Седьмой год

Ужин в Большом зале прошёл в привычной суете, но Гермиона почти не участвовала в разговорах. Она сидела рядом с Джинни, слушала вполуха, как Невилл спорит с Симусом о лучшем способе выращивания зимних роз, как Лаванда рассказывает Парвати о новой помаде, которую присмотрела в «Лавандовых грёзах». Но мысли её были далеко — в северном коридоре, где вчера на неё смотрели серые глаза.   — Гермиона, ты не ешь, — заметила Джинни, пододвигая к ней тарелку с запечённой картошкой. — Ты сегодня весь день ничего не ела.   — Ела, — возразила Гермиона, но всё же взяла вилку. Картошка была горячей, с румяной корочкой, и Гермиона с удивлением поняла, что действительно голодна.   После ужина они поднялись в башню Гриффиндора вместе с остальными. В гостиной было шумно. Гермиона сказала Джинни, что хочет поработать над проектом, и поднялась в спальню.  

***

  Комната, которую они делили с Джинни, находилась на самом верху башни Гриффиндора, в маленькой башенке с двумя окнами, выходящими на Запретный лес. Сейчас, в декабре, за окнами было темно, и только луна изредка выглядывала из-за туч, заливая подоконники холодным серебристым светом.   Гермиона зажгла свечи на своём столике — магические, с ровным золотистым пламенем, — и комната наполнилась мягким, тёплым светом. Её кровать стояла у правого окна, застеленная покрывалом в цветах Гриффиндора — золотисто-красным, которое связала для неё миссис Уизли. На подушке лежал потрёпанный экземпляр «Истории магии» Батильды Бэгшот — книга, которую она перечитывала перед сном, когда не могла уснуть. Над изголовьем висела небольшая полка, на которой стояли фотографии.   Гермиона подошла к полке и взяла в руки самую старую рамку. На фотографии были её родители — они сидели в саду, в день, когда ей пришло письмо из Хогвартса. Мама смеялась, поправляя выбившуюся прядь волос, а папа держал в руках конверт и смотрел на него с таким выражением, будто держал сокровище. Рядом стояла маленькая Гермиона с огромными глазами и растрёпанными кудрями, и её лицо светилось таким счастьем, что сердце сжималось.   Она поставила рамку на место и взяла другую. Здесь они были втроём в Лондоне, у «Летучего котла» — папа пытался сфотографировать их на фоне волшебной стены, но мама щекотала Гермиону, и они обе смеялись, и фотография получилась немного смазанной, но от этого ещё более живой. В третьей рамке был только портрет родителей — они стояли в дверях своего стоматологического кабинета, и мама улыбалась той самой улыбкой, которую Гермиона помнила лучше всего.   Она провела пальцем по стеклу, и на секунду ей показалось, что она слышит мамин голос, папин смех, чувствует запах домашнего хлеба и кофе по утрам.   — Они очень любили тебя, — раздался голос Джинни, и Гермиона вздрогнула.   Она не слышала, как подруга вошла. Джинни стояла в дверях, уже переодетая в пижаму, с распущенными волосами, и в её руках были две кружки с дымящимся чаем.   — Не спится? — спросила Джинни, проходя к своей кровати.   — Немного, — ответила Гермиона, ставя рамку на место и отходя к своему столу. — Решила поработать над проектом.   Джинни бросила быстрый взгляд на фотографии, потом на Гермиону, но ничего не сказала. Она протянула одну кружку подруге и устроилась на своей кровати, поджав под себя ноги.   — Опять про эльфов? — спросила она, кивая на стопку пергаментов, лежащих на столе.   — Да, — Гермиона села за стол, чувствуя благодарность за то, что Джинни не стала расспрашивать о фотографиях. — Я собираюсь написать новую статью для «Придиры». О том, как изменилась ситуация в Хогвартсе.   Она развернула пергамент, исписанный её аккуратным почерком, и провела пальцем по строчкам. Это был отчёт о том, чего ей удалось добиться за последние месяцы. Цифры, факты, свидетельства эльфов, которые согласились поговорить с ней.   — Знаешь, — сказала она, не поднимая глаз, — эльфы на кухне теперь получают жалованье. Небольшое, но получают. Макгонагалл согласилась, когда я показала ей, сколько лет они проработали бесплатно.   — Серьёзно? — Джинни приподнялась на кровати. — Я не знала.   — Это только начало, — голос Гермионы стал твёрже. — Я договорилась, что им будут предоставлять выходные раз в две недели. И у них теперь есть своё жильё в замке — не чулан, а нормальные комнаты, с окнами.   Она замолчала, чувствуя, как в груди разливается тепло. Не гордость — скорее, удовлетворение. После всего, что случилось, ей нужно было знать, что она может что-то изменить. Что её усилия не пропадают даром.   — Это потрясающе, — сказала Джинни, и в её голосе слышалось искреннее восхищение. — Ты проделала огромную работу.   — Я не одна, — возразила Гермиона. — Многие помогали. Профессор Макгонагалл, несколько старшекурсников. Даже некоторые слизеринцы подписали петицию.   Она не сказала, что одним из них был Блейз. И что Драко тоже поставил свою подпись, хотя она узнала об этом только потом, когда Блейз случайно обмолвился. Драко ничего ей не сказал. Просто поставил своё имя рядом с её и ушёл.   — Гермиона, — Джинни отставила кружку и подошла к её столу, садясь на край кровати напротив. — Ты думаешь о них? О своих родителях?   Гермиона замерла. Она не ожидала этого вопроса, хотя должна была. Джинни была единственной, кто знал про письма, которые она не отправляет в Австралию.   — Да, — сказала она тихо. — Каждый день.   Она взяла рамку с последней фотографией — родители в дверях кабинета — и провела пальцем по стеклу.   — Я написала им ещё одно письмо на прошлой неделе, — сказала она. — Тебе это помогает? — спросила Джинни, и в её голосе не было осуждения, только тепло.   — Не знаю, — честно ответила Гермиона. — Но мне легче, когда я пишу. Как будто они всё ещё где-то рядом.   Она поставила рамку на место и посмотрела на Джинни. Та сидела, обхватив колени руками, и её рыжие волосы падали на плечи, закрывая лицо.   — А ты? — спросила Гермиона. — Ты думаешь о Фреде?   Джинни вздохнула, и на её лицо упала тень.   — Каждый день, — сказала она. — Особенно когда вижу Джорджа. Он старается, но… он стал другим. Тише. Раньше он всегда смеялся, всегда шутил. А теперь иногда сидит и смотрит в одну точку, и я знаю, о чём он думает.   Она замолчала, и в тишине спальни был слышен только ветер за окнами.   — Джинни, — Гермиона взяла её за руку. — Ты говорила с Роном о Блейзе?   Джинни покачала головой, и в её глазах мелькнула боль.   — Нет. Я боюсь. Ты видела, как он вёл себя в библиотеке. Если он узнает, что мы встречаемся… он взбесится. Он не поймёт.   — Но ты не можешь прятаться вечно, — мягко сказала Гермиона.   — Я знаю, — Джинни сжала её руку. — Но пока… пока я хочу, чтобы это было только моим. Нашим с Блейзом.   Она подняла глаза, и в её взгляде была такая уязвимость, что сердце Гермионы сжалось.   — Ты веришь, что люди могут меняться? — спросила Джинни. — По-настоящему? После всего, что было?   Гермиона задумалась. Она думала о Драко, о его словах в совятне, о том, как он смотрел на неё сегодня в коридоре. О том, как он поставил свою подпись под петицией о правах эльфов, не сказав ей ни слова.   — Верю, — сказала она наконец. — Иначе зачем мы вообще пытаемся что-то менять?   Джинни посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом, и вдруг улыбнулась.   — Ты изменилась, — сказала она. — Стала мягче. Или, может быть, я просто раньше не замечала.   — Я не изменилась, — возразила Гермиона, но в её голосе не было уверенности.   — Изменилась, — повторила Джинни. — Раньше ты никогда бы не согласилась, что люди могут меняться. Для тебя всё было чёрно-белым. А теперь…   Она не договорила, и Гермиона была ей за это благодарна.   — Ладно, — сказала Джинни, вставая. — Мне нужно спать, а то завтра на зельях я буду ни на что не годна. А ты?   — Я ещё немного поработаю, — ответила Гермиона. — Хочу закончить статью.   Джинни кивнула, пожелала спокойной ночи и скользнула под одеяло. Через несколько минут её дыхание стало ровным, и Гермиона осталась одна.  

