Седьмой год

Неделя после Хогсмида тянулась медленно. Дни становились короче, солнце поднималось всё позже и садилось раньше, и Хогвартс погружался в сумерки уже к четырём часам. В коридорах зажгли дополнительные факелы. За окнами ветер срывал последние листья с деревьев, и они кружились в воздухе, как стайки золотых птиц, улетающих на юг, оставляя ветви голыми и чёрными, тянущимися к небу, как просящие руки.   В понедельник на зельях Слизнорт объявил, что на следующей неделе они начнут варить зелье сна без сноведений, и посоветовал всем тщательно повторить теорию. Гермиона, услышав это, почувствовала, как внутри всё сжалось. Она знала, что должна встретиться с Малфоем, чтобы обсудить план работы, но после той ночи в коридоре, после его слов «ты хорошо выглядела» и её прикосновения к его плечу, она не знала, как теперь смотреть ему в глаза.   Она избегала его всю неделю. На трансфигурации садилась так, чтобы видеть только затылок его светлой головы. На обеде выбирала место за столом спиной к слизеринцам. Но краем глаза она всё равно замечала его — высокую фигуру в серой мантии, светлые волосы, которые он больше не укладывал гелем, и которые теперь вечно падали на лоб, придавая ему мальчишеский, почти беззащитный вид. Она ловила себя на том, что ищет его взглядом в толпе, и тут же злилась на себя.   В среду, после обеда, она поняла, что больше откладывать нельзя. Слизнорт будет ждать от них результатов, а они даже не договорились, кто какие ингредиенты берёт. Она нашла Джинни в гостиной и сказала, что идёт в библиотеку готовиться к зелью.   — Одна? — спросила Джинни, отрываясь от письма матери. Она сидела в кресле у камина, поджав под себя ноги, и её рыжие волосы горели в свете огня, как медь.   — Да, — слишком быстро ответила Гермиона.   — Удачи, — бросила она вслед.  

***

  Библиотека Хогвартса в это время дня была почти пуста. Мадам Пинс, сутулая и вечно недовольная, сидела за своей стойкой и что-то писала в огромном журнале. Её очки сползли на кончик носа, и она водила пером с той механической точностью, которая говорила о многолетней привычке. При виде Гермионы она подняла голову, прищурилась, но, узнав постоянную посетительницу, вернулась к работе, лишь коротко кивнув в сторону дальних стеллажей.   Гермиона прошла в дальний конец зала, где было тише всего. Здесь пахло старым пергаментом, кожей переплётов и чем-то сладковатым — может быть, дубовой корой, которой перекладывали древние фолианты. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокие окна, падал на длинные дубовые столы, расчерчивая их золотистыми прямоугольниками. В воздухе кружились пылинки, медленно, как планеты в невесомости, и в этой тишине, нарушаемой только шорохом страниц и далёким тиканьем часов, было что-то успокаивающее, почти медитативное.   Она выбрала стол у окна, из которого открывался вид на Запретный лес — чёрную стену деревьев на фоне серого неба. Разложила книги — «Продвинутое зельеварение», «Свойства снотворных трав», «Секреты Сонной лилии» — и углубилась в чтение. Но мысли её были далеко. Она читала одну и ту же строку в третий раз, когда услышала шаги.   — Можно сесть?   Она вздрогнула и подняла голову. Перед ней стоял Драко Малфой. Он был в простой тёмно-серой мантии, расстёгнутой на груди, и свет из окна падал на его лицо, подчёркивая резкие скулы и тени под глазами.   — Да, конечно, — ответила она, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Она подвинула свои вещи, освобождая место, и её пальцы слегка дрожали, когда она поправляла стопку книг.   Он сел напротив, положил книги на стол, и на несколько секунд они молчали. В тишине библиотеки это молчание казалось оглушительным, как пауза перед первым ударом грома.   — Я подумал, что нам нужно обсудить, — начал он, открывая одну из книг. — Кто какие ингредиенты приносит, и когда мы встретимся, чтобы проверить теорию. Ведь уже на следующей неделе практика.   — Я тоже об этом думала, — ответила Гермиона, стараясь говорить ровно. — Я уже составила список. Вот.   Она протянула ему листок пергамента, исписанный её аккуратным, каллиграфическим почерком. Драко взял его, пробежал глазами, и уголок его губ чуть дрогнул — то ли усмешка, то ли что-то другое.   — Ты всё продумала, как всегда, — сказал он, и в его голосе не было иронии. Скорее, что-то похожее на уважение.   — Конечно, — ответила она, не зная, как реагировать.   Они начали разбирать формулы, сравнивать заметки. Драко показал ей старый конспект Снейпа, который ему удалось сохранить, и Гермиона с удивлением увидела, как аккуратно он переписан, сколько пометок на полях сделано — некоторые были тщательно выведены, другие нацарапаны в спешке, но все они выдавали ум, который привык анализировать, а не просто запоминать. Он действительно старался на зельеварении. Может быть, даже больше, чем она думала.   — Ты хорошо разбираешься в зельях, — заметила она, когда они закончили с первым этапом. Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом.   — У меня был хороший учитель, — ответил он, и в его голосе промелькнула тень чего-то тёплого, почти печального. Он отвел глаза, и его пальцы машинально погладили край старого пергамента.   Она хотела спросить о Снейпе, но в этот момент в библиотеку вошли новые посетители.   Гарри и Чжоу.   Они шли рядом, не касаясь друг друга, но что-то в их походке, в том, как Гарри придерживал для неё дверь, а Чжоу, проходя мимо, улыбнулась ему — что-то неуловимое говорило о том, что между ними происходит нечто большее, чем просто дружба. Чжоу была в длинном шерстяном платье цвета осенних листьев, её тёмные волосы были распущены, и на лице лежал тот мягкий румянец, который появляется, когда человек счастлив. Гарри выглядел спокойнее, чем обычно, — тени под глазами стали меньше, плечи расправились, и он даже улыбнулся, когда Чжоу что-то шепнула, наклонившись к его уху.   Они сели за стол в противоположном конце зала, у самого окна, и Чжоу сразу же открыла книгу по трансфигурации, показывая что-то Гарри. Он наклонился, чтобы рассмотреть, и их плечи почти соприкоснулись, а когда Чжоу поправила выбившуюся прядь волос, Гарри замер, глядя на её руки.   Гермиона улыбнулась, глядя на них. Хорошо, когда есть кому улыбаться.   Но её внимание отвлёк звук шагов. В библиотеку вошли Джинни и Блейз.   Они появились в дверях почти одновременно, но держались на расстоянии — достаточно далеко, чтобы никто не заподозрил ничего, кроме случайной встречи. Джинни была в простой белой блузке и тёмной юбке, её рыжие волосы были собраны в небрежный хвост, она несла под мышкой стопку книг. Блейз, как всегда, выглядел безупречно — тёмный сюртук, идеально завязанный шарф в серебристо-зелёных цветах, — но в его позе не было привычной расслабленной надменности. Он держался рядом с Джинни чуть напряжённее, чем обычно, и его взгляд, скользнув по ней, задержался на долю секунды дольше, чем позволяют себе случайные знакомые.   Они выбрали стол недалеко от входа, и Блейз, прежде чем сесть, отодвинул для Джинни стул. Жест был настолько естественным, настолько привычным, что Гермиона поняла: это не первый раз. Джинни села, не глядя на него, и сразу же углубилась в книгу, но краем губ она улыбнулась — едва заметно, только для него.   — Они часто приходят вместе? — спросил Драко, тоже заметивший их. Его голос был нейтральным, но в глазах мелькнуло любопытство.   — Не знаю, — ответила Гермиона, хотя знала, что Джинни и Блейз виделись уже несколько раз после того вечера у озера. Но это было не её секретом. Она вернулась к книгам, делая вид, что полностью поглощена формулой выпаривания.   Драко не стал допытываться. Он пожал плечами и снова склонился над конспектом, но Гермиона заметила, как он бросил быстрый взгляд в сторону стола Блейза, и в этом взгляде было что-то понимающее, почти одобрительное.   Тишина в библиотеке снова стала ровной, только шелест страниц и тихое поскрипывание перьев. Гермиона почти расслабилась, почти забыла о напряжении, когда дверь распахнулась с таким грохотом, что мадам Пинс вздрогнула и уронила перо.   Рон ворвался в библиотеку как ураган, как стихийное бедствие в рыжих вихрах. Он был красный, запыхавшийся, его мантия была расстёгнута и съехала на одно плечо, а на щёки краснели — то ли от холода, то ли от бега по лестницам. Его глаза сразу же нашли Джинни и Блейза, и в них вспыхнуло что-то первобытное, дикое.   