золотистыми прямоугольниками. В одной руке она несла коробку с платьем, в другой — пакет из «Лавандовых грёз», и от каждого шага покупки тихо позвякивали. День выдался долгим, но странным образом лёгким. Впервые за много месяцев она чувствовала в теле приятную усталость, не ту, что выматывает до костей, а ту, что приходит после хорошей прогулки, когда мышцы ноют, но на душе тепло.   Они поднялись по широким каменным ступеням к главному входу, и Гермиона, переступая порог, привычно вдохнула запах Хогвартса — старых книг, дровяного дыма и чего-то ещё, неуловимого, что пахло домом. В вестибюле было людно: студенты возвращались из Хогсмида, смеялись, обменивались покупками, и эхо их голосов улетало под высокие своды. Кто-то из старшекурсников играл на мандолине в углу, и первые аккорды «Вересковых холмов» плыли над толпой, создавая ощущение праздника.   — Я жутко замёрзла, — сказала Джинни, потирая озябшие руки. — Идёмте быстрее в башню, я хочу к камину.   — И я, — поддержал Рон, у которого из пакета торчала ручка новой метлы. — И ещё я хочу есть. Опять.   — Ты всегда хочешь есть, — усмехнулась Джинни, но без злости.   Они двинулись к лестницам, и Гермиона, поднимаясь, чувствовала, как в ногах приятно тяжелеют икры. По пути их обогнали несколько слизеринцев, и она машинально опустила глаза, но боковым зрением заметила, что среди них не было Драко. Почему-то это заставило её сердце чуть сжаться, и она тут же разозлилась на себя за глупое разочарование.   В гостиной Гриффиндора, когда они вошли, было тепло и тихо. Камин пылал вовсю. Несколько первокурсников играли во взрывающиеся карты у самого очага, время от времени вскрикивая, когда карта вспыхивала особенно ярко. Третьекурсница читала книгу в кресле у окна, и её лицо в полумраке казалось сосредоточенным и спокойным. В остальном башня была почти пуста — большинство студентов ещё не вернулись из Хогсмида или разошлись по спальням.   Гермиона рухнула в одно из мягких кресел у камина, вытянув ноги к огню. Бархатная обивка была тёплой, почти горячей, и она чувствовала, как тепло проникает сквозь ткань мантии, расслабляя мышцы, снимая напряжение. Коробку с платьем она поставила рядом, на пол, и теперь смотрела на неё, вспоминая, как выглядела в зеркале примерочной — тёмно-синий бархат, серебряная вышивка, румянец на щеках. Она вдруг улыбнулась своим мыслям и прикрыла глаза.   Рядом с ней Джинни устроилась на пуфике, разбирая покупки. Она достала коробку с платьем, открыла её и провела рукой по алому шёлку, который блеснул в свете камина, как капля крови на снегу. Гарри и Рон принесли из спальни несколько пледов и тоже расположились у камина — Рон сразу же вытянулся на диване, положив ноги на подлокотник, Гарри сел в кресло напротив Гермионы, поджав под себя ноги. Чжоу, которая зашла с ними на минуту, быстро попрощалась — она жила в башне Рейвенкло, и ей нужно было возвращаться к себе, но перед уходом она бросила на Гарри быстрый взгляд, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти нежное.   — Отличный был день, — сказал Рон, потягиваясь так, что хрустнули кости. — И метла отличная. Жаль только, что Невилл ушёл в теплицы, ему бы понравилось.   — Невиллу всегда нравятся теплицы, — усмехнулась Джинни, складывая покупки обратно в пакеты. — Там он счастливее, чем на любом шоппинге.   Гермиона слушала их разговор вполуха, погружённая в приятную полудрёму. Огонь потрескивал, где-то в каминной трубе завывал ветер, и этот звук, смешанный с тихим шёпотом портретов за стенами, создавал ощущение полной, абсолютной безопасности. Она почти заснула, когда дверь в гостиную с грохотом распахнулась и в неё ввалились Симус Финиган и Дин Томас.   