Седьмой год

Они молчали уже десять минут. Или больше. Гермиона не знала. Время в этой хижине потеряло форму, растеклось, как воск горящей свечи. Печка гудела ровно, монотонно, и этот звук въедался в голову. Она сидела на мягком кресле, обхватив колени руками, и смотрела в огонь. — Ты всегда так делаешь? — Ее голос прозвучал резко. Он не сразу ответил. Сидел, откинувшись на спинку дивана, и смотрел в огонь. Его профиль в полумраке казался высеченным из старого камня — острый, холодный, без единой трещины. — Что именно? — спросил он, не поворачиваясь. — Отталкиваешь. Притворяешься, что ничего не было. Что тебе всё равно. Он медленно повернул голову. В его глазах не было насмешки. Только холодное, спокойное выражение, от которого ей захотелось встряхнуть его. — А тебе какое дело, Грейнджер? — спросил он. — Мне никакого, — соврала она. — Тогда зачем спрашиваешь? Она не ответила. Злость поднималась из груди, горячая, колючая, нестерпимая. На него. На себя. На то, что он может просто взять и отрезать, как будто ничего не было. Она встала. Подошла к нему вплотную, так что ее колени уперлись в его. Он не отодвинулся. Смотрел снизу вверх, и в его глазах появилось легкое напряжение — первая трещина в этой ледяной маске. Она смотрела на него сверху вниз и чувствовала, как колотится сердце. Глухо, тяжело, где-то в горле. Он не двигался. Только смотрел — и в этом взгляде было что-то, от чего воздух между ними стал плотным, вязким. Она не могла отвести глаз. Он, кажется, тоже. В голове всплыло воспоминание — башня, ветер, его губы на её . Его губы — жесткие, но теплые. Его запах — можжевельник, дым, что-то еще, чему она не знала названия, но что въелось в память глубже, чем хотелось бы. Она не понимала ничего и сейчас. Прошла секунда. Другая. Третья. Тишина звенела, натягивалась, как струна. Гермиона чувствовала жар от его тела — он сидел так близко, что она могла бы сосчитать его ресницы, если бы захотела. Его дыхание было ровным, но она видела, как напряглась жилка на его шее. Единственное, что выдавало его. Он чуть приоткрыл губы — будто хотел что-то сказать. Но промолчал. Только его взгляд скользнул по её лицу — лоб, глаза, губы. Медленно. Слишком медленно. Она почувствовала, как внутри что-то сжимается, скручивается в тугой узел. — Грейнджер, — сказал он наконец, и в его голосе скользнула тень предостережения. — Что ты… Она наклонилась и поцеловала его. Не нежно. Не неуверенно. Она вложила в этот поцелуй всю злость, все раздражение, всю тупую обиду, которая копилась с того самого вечера на башне, когда он поцеловал ее впервые — и сказал, что это ничего не значит. Ее пальцы вцепились в ворот его рубашки, и она чувствовала, как быстро бьется его пульс — часто, неровно, совсем не так, как он хотел показать. Он замер на секунду. На секунду — вечность. Она ждала, что он оттолкнет ее. Скажет что-нибудь язвительное. Усмехнется. Вместо этого его рука легла на её затылок, пальцы сжались, и он ответил. Поцелуй стал глубже, жёстче. В нём не было нежности — была ярость, было напряжение, которое они оба носили в себе чёрт знает сколько времени. Он тянул её вниз, и она поддалась, оказавшись у него на коленях, её ноги по обе стороны от его бёдер, юбка задралась, обнажая колени, но ей было всё равно. Она чувствовала жар его тела сквозь рубашку, чувствовала, как его пальцы скользят по её спине, сжимая ткань, притягивая ближе, пока между ними не осталось ни сантиметра. — Мантия, — выдохнул он ей в губы, и его голос был хриплым, прерывистым. Она не ответила. Он сам стянул мантию с её плеч, и ткань упала на пол тяжёлым шорохом, оставляя её в тонкой рубашке и юбке. Воздух в хижине был горячим от печки, но она всё равно вздрогнула — от его взгляда, который скользнул по её плечам, по ключицам, по губам, припухшим от поцелуев. Он провёл пальцами по её шее, спустился ниже, и она почувствовала, как по спине пробежала дрожь. Он заметил — уголок его губ дёрнулся в усмешке. — Дрожишь, — сказал он. — Не от холода, — ответила она, и ее голос прозвучал хрипло, чужим. — Я знаю. Он снова поцеловал её, и на этот раз поцелуй был медленным, тягучим, как расплавленный мёд. Она чувствовала его язык, его зубы, его дыхание, смешанное с её. Её пальцы запутались в его волосах — светлых, мягких, — и она притягивала его ближе, ближе, пока мир за окном не исчез окончательно. Его руки скользнули под её рубашку, и она выгнулась, вжимаясь в него. Он был горячим — даже сквозь ткань она чувствовала жар его кожи, и это было странно, потому что он всегда казался ей холодным, как лёд. Сейчас он горел. Она сидела у него на коленях, чувствуя каждое его движение, каждый вздох. Его пальцы вжимались в её бёдра, сжимали их, притягивая ближе, и она отвечала тем же, вцепившись в его плечи, царапая ногтями ткань рубашки. Она чувствовала его возбуждение — твёрдое, напряжённое, и это было слишком, слишком много, слишком близко. — Грейнджер, — сказал он, отрываясь от её губ, и его голос был низким, хриплым. — Ты… — Что? — спросила она, тяжело дыша. Её губы горели, волосы растрепались, рубашка сбилась на плече, обнажая ключицу. Он не ответил. Смотрел на неё, и в его глазах, тёмных в полумраке, не было ни насмешки, ни защиты. Только что-то дикое, голодное, что заставляло её забыть, зачем она вообще это начала. Он резко притянул её к себе, и их губы встретились снова — жёстко, жадно, без остатка. Её пальцы скользнули под его рубашку, и она почувствовала его кожу — горячую, напряжённую, — и он выдохнул ей в губы, когда её ногти царапнули его спину. Он прижимал её к себе так сильно, что она чувствовала каждый удар его сердца — или это её сердце колотилось где-то в горле? Она не знала, сколько это длилось. Когда он наконец отстранился, она едва могла дышать. Её губы были влажными, припухшими, и она чувствовала их вкус — его вкус — на языке. Волосы рассыпались по плечам, рубашка сбилась, и она не стала её поправлять. Он смотрел на неё, и в его глазах всё ещё было то самое выражение — тяжёлое, нечитаемое, как замерзшее озеро, под которым что-то движется, но не пробивается наружу. — Грейнджер, — сказал он, и в его голосе появилась знакомая ленивая нотка. — Малфой, — ответила она, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он провёл пальцами по её щеке, заправил выбившуюся прядь за ухо. Движение было почти нежным — и от этого ей стало ещё более не по себе. Слишком контрастно с тем, что только что было. — Это было неожиданно, — сказал он. Слова упали в тишину. Она замерла. Смотрела на него, не понимая. Он смотрел на неё в упор, и его лицо было спокойным, невозмутимым, как будто только что он не целовал её так, словно от этого зависела его жизнь. Как будто его пальцы не сжимали её бёдра, не оставляли следов на её коже.