Он замер на пороге, тяжело дыша, и на его лице отразилась целая буря эмоций — гнев, недоверие, ревность, обида, — сменяющие друг друга с такой скоростью, что Гермиона не успевала их различить.   — Что это? — спросил он громко, не обращая внимания на шиканье мадам Пинс, которая уже вставала из-за своего стола.   Джинни подняла голову, и на её лице мелькнуло раздражение, смешанное с усталостью.   — Мы готовимся к зельям, Рон. Что ты делаешь?   — Я? — он шагнул к их столу, не сводя глаз с Блейза. Его ботинки гулко стучали по деревянному полу, и каждый шаг отдавался в тишине, как удар молота. — Я ищу тебя, потому что ты сказала, что идёшь в библиотеку с Гермионой. А нахожу тебя с ним.   — Я действительно пришла с Гермионой, — Джинни встала, и её голос стал твёрже. — А Блейз пришёл готовиться по той же теме. Или у тебя монополия на библиотеку?   Блейз медленно поднялся из-за стола. Он был выше Рона на полголовы, и в его спокойствии, в том, как он опёрся руками о столешницу, чувствовалась та самая уверенность, которая всегда бесила Уизли. Он не спешил, не нервничал — только смотрел на Рона с ленивым, чуть насмешливым интересом.   — Мы действительно готовимся к Somnium serenum, Уизли, — сказал он, и его бархатный голос прозвучал в тишине, как струна виолончели. — Или ты думаешь, что я пришёл сюда ради твоей сестры? У меня, знаешь ли, есть свои причины для хороших оценок.   — Я знаю, зачем ты пришёл, — Рон шагнул ближе, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Я видел, как ты на неё смотрел. На квиддичном поле. В коридорах. Ты думаешь, я слепой?   — Рон! — Джинни выступила вперёд, и в её голосе зазвенел металл. — Прекрати сейчас же!   Но Рон уже не слышал. Он смотрел на Блейза с ненавистью, которая копилась годами, — ненавистью к слизеринцам, к тем, кто смел приблизиться к его семье, к тем, кто был на другой стороне баррикад.   — Ты думаешь, я не знаю, что вы делаете? — голос Рона дрожал от злости, и он повышал его с каждым словом. — Моя сестра не будет встречаться с каким-то слизеринцем! С сыном Пожирательницы, которая переметнулась, когда почувствовала, чем пахнет!   — Рональд Уизли, замолчи сейчас же! — закричала Джинни, но Блейз опередил её.   — Моя мать, — сказал он, и его голос стал холодным, как лёд, — сделала выбор, когда это было опасно.   Рон побелел. Его лицо, только что красное, стало пепельно-серым, и на секунду Гермионе показалось, что он сейчас бросится на Блейза.   — Как ты сказал? — прошипел он, делая шаг вперёд.   — Рон, не надо! — крикнула Гермиона, вскакивая, но в этот момент со своего места поднялся Драко.   Он двигался медленно, почти лениво, но в этой ленивости чувствовалась такая хищная грация, что все замерли. Он вышел из-за стола, и его тень упала на Рона, длинная и тёмная.   — Уизли, — сказал он, и его голос был тихим, но в этой тишине слышалось больше угрозы, чем в любом крике. — Если ты не умеешь вести себя прилично, то хотя бы не позорься при всех. Твоя сестра явно не нуждается в твоей рыцарской защите.   Рон резко обернулся к нему, и его глаза сузились.   — А ты вообще молчи, Малфой. Это не твоё дело.   — Блейз мой друг, — Драко вышел на свет, и теперь они стояли напротив друг друга, как два бойца перед схваткой. — И я не позволю какому-то рыжему идиоту оскорблять его и его семью. Ты хоть понимаешь, как смешно выглядишь? Врываешься в библиотеку, устраиваешь сцену, как ревнивый муж, а на деле просто не можешь смириться, что твоя сестра выросла и сама решает, с кем ей общаться.   — Заткнись, Малфой! — Рон сжал кулаки, и его лицо снова налилось краской. — Ты, который всю войну прятался в своей усадьбе, пока мы сражались! Ты, чей отец…   — Мой отец, — перебил Драко, и его голос стал ледяным — по крайней мере, не бегал по замку, выслеживая, с кем разговаривает его сестра. Твоя семья, Уизли, всегда славилась умением лезть не в свои дела. Я смотрю, ты пошёл в мамочку.   Это было жестоко. Гермиона видела, как побледнел Рон, как дёрнулся, словно его ударили. В библиотеке стало тихо, как в могиле. Даже мадам Пинс, которая уже открыла рот, чтобы вмешаться, замерла, глядя на них.   — Ты… — Рон шагнул вперёд, и Гермиона поняла, что сейчас начнётся драка.   — Малфой, хватит! — крикнула она, выбегая из-за стола. Она встала между ними, и её сердце колотилось где-то в горле. — Прекрати!   — Прекратить? — Драко посмотрел на неё, и в его глазах горел тот холодный, опасный огонь, который она видела в нём раньше, в школьные годы. — Ты всегда защищаешь его, Грейнджер? Даже когда он ведёт себя как последний болван?   — Он мой друг, — сказала она, и её голос дрогнул. — И ты не имеешь права…   — Твой друг? — Драко усмехнулся, и в этой усмешке было столько яда, что Гермиона почувствовала, как её кожу обжигает. — Твой друг, который называл меня Пожирателем смерти в коридорах? Твой друг, который никогда не упускал возможности напомнить, что я — сын предателя? Или твой друг, который сейчас готов врезать мне, потому что не может отличить заботу от контроля?   Он сделал паузу, и его взгляд скользнул по ней с головы до ног — оценивающе, почти насмешливо, как когда-то в детстве, когда он смотрел на неё в коридорах Хогвартса. Но сейчас в этом взгляде было что-то ещё — что-то, от чего у неё перехватило дыхание.   — Знаешь, Грейнджер, — сказал он, и его голос стал вкрадчивым, почти ласковым, — я всегда удивлялся, как ты умудряешься выбирать себе друзей. Поттер — герой, который вечно спасает мир и не замечает ничего вокруг. Уизли — вечно голодный рыцарь, который готов на всё, только бы доказать, что он не последний в семье. А ты между ними — умная, талантливая, сильная. И тратишь все свои силы на то, чтобы таскать за ними котлы и оправдывать их глупости.   Он наклонился ближе, и его голос стал почти шёпотом, но в этой тишине его слова звучали как удары хлыста:   — Забавно. С такими друзьями враги и не нужны.   Гермиона почувствовала, как кровь приливает к лицу — от гнева, от унижения, от того, что он попал в самую точку. Она знала, что он неправ, знала, что Рон и Гарри — её семья, но его слова задели что-то глубокое, что-то, о чём она сама себе боялась признаться.   — Как ты смеешь, Малфой, — сказала она, и её голос задрожал. — Как ты смеешь говорить о моих друзьях? Ты, который всю жизнь был трусом и предателем. Ты, который смотрел, как Беллатриса пытает меня, и ничего не сделал!   Она выпалила это, не задумавшись, и сразу же пожалела. Она увидела, как побелело его лицо, как дёрнулась его рука, сжатая в кулак, как в глазах мелькнуло что-то, похожее на боль — настоящую, живую боль.   — Вот оно что, — сказал он тихо, и его голос стал безжизненным, как у статуи. — Значит, ты всё-таки это сказала.   — Малфой, я…   — Нет, — он отступил на шаг, и между ними снова появилось расстояние, холодное и пустое. — Ты права. Я ничего не сделал. Я стоял и смотрел. И это моя вина, которую я буду носить с собой всегда.   Он повернулся к Рону, который стоял, не двигаясь, глядя на них с выражением, в котором смешались злость и растерянность.   — Уизли, — сказал Драко, и его голос был ровным, почти спокойным, но в нём чувствовалась такая усталость, что у Гермионы сжалось сердце. — Ты выиграл. Забирай свою сестру. Забирай свою подругу. И не смей больше приближаться к Блейзу.   Он развернулся и, не глядя ни на кого, направился к выходу. Его шаги были ровными, но Гермиона видела, как дрожат его плечи под мантией.   — Малфой, подожди, — окликнула она, но он не обернулся.   Дверь библиотеки закрылась за ним с тихим, почти вежливым стуком, и в зале повисла тишина.   Рон стоял, тяжело дыша, и его лицо медленно возвращалось к нормальному цвету. Он переводил взгляд с Джинни на Блейза, на Гермиону, и в его глазах была растерянность человека, который только что выиграл битву, но понял, что проиграл войну.   — Джинни, — сказал он, и его голос прозвучал хрипло. — Идём.   — Я никуда с тобой не пойду, — ответила Джинни, и её голос был холодным, как зимний ветер. — Ты пришёл, устроил скандал, оскорбил всех вокруг. А теперь хочешь, чтобы я послушно пошла за тобой?   — Я твой брат, — сказал Рон, и в его голосе появились жалобные нотки.   — Брат, который не может отличить заботу от контроля, — отрезала Джинни. — Уходи, Рон. Пожалуйста.   