Седьмой год

Субботнее утро началось с того, что Гермиона проснулась за час до рассвета и больше не смогла уснуть. Она лежала в темноте, слушая, как за окном завывает ветер, срывая с карнизов сухой снег, и чувствовала, как в груди разливается странное, щемящее волнение. Сегодня был день турнира по квиддичу. Сегодня Гарри, Рон, - вся команда - выходили на поле. И сегодня она увидит Драко. Она села на кровати, обхватив колени руками. В комнате было холодно - Джинни, которая спала с приоткрытым окном даже в феврале, снова забыла его закрыть, - Гермиона натянула одеяло до подбородка. За стеклом медленно светлело, и первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь тучи, окрашивали снег в розовато-золотистые тона. «Пора вставать», - сказала она себе и спустила ноги на холодный пол. ** Она выбрала свой тёмно-красный свитер - тот самый, крупной вязки, с вышитой буквой «Г» на груди, который связала ей миссис Уизли. Он был мягким, тёплым, пах домом, и когда Гермиона натянула его через голову, шерсть защекотала кожу. Поверх она накинула мантию из плотной шерсти, застегнула все пуговицы и повязала шарф - алый, с золотыми нитями, цвета Гриффиндора. Волосы она решила распустить - они падали на плечи крупными, упругими локонами, и Джинни, которая уже вернулась из душевой, одобрительно кивнула. - Ты сегодня выглядишь как настоящая болельщица, - сказала она, наматывая на шею свой шарф. - Я не болельщица, - возразила Гермиона, поправляя выбившуюся прядь - Аналитик с распущенными волосами,- усмехнулась Джинни. - Звучит угрожающе. Они вышли из спальни и спустились в гостиную, где уже толпились гриффиндорцы, готовые идти на стадион. Гарри стоял у камина, завязывая шнурки на квиддичных ботинках, и его лицо было сосредоточенным, почти суровым. Рон, который обычно перед матчами нервничал и много говорил, сегодня был непривычно молчалив. Он сидел на подоконнике, сжимая в руках метлу, и смотрел в окно. - Ты готов? - спросила Гермиона, подходя к нему. - Готов, - ответил он, и в его голосе не было обычной бравады. - Сегодня мы должны выиграть. - Выиграете, - сказала она. - Я уверена. Он посмотрел на неё и улыбнулся - слабо, но искренне. *** Стадион к этому часу уже заполнился до отказа. Четыре огромные трибуны, окрашенные в цвета факультетов, гудели, как растревоженный улей. Над полем, зачарованным на время турнира, сияло ярко-голубое небо - настоящее, не зачарованное, и редкие облака, которые ветер гнал к Запретному лесу, отбрасывали на снег причудливые тени. Дыхание зрителей вырывалось облачками пара, и эти тысячи маленьких облаков поднимались над стадионом, смешиваясь с криками и свистом. Гермиона, Джинни и Невилл нашли места на верхней трибуне, откуда было видно всё поле. Снег здесь утрамбовали специальными заклинаниями, и он блестел, как начищенный хрусталь, отражая солнечные лучи. Гермиона села, поправила мантию и почувствовала, как сердце начинает биться быстрее - не только от холода. - Смотри, - сказала Джинни, показывая на поле. - Они выходят. Гарри шёл первым, его алая мантия развевалась на ветру, и «Молния-4» сверкала в его руке, как серебряная стрела. За ним - Рон, Джимми, Демельза, другие игроки. Они встали в центре поля, и трибуны Гриффиндора взорвались криками. Над стадионом разнёсся усиленный магией голос. Гермиона узнала его сразу - Дафна Гринграсс, староста Слизерина, сегодня была официальным комментатором турнира. Её голос, обычно холодный и надменный, сегодня звучал удивительно живо и даже с нотками азарта. - Дамы и господа! - провозгласила Дафна, и её голос эхом разнёсся над трибунами. - Добро пожаловать на ежегодный внутришкольный турнир по квиддичу! Сегодня мы узнаем, кто из факультетов достоин звания лучшей команды года. Первый полуфинал: Гриффиндор против Пуффендуя! Трибуны взорвались аплодисментами и свистом. Гриффиндорцы орали