***

  Она сидела за столом, перебирая пергаменты, но мысли её были далеко. Она думала о родителях, о том, что они сейчас делают в Австралии. Может быть, пьют чай в своём доме с видом на океан. Может быть, мама читает книгу, а папа смотрит новости. Может быть, они счастливы. Она надеялась, что они счастливы. — Я живу, — прошептала она в темноту. Я живу, и я не забываю.   Свечи догорали, и их свет становился всё мягче, всё теплее. Гермиона взяла со стола книгу по защите прав эльфов, которую писала сама, — сборник законов, прецедентов, свидетельств. Она открыла её на записях о последних изменениях в Хогвартсе, и перечитала то, что написала сегодня:   *«Домовые эльфы Хогвартса впервые в истории получили право на оплату труда. Сумма пока невелика — десять галлеонов в месяц, — но это начало. Это первый шаг к тому, чтобы они перестали быть рабами и стали теми, кем всегда должны были быть — свободными существами, имеющими право на выбор, на отдых, на уважение».   Она улыбнулась, глядя на эти строки. Десять галлеонов — смешная сумма для неё, для Рона, для Гарри. Но для эльфов, которые никогда в жизни не держали в руках монет, это было целое состояние. И она добилась этого. Она, Гермиона Джин Грейнджер, девушка из магловской семьи, которую когда-то называли грязнокровкой.   Она закрыла книгу и отложила её в сторону. Свечи почти погасли, и комната погружалась в темноту, нарушаемую только лунным светом, пробивающимся сквозь занавески. Гермиона подошла к окну и посмотрела на звёзды, рассыпанные по небу, как бриллианты по чёрному бархату. Где-то там, за океаном, её родители жили, не помня о её существовании. Где-то там, в подземельях Слизерина, Драко Малфой смотрел на те же звёзды и думал о том, что она не знала. А здесь, в башне Гриффиндора, она стояла у окна и чувствовала, что внутри неё что-то меняется. Медленно, незаметно, но меняется.   Она легла в кровать, натянула одеяло до подбородка и заснула.   А на столе, в ящике, лежало письмо, которое она никогда не отправит. И фотографии родителей смотрели на неё с полки, и в их улыбках было что-то, что говорило: «Мы здесь. Мы всегда здесь».