Они были красные от холода и возбуждения, их волосы растрепал ветер, а на плечах ещё блестели капли растаявшего снега — видимо, они тоже только что вернулись из деревни. В руках Симус держал большой бумажный пакет, перевязанный бечёвкой, который он с торжеством водрузил на стол, едва не сбив вазу с сухоцветами.   — Смотрите, что у нас есть! — объявил он, развязывая бечёвку с таким видом, будто доставал из мешка сокровища. Из пакета показалась тёмная стеклянная бутылка с сургучной печатью. — Огневиски. Настоящий. Двенадцатилетняя выдержка.   — Где ты его взял? — приподнял бровь Гарри.   — В «Кабаньей голове», — Симус уже отковыривал сургуч. — Хозяин сказал, что если мы сможем открыть бутылку без заклинаний — наше счастье. А мы смогли. Дин зубами.   — Это была не самая умная идея, — признал Дин, потирая челюсть с заметной гордостью. — Но результат того стоил.   С откупориванием Симус справился сам, ловко поддев пробку кончиком ножа. Из горлышка потянулся тонкий, едва уловимый дымок, и по гостиной разлился резковатый, но приятный запах — виски с нотками дубовой бочки, дыма и чего-то сладковатого, напоминающего карамель.   — Предлагаю устроить вечеринку, — заявил Симус, оглядывая присутствующих. — В честь удачной вылазки. И просто потому, что суббота. Ну, уже почти воскресенье. Какая разница?   Рон мгновенно оживился, выпрямившись на диване. Его глаза загорелись тем самым огнём, который всегда появлялся в них, когда речь заходила о чём-то запретном и весёлом.   — Я за, — сказал он, потирая руки. — Давно я не пил нормального огневиски.   — Ты его вообще не пил, — заметила Джинни. — Тебе же ещё нет восемнадцати.   — А ты? — парировал Рон.   — Я не буду, — ответила Джинни, но в её голосе не было уверенности. Она покосилась на бутылку, и в её глазах мелькнуло любопытство.   Симус тем временем уже достал из шкафчика, где хранилась посуда для гостей, несколько глиняных кружек — грубоватых, с облупившейся глазурью, но чистых. Он разлил виски, и янтарная жидкость, отражая свет камина, заиграла в кружках, как жидкое золото.   Гермиона смотрела на бутылку, чувствуя, как в голове всё ещё бродит приятное головокружение после сливочного пива. Огневиски манил своим теплом, своим запахом, своей запретностью. Она вдруг подумала: а почему бы и нет? Война закончилась. Она жива. Её друзья живы. И сегодня был хороший день — первый по-настоящему хороший день за долгое время.   Когда Симус протянул ей кружку, она взяла её без колебаний.   — Гермиона? — Дин поднял бровь, глядя на неё с изумлением. — Ты уверена?   — Вполне, — ответила она и, прежде чем передумать, сделала глоток.   Огневиски обжёг язык, горло, растёкся по пищеводу огненной рекой, и на секунду ей показалось, что она сейчас закашляется. Но вместо этого она выдохнула, и изо рта вырвалось облачко пара — такого же, как на улице, только пахло оно виски и корицей. Глаза защипало, но внутри разлилось тепло, густое, приятное, как если бы она выпила целую кружку горячего шоколада в морозный день.   — Осторожнее, — усмехнулся Симус. — Это не сливочное пиво.   — Я заметила, — ответила она, улыбнувшись, и сделала ещё глоток, на этот раз поменьше.   Рон, Симус и Дин переглянулись, и все трое рассмеялись — не зло, а скорее с искренним, тёплым изумлением. Рон покачал головой, и его уши покраснели, но на этот раз не от смущения, а от удовольствия.   — Грейнджер пьёт огневиски, — сказал он, растягивая слова, словно пробуя их на вкус. — Я думал, я никогда этого не увижу. Никогда.   — Мисс «Правила и Наказания» собственной персоной, — подхватил Симус, разливая виски остальным. — Мир перевернулся. Или, может быть, это Хогвартс перевернулся. Или только моё сознание.   — Может, я просто решила, что жизнь слишком коротка, чтобы отказываться от всего интересного, — сказала Гермиона, чувствуя, как слова выходят легче, чем обычно, как будто виски смазал какие-то давно заржавевшие механизмы внутри неё. — Или, может быть, я просто устала быть правильной всё время.   Она посмотрела на свою кружку, на отблески огня в тёмной жидкости, на то, как пузырьки воздуха поднимаются к поверхности и лопаются, и вдруг почувствовала, что ей всё равно, что о ней подумают. Это было освобождающее чувство — как если бы она сбросила с плеч тяжёлый груз, который тащила на себе годами.   — За это стоит выпить, — сказал Дин, поднимая свою кружку. — За то, чтобы иногда быть неправильными.   — За неправильность! — провозгласил Симус.   — За неправильность! — подхватил Рон, и даже Гарри, который сначала смотрел на всё с некоторой опаской, поднял кружку и улыбнулся.   Они чокнулись, и звон кружек разнёсся по гостиной, заставив первокурсников обернуться. Гермиона, смеясь, сделала ещё глоток. Виски уже не обжигал — он тёк по телу теплом, и голова кружилась приятно, как в детстве, когда раскрутишься на месте и упадёшь в траву, глядя в небо, и мир плывёт, и ты смеёшься без причины.   Джинни, которая сначала смотрела на подругу с лёгкой тревогой, тоже взяла кружку, и скоро вся компания сидела у камина, передавая бутылку по кругу и болтая о пустяках. Смех становился громче, голоса — свободнее, и даже портреты на стенах, кажется, смотрели на них с одобрением, а некоторые, особенно старые ведьмы в высоких чепцах, даже подхихикивали, наблюдая за молодёжью.   Через час, когда бутылка опустела наполовину, а первокурсники, испуганные шумом, разбежались по спальням, Гермиона откинулась в кресле и почувствовала, что мир немного плывёт. Не неприятно — скорее, как в тёплой воде, когда тело становится лёгким, почти невесомым, а мысли текут медленно и плавно, и каждую из них хочется рассмотреть со всех сторон, как красивый камешек.   Рон и Симус спорили о том, какая метла быстрее — «Молния-4» или старая добрая «Молния-серия-3», и их голоса доносились приглушённо, сквозь шум огня. Дин пытался их рассудить, но безуспешно. Гарри сидел в кресле, смотрел на огонь и улыбался чему-то своему, и Гермиона знала, что он думает о Чжоу, о её улыбке, о том, как она смотрела на него сегодня в трактире.   Джинни сидела на пуфике рядом с ней, и её щёки раскраснелись от виски, а глаза блестели, как два уголька. Она взяла Гермиону за руку и сказала тихо, чтобы парни не слышали:   — Гермиона, я хочу тебе кое-что рассказать. Но ты никому. Особенно Рону.   — Обещаю, — ответила Гермиона, чувствуя, как любопытство пересиливает головокружение.   Джинни помолчала, собираясь с мыслями, и начала говорить, и её голос был таким тихим, что Гермионе пришлось наклониться, чтобы расслышать:   — Помнишь, на прошлой неделе, когда мы убирали теплицы? Я была с Блейзом.   — Помню, — кивнула Гермиона.   — Так вот, это было не единственный раз, когда мы… — Джинни запнулась, подбирая слова. — На следующий день после наказания я пошла на поле потренироваться. Думала, буду одна. А он пришёл. Сказал, что тоже хотел полетать, чтобы отвлечься.   — И? — Гермиона чувствовала, как внутри разливается тёплое, почти радостное любопытство.   — Мы летали. Сначала каждый сам по себе, а потом он предложил погонять. И знаешь, он оказался хорошим игроком. Лучше, чем я думала. Мы так увлеклись, что не заметили, как стемнело. А потом сели у озера, и он рассказывал, как учился летать. Оказывается, он в детстве боялся высоты. Представляешь? Блейз Забини, такой самоуверенный, боялся высоты.   