так, что у Гермионы заложило уши. Пуффендуйцы, сидевшие напротив, отвечали не менее громко. Джинни, сидевшая рядом, подскочила и замахала огромной погремушкой, которую принесла с собой, и Невилл, сидевший с другой стороны, отодвинулся на всякий случай. - Если ты начнёшь в неё дуть, я уйду, - сказал он. - Не начну, - пообещала Джинни. - Пока. *** Первый полуфинал начался ровно в десять. Снитч был выпущен, и золотой мяч, сверкнув на солнце, взмыл вверх, исчезая в голубизне. Игра была жёсткой, быстрой, и Гермиона, которая никогда не была страстной болельщицей, сегодня чувствовала, как адреналин разгоняет кровь. Гарри носился над полем, как стрела, его «Молния-4» оставляла за собой серебристый след. Рон, который в обычных матчах иногда терял концентрацию, сегодня был непробиваем: он поймал три квофла подряд, и Пуффендуйцы, пытавшиеся забить гол, раз за разом натыкались на его фигуру, которая, казалось, расползалась во все стороны. - Рон! Рон! Рон! - скандировала Джинни, и её голос перекрывал шум трибун. Гермиона смотрела на поле и вдруг заметила, что её взгляд то и дело скользит к слизеринской трибуне. Она знала, что Драко там, хотя не могла разглядеть его среди сотен студентов в серебристо-зелёных шарфах. Она знала это - чувствовала, как чувствуют тепло, даже когда не видишь огня. - Ищешь кого-то? - спросила Джинни, проследив за её взглядом. - Нет, - слишком быстро ответила Гермиона. - Конечно, нет, - усмехнулась Джинни. *** Гриффиндор выиграл первый полуфинал. Гарри поймал снитч в захватывающей дух погоне, и трибуны взревели. Джинни обняла Гермиону, Невилл хлопал так громко, что у него покраснели ладони, а Рон сделал круг почёта, размахивая метлой, и чуть не сбил Джимми, который летел поздравлять Гарри. Второй полуфинал между Слизерином и Когтевраном начался через полчаса. Гермиона видела, как Драко вышел на поле. На нём была серебристо-зелёная форма, и его светлые волосы, растрёпанные ветром, падали на лоб. Он разминался, перекидывая кваффл с Блейзом, и его движения были точными, выверенными, как у хищника, который готовится к охоте. - Малфой с мячом! - объявила Дафна, и её голос, обычно нейтральный, сегодня звучал с нотками восхищения. - Он обходит защитника Когтеврана, бросает - и гол! Слизерин открывает счёт! Гермиона невольно вскинула руку, чтобы аплодировать, но вовремя одёрнула себя. Джинни, сидевшая рядом, усмехнулась. - Аплодируй, никто не узнает, - шепнула она. - Я не аплодирую, - ответила Гермиона, но ладони у неё всё равно горели. Игра была напряжённой. Когтевранцы показали отличную игру, и счёт шёл ноздря в ноздрю. Гермиона заметила, как Драко, пытаясь помешать ловцу Когтеврана, так резко ушёл вниз, что чуть не сбил Дафну, которая комментировала с небольшой платформы у поля. Дафна отскочила, и её стопка пергаментов разлетелась в разные стороны. - Это было не обязательно! - крикнула она, но в её голосе звучал смех. - Это была стратегия! - крикнул Драко в ответ, выравнивая метлу. Слизеринцы засмеялись, когтевранцы тоже. Даже Гарри, который смотрел игру с трибуны, улыбнулся. Слизерин выиграл по очкам, хотя снитч ушёл к Когтеврану. Драко приземлился, и Гермиона заметила, как он бросил быстрый взгляд на гриффиндорскую трибуну. На неё? Она не знала. Но её сердце пропустило удар. *** Финал начался через час. Гриффиндор и Слизерин вышли на поле, и воздух над стадионом стал почти электрическим. Солнце стояло в зените, и снег искрился так, что приходилось щуриться. Гермиона сидела на краю кресла, вцепившись в перила, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Игра была жёсткой. Гриффиндорцы наседали, слизеринцы защищались. Рон пропустил два гола подряд, и его лицо стало пунцовым. Гарри носился над полем, высматривая снитч, но ловец Слизерина, который был на год младше, летал быстро и явно не собирался сдаваться. - Малфой забивает! - заорала