Рон постоял ещё секунду, глядя на неё, потом на Блейза, потом на Гермиону. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на обиду, но он развернулся и вышел, не сказав ни слова.   Гермиона осталась стоять посреди библиотеки, чувствуя, как её колотит крупная дрожь. Она смотрела на дверь, за которой исчез Драко, и в голове у неё крутились его слова: «С такими друзьями враги и не нужны». И «ты права». И «я буду носить это с собой всегда». Ей хотелось плакать, хотелось бежать за ним, хотелось объяснить, что она не это имела в виду, что слова вырвались сами собой, что она не хотела его ранить.   Но она стояла, вцепившись пальцами в край стола, и не двигалась.   — Гермиона, — тихо сказала Джинни, подходя к ней. — Ты как?   — Я… — она сглотнула, чувствуя, как горло сдавливает спазм. — Я сказала ужасную вещь. Я не должна была…   — Он первый начал, — сказал Блейз, подходя к ним. Его лицо было спокойным, но в глазах читалось беспокойство. — Драко… он иногда не умеет останавливаться, когда надо. Особенно когда дело касается защиты друзей.   — Но я ударила его там, где больнее всего, — прошептала Гермиона. — Я сказала про то, что случилось в их поместье. Я сказала, что он ничего не сделал.   Блейз и Джинни переглянулись. Блейз вздохнул и провёл рукой по лицу.   Гермиона закрыла глаза, чувствуя, как внутри всё переворачивается.   — Мне нужно найти его, — сказала она.   — Гермиона, — Джинни взяла её за руку. — Может, не сейчас? Дай ему остыть.   — Нет, — она покачала головой. — Если я не пойду сейчас, я никогда не смогу сказать ему то, что нужно.   Она выдернула руку и, не слушая возражений, бросилась к двери.  

***

  Она нашла его в пустом коридоре на третьем этаже. Он стоял у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу, и его дыхание оставляло на нём мутные пятна. Руки его лежали на подоконнике, и она видела, как дрожат его пальцы — то ли от холода, то ли от того, что он пытался сдержать что-то, что рвалось наружу.   — Малфой, — позвала она тихо.   Он не обернулся.   — Уходи, Грейнджер.   — Нет.   Она подошла ближе, и теперь они стояли рядом, разделённые всего несколькими футами. Она видела, как напряжены его плечи, как сжаты его челюсти.   — Я не хотела, — сказала она. — То, что я сказала… это неправда. Ты сделал. В поместье ты сказал, будто не знаешь нас. Ты рисковал собой. Я знаю.   Он молчал. Тишина тянулась, как бесконечная нота.   — Прости меня, — прошептала она. — Я была зла, и я сказала то, что не должна была говорить.   Он медленно повернулся к ней. Его лицо было бледным, но в глазах больше не было гнева. Только усталость, и что-то ещё — она не поняла, что, но это что-то заставило её сердце сжаться.   — Ты была права, — сказал он тихо. — Я ничего не сделал. Я стоял и смотрел. И если ты будешь помнить об этом всю жизнь — это будет справедливо.   — Нет, — она шагнула к нему. — Я не хочу помнить об этом. Я хочу…   Она замолчала, не зная, как закончить фразу.   — Чего? — спросил он, и в его голосе появилась странная, почти испуганная надежда.   Она смотрела на него, и в её голове крутились слова, которые она не могла произнести. «Я хочу, чтобы ты перестал себя ненавидеть» — Я хочу, чтобы мы смогли приготовить это зелье, — сказала она наконец, и это было не то, что она хотела сказать, но это было правдой. — И чтобы у нас всё получилось. Ты мне нужен для этого. Как партнёр.   Он смотрел на неё долго, так долго, что ей показалось, он сейчас рассмеётся или уйдёт. Но вместо этого он усмехнулся — грустно, тепло, и в этой усмешке было что-то, от чего её сердце сжалось.   — Только как партнёр? — спросил он, и в его голосе прозвучала та самая насмешливая нотка, которую она так хорошо знала, но сейчас в ней не было яда — только что-то почти нежное.   Она не ответила. Но не отвела глаз.   — Малфой, — сказала она, не оборачиваясь.   — Что?   — Ты не должен был стоять и смотреть. Но ты не мог ничего сделать. Я знаю. Я всегда знала.   Она ушла, не дожидаясь ответа, и её шаги эхом отдавались в пустом коридоре.   А он остался стоять у окна, глядя на луну, и впервые за долгое время чувствовал, что, может быть, есть надежда. Не на прощение. Но на то, чтобы быть понятым.