Джинни улыбнулась, и в её улыбке было что-то новое, чего Гермиона раньше не видела — мягкое, почти нежное.   — Он рассказывал, как его мать наняла тренера, который заставлял его летать на маленькой высоте, пока страх не прошёл. Как он падал, разбивал метлы, плакал, но снова поднимался. И он рассказывал это так… смешно. С самоиронией. И мы смеялись. Я не помню, когда я так смеялась в последний раз.   Она замолчала, и в её глазах, отражающих свет камина, было что-то, что заставило сердце Гермионы сжаться от нежности.   — А потом? — спросила она.   — А потом он сказал, что хочет прочитать мне стихи, — Джинни почти шептала. — Не тогда, у озера, а сегодня, когда мы уходили из трактира. Он сказал, что знает одно место в замке, где нас никто не найдёт, и что стихи эти о том, как человек смотрит на другого и понимает, что мир стал другим.   — И ты пойдёшь? — спросила Гермиона, хотя уже знала ответ.   — Пойду, — выдохнула Джинни, и в её голосе не было сомнения.   Гермиона улыбнулась.   — Тихие парни, которые читают стихи, — сказала она, поддразнивая. — Я всегда думала, что ты любишь спортсменов.   — Я люблю не тихих, — ответила Джинни, и в её голосе вдруг появилась неожиданная серьёзность. — Я люблю тех, кто умеет быть разным. Блейз… он не только стихи. Он сильный, и он прошёл через многое. Но он не кичится этим. Он просто… есть. И мне это нравится. Она замолчала, и Гермиона поняла, что сейчас Джинни сказала больше, чем планировала, и что эти слова — как дверь, которую она приоткрыла, но не решается распахнуть.   — Тогда иди, — сказала Гермиона мягко. — Послушай его стихи.   Джинни посмотрела на неё с благодарностью.   — А ты? — спросила она. — Ты пойдёшь спать?   Гермиона покачала головой. Ей не хотелось спать. В голове было странное, приятное головокружение, и тело требовало движения, воздуха, чего-то ещё. Огневиски согревал её изнутри, и в этом тепле, смешанном с прохладой замка, было что-то пьянящее, что звало её бродить по пустым коридорам, слушать тишину и думать.   — Я, наверное, пройдусь по замку, — сказала она. — Воздух нужен.   — В такое время? — Джинни нахмурилась. — Филч ходит. И его кошка.   — Я буду осторожна, — пообещала Гермиона, вставая. Кресло под ней качнулось, и она схватилась за подлокотник, чтобы удержать равновесие. Алкоголь ударил в голову, но не неприятно — скорее, придал телу ту особую лёгкость, когда каждое движение кажется плавным и свободным.   — Ты пьяна, — констатировала Джинни.   — Немного, — призналась Гермиона, и они обе тихо рассмеялись. — Но это хорошая пьяность. Та, когда хочется гулять.   Джинни хотела возразить, но потом улыбнулась и махнула рукой.   — Ладно. Только не попадись Филчу. И если что — кричи.   Гермиона взяла со спинки кресла тёплую мантию, накинула на плечи, ткань была тёплой, нагрелась от камина. Гермиона сунула руки в карманы, где лежала палочка, и, стараясь двигаться тихо, направилась к выходу из гостиной.   Полная Дама, увидев её раскрасневшееся лицо и блестящие глаза, прошептала вслед:   — Осторожнее, мисс. Филч сегодня в ударе.  

***

  Коридоры Хогвартса в этот час были пустынны и тихи, как подземелья заброшенного замка. Факелы на стенах горели ровным, приглушённым светом, отбрасывая на каменный пол длинные, пляшущие тени, которые изгибались и переплетались, создавая причудливые узоры. Пахло старым камнем и сыростью, которая поднималась из подземелий, и этот запах, смешанный с ароматом виски, всё ещё ощутимым на губах, делал ночь таинственной, почти волшебной.   