Дафна. - Ещё один гол! Счёт 40:10! Гермиона видела, как Драко пролетел мимо гриффиндорских ворот, и её сердце сжалось. Она хотела, чтобы Гриффиндор выиграл. Но она не хотела, чтобы он проиграл. Это было странное, противоречивое чувство, которое она не умела назвать. В середине игры всё изменилось. Гарри поймал ритм, и гриффиндорцы начали отыгрываться. Рон, который сначала нервничал, поймал бладжер и отбил его прямо в слизеринского охотника. Счёт сравнялся. А потом Гарри увидел снитч. - Снитч! - крикнула Дафна. - Поттер видит снитч! Он идёт! Малфой пытается его блокировать! Они летят к земле! Сейчас будет столкновение! Гермиона вскочила. Она видела, как Гарри и ловец Слизерина несутся вниз, и её сердце остановилось. Драко, который был рядом, резко ушёл в сторону, освобождая путь, и Гарри, вытянув руку, схватил снитч в сантиметре от земли. - Поттер поймал снитч! - голос Дафны сорвался на фальцет. - Гриффиндор выигрывает! Счёт 190:40! Гриффиндор - чемпион! Трибуны Гриффиндора взорвались. Гермиона закричала, и Джинни, и Невилл, и все вокруг. Она обняла Джинни, и они прыгали, и смеялись, и кричали. Гарри поднял снитч над головой, и золотой мяч сверкал на солнце, как маленькое солнце. Рон сделал круг над полем, и его лицо было красным от счастья. Гермиона смотрела на поле и вдруг заметила Драко. Он приземлился и отряхивал мантию. Его лицо было спокойным, и она не увидела на нём злости или разочарования. Он посмотрел на неё - сквозь толпу, через всё поле - и чуть кивнул. «Поздравляю», - говорил его взгляд. Она кивнула в ответ. *** Вечером гостиная Гриффиндора была полна. Студенты всех факультетов - кроме, может быть, тех, кто принципиально не хотел смешиваться, - толпились у камина, на диванах, на подоконниках. Красные ковры, золотистые подушки, гирлянды, которые Симус повесил в честь победы, и запах имбирного печенья, который шёл из кухни, куда Невилл сбегал за сладостями. Гермиона надела своё любимое платье - короткое, тёмно-синее, с открытыми плечами и длинными рукавами. Оно было из мягкой шерсти, облегало фигуру, и когда она повернулась перед зеркалом, ткань заструилась, подчёркивая талию, бёдра, плечи. Волосы она распустила, и они падали на плечи крупными, блестящими волнами, обрамляя лицо. На шее - маленькая серебряная цепочка, которую она носила редко, а в ушах - серьги Драко, те самые, с бриллиантами, которые он подарил ей на Рождество. Они покачивались при каждом движении, и их холодный блеск оттенял тёплый румянец на её щеках. - Ты сегодня особенно красивая, - сказала Джинни, когда Гермиона вышла из спальни. - Это просто платье, - ответила Гермиона, но в зеркале она себе нравилась. - Иди уже, - усмехнулась Джинни. - Он скоро придёт. Гермиона покраснела, но ничего не сказала. *** Они вошли в гостиную, когда там уже было шумно. Гриффиндорская башня в этот вечер дышала праздником — тяжёлые бархатные портьеры были отдёрнуты, открывая вид на заснеженные башни замка, камин пылал так жарко, что воздух дрожал, а запах хвои, горячего вина, сливочного пива и чего-то сладкого, пряного — кажется, имбирных пряников. Кто-то развесил по стенам гирлянды из засушенных остролистных ягод и золотистых лент, и они мерцали в свете свечей, создавая ощущение, что сама комната слегка пьяна. Рон, который успел выпить три стакана огневиски, танцевал с Лавандой в центре комнаты. Его движения были настолько неуклюжими — он то наступал ей на ноги, то пытался изобразить что-то, отдалённо напоминающее вальс, то просто тряс плечами, — что Джимми Пикс, стоявший рядом с кружкой сливочного пива, едва не падал от смеха, расплёскивая пену на пол. Лаванда, впрочем, выглядела совершенно счастливой: её щёки раскраснелись, светлые волосы растрепались, и она то и дело звонко смеялась, запрокидывая голову. — Рон, ты танцуешь как гиппогриф с перебитым крылом! — крикнул Симус, и все вокруг захохотали. — Завидуй молча, Финниган! — огрызнулся Рон, но тут же сам рассмеялся, едва не уронив Лаванду при попытке поклониться. Гарри сидел на диване у камина с Чжоу Чанг. Они о чём-то тихо говорили, склонившись друг к другу, и Чжоу иногда улыбалась — той мягкой, задумчивой улыбкой, которая так шла её спокойному лицу. Невилл и Ханна Аббот сидели на подоконнике, сдвинув головы, и горячо спорили о том, какой сорт роз лучше подходит для зимнего сада. Невилл, раскрасневшийся и взволнованный, размахивал руками, доказывая преимущества морозостойкой «Альбы», а Ханна, посмеиваясь, настаивала на «Дамасской» розе — «у неё запах тоньше, Невилл, ты просто не понимаешь!». Гермиона улыбнулась, глядя на них, и почувствовала укол нежности — такой простой, такой настоящей. Дин и Симус резались в волшебные шахматы в углу, периодически взрываясь хохотом, когда чья-нибудь фигура особенно эффектно разносила соперника в щепки. Джинни стояла у стола с напитками, наливая себе тыквенный сок, и что-то вполголоса обсуждала с Луной Лавгуд, которая, как всегда, выглядела так, словно только что сошла со страниц сказочной книги — в своём платье цвета индиго, с серьгами в виде крошечных редисок, покачивающихся при каждом движении. Гермиона стояла чуть поодаль, у каминной полки, чувствуя, как тепло огня приятно греет спину. Она держала в руках кружку с горячим сидром, но почти не пила — просто грела пальцы о тёплую керамику. А потом дверь в гостиную открылась, и вошли они. Сначала Гермиона почувствовала перемену в воздухе — лёгкий сквозняк, запах морозной свежести и чего-то ещё, смутно знакомого. Можжевельник? Дым? Она повернула голову, и сердце пропустило удар. Драко шёл первым. Он был в чёрной рубашке с расстёгнутым воротом — две верхние пуговицы небрежно выпущены, открывая острые линии ключиц и бледную кожу. На плечах, небрежно наброшенный, висел шарф — тот самый, неровной вязки, с криво вышитой серебряной звездой. Складка рубашки, каждый поворот головы были продуманы, чтобы создать впечатление случайности. И это раздражало. И восхищало. За ним, чуть отставая, шёл Блейз Забини — в идеально скроенном тёмно-сером пиджаке, с неизменной ленивой усмешкой на губах, которая, казалось, говорила: «Я знаю то, чего не знаете вы, и мне это нравится». Его тёмные глаза быстро обежали комнату, оценивая обстановку, и остановились на Джинни, стоявшей у стола с напитками. Усмешка стала чуть шире. Тео Нотт, в тёмно-зелёном свитере, который подчёркивал его бледность и делал его похожим на принца из старых сказок, нёс под мышкой книгу в потёртом кожаном переплёте. Он тут же, едва переступив порог, отложил её на ближайший столик — но с такой осторожностью, словно это была величайшая драгоценность. Его взгляд был рассеянным, отсутствующим, как у человека, который постоянно думает о чём-то своём, далёком от шумных вечеринок. Пэнси Паркинсон замыкала шествие. На ней было короткое чёрное платье, которое облегало фигуру, но не выглядело вульгарно — скорее, элегантно и холодно, как она сама. Её тёмные волосы были уложены в идеальную причёску, ни один волосок не выбивался, но в глазах, подведённых тёмным, горел смех. Она оглядела гриффиндорскую гостиную с видом королевы, снизошедшей до посещения деревенской ярмарки, и чуть заметно улыбнулась — не насмешливо, а почти тепло. Гостиная замерла. Гермиона почувствовала, как воздух стал плотным, как перед грозой. Разговоры стихли, музыка будто стала тише, даже шахматные фигуры Дина и Симуса перестали ругаться и повернули головы в сторону вошедших. Рон, который как раз пытался изобразить что-то вроде поклона перед Лавандой, замер, едва не потеряв равновесие, и уставился на слизеринцев с выражением крайнего недоумения на покрасневшем лице. — Малфой! — крикнул он, и его голос прозвучал громче, чем он, вероятно, рассчитывал. — Ты что тут