Гермиона шла медленно, наслаждаясь тишиной и прохладой, которая пробиралась под мантию и заставляла кутаться плотнее. Голова кружилась, но кружилась приятно, и каждый шаг отдавался эхом, уходящим вдаль и тающим где-то за поворотом. Она свернула в северное крыло, где было меньше всего портретов, способных донести на неё Филчу. Здесь висели старые гобелены, изображающие битвы грифонов с драконами, и в нишах стояли рыцарские доспехи, которые иногда похрапывали во сне, издавая лёгкий металлический звон.   Она шла, касаясь пальцами холодного камня, и думала о Джинни и Блейзе. О том, как странно — после всего, что было, сидеть в трактире с теми, кого ещё год назад считала врагами. О том, как Пэнси Паркинсон советовала ей блеск для губ. О том, как Драко Малфой сказал, что его взгляды изменились.   Мысли о нём возникали сами собой, и она не могла их прогнать. Она вспоминала его лицо в совятне. Его руки, измазанные землёй в теплице, его рассказ о розах, о матери, о том, как он учился быть другим. И сегодняшний взгляд в трактире — тёплый, живой, который она не знала, как истолковать.   Она так глубоко ушла в свои мысли, что не сразу заметила, как оказалась у маленького коридора, который вёл к заброшенной башне. Здесь почти не горели факелы, только один, в самом конце, едва теплился, и в темноте было трудно разглядеть что-либо. Стены здесь были старыми, с выщербленными камнями, и из щелей тянуло холодом, как из погреба.   Она остановилась, прислушиваясь. Тишина. Только где-то внизу, в главном коридоре, раздался знакомый кашель — сухой, надсадный, который она узнала бы из тысячи.   Филч.   Сердце её ёкнуло. Она огляделась — ближайшая ниша с доспехами была в десяти шагах, и она рванула туда, стараясь ступать как можно тише, но каблуки всё равно цокали по камню, и каждый шаг казался ей оглушительным. В темноте ниши было тесно, доспехи за спиной что-то прошептали во сне, и она прижалась к холодной стене, затаив дыхание.   И тут она почувствовала, что в нише она не одна.   Чья-то рука коснулась её плеча, и Гермиона едва не закричала, но другая рука быстро, почти грубо, зажала ей рот. Ладонь была тёплой, и на секунду она ощутила запах — мыло, холодный воздух и что-то ещё, едва уловимое, что заставило её сердце биться ещё быстрее.   — Тише, — прошептал голос у самого её уха, такой тихий, что она едва различила его среди шороха доспехов.   Она узнала этот голос. Он принадлежал Драко Малфою.   В темноте ниши она не видела его лица, только чувствовала его дыхание у своего уха, тепло его тела, когда он придвинулся вглубь ниши, чтобы освободить для неё место. Он был так близко, что плечом касался её плеча, и она чувствовала, как напряжены его мышцы, как он вслушивается в тишину коридора.   — Филч, — прошептала Гермиона, когда его рука убралась от её губ.   — Знаю, — ответил он так тихо, что звук был почти на грани восприятия, скорее дыхание, чем слово.   Они стояли, прижавшись друг к другу, и Гермиона слышала, как бьётся её сердце — так громко, что казалось, его слышно во всём коридоре, и что Филч непременно услышит и придёт, и найдёт их, и тогда будет скандал. Шаги Филча приближались, медленные, шаркающие, наверняка сопровождаемые тихой поступью миссис Норрис.   Гермиона замерла, чувствуя, как дыхание застревает в горле. Она ощущала плечом плечо Драко, его дыхание — ровное, но какое-то слишком контролируемое, словно он заставлял себя дышать спокойно. Он был напряжён, как струна, и она поняла, что он так же боится быть пойманным, как и она.   Филч прошёл мимо. Его шаги были медленными, и на секунду Гермионе показалось, что он остановится прямо у ниши. Она затаила дыхание, чувствуя, как в груди всё сжимается, и кровь стучит в висках. Рука Драко, лежавшая на стене рядом с её головой, чуть дрогнула, и она услышала, как он выдохнул — почти беззвучно.   