делаешь? Драко остановился. Его взгляд лениво скользнул по Рону — по его растрёпанным рыжим волосам, по пятну от огневиски на рубашке, по раскрасневшемуся лицу, — и на его губах появилась та самая улыбка, от которой у Гермионы всегда что-то переворачивалось внутри. Не насмешливая, нет — скорее, устало-снисходительная. — Я пришёл выпить, Уизли, — ответил он, и в его голосе не было вызова. Только усталость, которую, наверное, заметила только она. Повисла пауза. Гермиона видела, как напряглись плечи Гарри. Чжоу положила ладонь на его руку, успокаивая. Джинни отставила стакан с тыквенным соком и скрестила руки на груди, глядя на слизеринцев с холодным интересом. И тут Симус, который, видимо, уже успел прикончить не одну кружку огневиски, широко улыбнулся и крикнул: — Тогда наливай, Малфой! Чего стоишь? Напряжение лопнуло, как мыльный пузырь. Кто-то засмеялся, кто-то зааплодировал, и вечеринка, словно опомнившись, стала ещё громче. Слизеринцы рассредоточились по комнате — Блейз направился к столу с напитками, где стояла Джинни, и что-то сказал ей, от чего она сначала нахмурилась, а потом неожиданно рассмеялась. Тео сел в кресло у камина и открыл свою книгу, совершенно игнорируя шум вокруг. Пэнси подошла к окну и стала смотреть на падающий снег, её профиль в свете луны был острым и прекрасным. А Драко… Драко взял с подноса стакан огневиски, поднёс к губам, сделал глоток, и его взгляд, скользя по комнате, нашёл её. Гермиона замерла. Он смотрел на неё — недолго, всего пару секунд, — но в этом взгляде было что-то, от чего у неё перехватило дыхание. Не насмешка, не вызов. Что-то тёмное, глубокое, как вода в Чёрном озере зимой. А потом он отвёл глаза и заговорил с подошедшим к нему Дином Томасом — о квиддиче, кажется, — как ни в чём не бывало. Она выдохнула. Сделала глоток сидра, чувствуя, как тепло разливается по груди. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. *** Вечеринка продолжалась. Музыка стала громче — патефон, который Симус откопал в кладовке, играл старые джазовые пластинки, и тягучие звуки саксофона плыли над головами, смешиваясь со смехом и звоном бокалов. Пары кружились в центре комнаты — кто-то танцевал вальс, кто-то просто покачивался в такт, а Рон и Лаванда, совершенно не попадая в ритм, выделывали нечто невообразимое, вызывая у окружающих приступы хохота. Гермиона отошла от камина и направилась к столу с закусками — не потому что была голодна, а чтобы занять руки и успокоить бешено бьющееся сердце. Она взяла имбирный пряник, отломила кусочек, но не успела поднести ко рту, как рядом возникла Пэнси. — Не думала, что у Гриффиндора бывают приличные вечеринки, — сказала она, беря с подноса бокал с чем-то искристым. Её голос был низким, с лёгкой хрипотцой, и Гермиона вдруг подумала, что никогда раньше не слышала, чтобы Пэнси говорила так… спокойно. Без яда. — Мы умеем удивлять, — ответила Гермиона, стараясь, чтобы её голос звучал ровно. Пэнси хмыкнула. Сделала глоток, глядя на танцующих. Потом повернулась к Гермионе и окинула её оценивающим взглядом — не враждебным, а скорее изучающим. — Красивые серьги, — сказала она неожиданно. — Звёзды. Идут тебе. Гермиона моргнула. Комплимент от Пэнси Паркинсон? Это было… неожиданно. — Спасибо, — осторожно ответила она. — У тебя тоже красивое платье. Пэнси усмехнулась, но в усмешке не было злости. — Знаю, — сказала она. — Я его долго выбирала. Они помолчали. Вокруг них шумела вечеринка, но здесь, у стола, вдруг образовался маленький островок тишины. Гермиона чувствовала, что Пэнси хочет что-то сказать, но не решается. — Ты что-то хотела? — спросила она напрямую. Пэнси вздохнула. Поставила бокал на стол и повернулась к Гермионе лицом. Её тёмные глаза смотрели серьёзно, без обычной маски холодности. — Береги его, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Он не такой, каким кажется. Гермиона почувствовала, как внутри что-то сжимается. Она хотела спросить: «Почему ты мне это говоришь?» или «С чего ты взяла, что я имею к нему отношение?», но вместо этого просто кивнула. — Знаю, — ответила она, и сама удивилась тому, как уверенно это прозвучало. Пэнси посмотрела на неё долгим взглядом, словно что-то решая для себя. Потом кивнула — коротко, почти незаметно, — взяла свой бокал и отошла, растворившись в толпе. Гермиона осталась стоять, глядя ей вслед, и чувствовала, как в груди разливается странное тепло. Словно она только что прошла какое-то негласное испытание. И, кажется, прошла успешно. *** Через час, когда огневиски развязал языки, а музыка стала ещё более тягучей и медленной, кто-то — кажется, Симус, — предложил сыграть в бутылочку. — Давно пора! — заорал Рон, который к тому времени был уже настолько пьян, что его рыжие волосы торчали во все стороны, а галстук съехал набок. Он сидел на полу, прислонившись к ноге Лаванды, и выглядел абсолютно счастливым. — Рон, ты не умеешь играть в бутылочку, — сказала Джинни, закатывая глаза, но в её голосе слышался смех. — Научусь! — ответил он, икая. Все засмеялись и стали рассаживаться в круг на пушистом ковре перед камином. Гермиона села между Джинни и Невиллом, чувствуя, как мягкий ворс щекочет лодыжки. Она оглядела круг: Гарри и Чжоу, всё ещё держащиеся за руки; Лаванда, хихикающая и поправляющая волосы; Рон, который уже тянулся к бутылке; Дин и Симус, толкающие друг друга локтями; Луна, которая смотрела на происходящее с мечтательной улыбкой, словно видела что-то, недоступное другим; Невилл, нервно теребящий край свитера; Ханна, положившая руку ему на колено, чтобы успокоить. И слизеринцы. Блейз сидел напротив Джинни и смотрел на неё с той же ленивой усмешкой, от которой, как заметила Гермиона, уши Джинни слегка покраснели. Тео Нотт, всё ещё с книгой на коленях (он читал, даже сидя в кругу для игры в бутылочку — невероятно), выглядел так, словно происходящее его совершенно не касалось. Пэнси сидела с прямой спиной, сложив руки на коленях, и её лицо выражало вежливый скепсис. А Драко… Драко сидел напротив неё. Гермиона почувствовала это раньше, чем увидела. Жар его взгляда, который, казалось, прожигал её насквозь. Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Он сидел, небрежно опершись на руку, его светлые волосы в свете камина казались почти золотыми, а в серых глазах плясали оранжевые искры. Он не улыбался. Просто смотрел. И от этого взгляда у неё пересохло во рту. — Ну что, начинаем! — крикнул Симус и крутанул бутылку. Старая, из-под огневиски, бутылка закрутилась на ковре, отбрасывая блики света. Все затаили дыхание. Горлышко замедлилось, дрогнуло и указало на Рона. — О, Мерлин, — простонала Джинни, но все уже хохотали. Рон, не теряя времени, повернулся к Лаванде, которая сидела рядом, и поцеловал её. Это был не просто поцелуй — это было целое представление. Лаванда обвила руками его шею, он притянул её ближе, и они целовались так долго и так увлечённо, что Симус закричал: — Эй, вы там не засните! Все засмеялись. Рон оторвался от Лаванды, тяжело дыша, и ухмыльнулся. — Завидуй, Финниган. — Ага, конечно, — фыркнул Симус, но в его глазах плясали смешинки. Следующей бутылка указала на Гарри. Он, слегка покраснев, повернулся к Чжоу и поцеловал её — быстро, легко, почти целомудренно, но с такой нежностью, что у Гермионы защипало в глазах. Чжоу улыбнулась ему, и они снова переплели пальцы. Потом был Невилл. Бутылка указала на Ханну, и он покраснел так, что его лицо стало почти одного цвета с бордовым свитером. Ханна, смеясь, взяла инициативу в свои руки и поцеловала его сама — коротко, но крепко, и Невилл, кажется, забыл, как дышать. Потом бутылка указала на Блейза. Тот, недолго думая, повернулся к Джинни и поцеловал её. Гермиона увидела, как Джинни сначала напряглась, а