Но Филч прошёл дальше, его шаги затихли в конце коридора, и миссис Норрис, мелькнувшая на секунду тенью в проходе, исчезла следом.   Гермиона выдохнула. Воздух вырвался из лёгких с тихим свистом, и она почувствовала, как колени ослабли. Голова кружилась — от огневиски, от напряжения, от того, что она стояла так близко к Драко Малфою в темноте, что чувствовала его запах, его дыхание на своей щеке.   — Ты чего здесь делаешь? — прошептала она, отстраняясь настолько, насколько позволяло тесное пространство, но не настолько, чтобы выйти из ниши.   — Мог бы спросить тебя о том же, — ответил он, и в его голосе не было насмешки. Только тихая усталость, и что-то ещё — может быть, облегчение, что она не одна.   Она почувствовала, как он отступил на шаг, освобождая ей место, и в темноте разглядела бледный овал его лица. Свет от дальнего факела едва достигал ниши, и его черты казались размытыми, почти призрачными. Только глаза — серые, светлые — блестели в полумраке, и она вдруг поняла, что он смотрит на неё так же пристально, как она на него.   — Я гуляла, — сказала она. — Не могла уснуть.   — Я тоже, — ответил он.   Они помолчали. В темноте было странно говорить и странно молчать. Гермиона чувствовала, как в груди всё ещё колотится сердце, и пыталась унять его дыханием, но каждый вдох приносил запах Драко — чистый, мужской, с лёгкой горчинкой, и это не успокаивало, а только разжигало в ней какое-то новое, незнакомое волнение.   — Ты одна? — спросил он.   — Да. А ты?   — Тоже.   Пауза затянулась. Гермиона смотрела на него, и в полумраке её глаза привыкли к темноте. Она видела его профиль — резкий, как у гравюры на старом медальоне, с чёткой линией скулы и тонкими губами. Видела его волосы — светлые, растрёпанные, падающие на лоб. И почему-то ей захотелось коснуться их, убрать прядь, которая лежала на виске. Это желание было таким сильным, таким внезапным, что она испугалась.   — Тебе стоит вернуться в башню, — сказал он, и в его голосе было что-то странное — может быть, сожаление. — Филч может вернуться.   — Я знаю, — ответила она, но не двинулась с места.   Она чувствовала, что должна что-то сказать. Что-то важное. Слова теснились в голове, но она не могла выбрать ни одного. Спросить, зачем он гуляет по ночам один. Сказать, что он тоже хорошо выглядел сегодня в трактире. Просто произнести его имя, чтобы убедиться, что он здесь, рядом, настоящий, а не плод её воображения, разогретого виски и ночной тишиной.   — Грейнджер, — сказал он, и его голос вдруг стал ниже, тише, почти шёпотом. — Ты пьяна?   — Немного, — призналась она, и почему-то улыбнулась. — Мы праздновали. Симус принёс огневиски.   Она ждала, что он усмехнётся, скажет что-нибудь язвительное о гриффиндорских вечеринках, о том, что они вечно шумят и не умеют вести себя прилично. Но он молчал. Только смотрел на неё, и в его глазах, блестевших в темноте, она видела что-то, что заставило её сердце пропустить удар.   — Ты сегодня была в Хогсмиде, — сказал он вместо этого.   — Была.   — Я видел, — сказал он, и в этих двух словах было что-то, от чего у Гермионы перехватило дыхание.   Она подняла глаза и встретила его взгляд. В темноте ниши его глаза казались почти чёрными, но в них горел какой-то внутренний свет — живой, тёплый, который она не могла понять, но который заставлял её чувствовать себя так, будто она стоит на краю чего-то нового, пугающего и манящего.   — Ты не боишься гулять одна? — спросил он, и в его голосе была ленивая насмешка.   — Не боюсь, — ответила она. Он усмехнулся, но ничего не сказал. Они стояли молча, и она чувствовала его присутствие, его дыхание, его взгляд. А потом он развернулся и ушел, не сказав больше ни слова.