потом… расслабилась. Поцелуй был коротким, но когда Блейз отстранился, его ленивая усмешка стала чуть шире, а щёки Джинни — чуть розовее. А потом бутылка указала на Драко. Все замерли. Гермиона почувствовала, как воздух в комнате стал плотным, как патока. Кто-то хихикнул, кто-то затаил дыхание. Рон, всё ещё пьяный, открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Лаванда закрыла его ладонью. — Малфой, — сказал Симус, и в его голосе звучало неприкрытое любопытство. — Твоя очередь. Выбирай, кого поцелуешь. Драко медленно оглядел круг. Его взгляд скользил по лицам, как вода по стеклу, не задерживаясь. Рон, который смотрел на него с пьяным вызовом. Лаванда, хихикающая в кулак. Гарри, напряжённый, но старающийся казаться расслабленным. Чжоу, прижавшаяся к его плечу. Джинни, всё ещё розовая после поцелуя с Блейзом. Луна, которая смотрела на Драко так, словно видела его насквозь. Блейз, усмехающийся. Тео, читающий. Пэнси, застывшая с непроницаемым лицом. И Гермиона. Их глаза встретились. На секунду — вечность. Она почувствовала, как сердце пропустило удар, как кровь прилила к щекам, как серьги-звёзды качнулись, коснувшись скул. В его взгляде было что-то, от чего у неё перехватило дыхание. Не обещание. Не угроза. Что-то другое — тяжёлое, тёплое, невысказанное. — Не буду я никого целовать, — сказал он. Разочарованный выдох пронёсся по кругу. Кто-то застонал, кто-то рассмеялся. Симус театрально закатил глаза. — Ну Малфой! Так нечестно! — Но могу ответить на вопрос, — добавил Драко, и его голос был спокоен, почти ленив. — На какой? — тут же спросил Блейз, приподнимая бровь. — На любой, — Драко пожал плечами, и в этом жесте была та самая небрежность, которая всегда бесила и завораживала Гермиону одновременно. — Задавайте. Один вопрос. В кругу зашептались. Кто-то предлагал спросить про квиддич, кто-то — про тайны Малфой-мэнора. А потом Лаванда, которая всё ещё держала Рона за руку, вдруг выпалила: — Шарф! Кто тебе подарил шарф? Драко медленно опустил взгляд на свой шарф. Тот самый — неровный, с криво вышитой серебряной звездой, который так не вязался с его идеальным образом. Его пальцы коснулись грубой вязки — почти нежно, почти благоговейно. Он задержал дыхание на секунду, и Гермиона увидела, как его ресницы дрогнули, словно он что-то вспоминал. Что-то важное. — Девушка, — сказал он наконец, и его голос прозвучал тише, чем обычно. — Которая мне дорога. Тишина. Гермиона почувствовала, как внутри что-то оборвалось и взлетело одновременно. Кровь прилила к щекам, и она была уверена, что покраснела до корней волос. Она смотрела на него, не в силах отвести взгляд, и видела, как его большой палец всё ещё поглаживает край шарфа — рассеянно, почти бессознательно. Серьги-звёзды качались у её щёк, словно вторя биению её сердца. — Кто она? — спросила Лаванда, подаваясь вперёд. Её глаза горели любопытством. Драко поднял голову, и на его губах появилась та самая ленивая, почти самоуверенная улыбка, которая всегда выводила её из себя. Но сейчас в ней было что-то ещё — что-то тёплое, спрятанное глубоко внутри. — Это уже второй вопрос, — ответил он. — Я ответил на один. По кругу пронёсся стон разочарования, смешанный со смехом. Кто-то зааплодировал, кто-то начал спорить, что это нечестно. Гермиона же просто сидела, сжимая руки в кулаки, и чувствовала, как ногти впиваются в ладони. Он только что признался при всех — не назвав имени, но достаточно громко, чтобы она поняла. И она поняла. «Девушка, которая мне дорога». Она повторяла эти слова про себя, и каждый раз сердце пропускало удар. Она чувствовала на себе взгляды — любопытные, изучающие, — но не могла заставить себя отвести глаза от Драко. А он уже отвёл свои. Взял стакан с огневиски, сделал глоток и заговорил с Блейзом о чём-то, как ни в чём не бывало. А она всё смотрела. *** Вечеринка продолжалась. Игра в бутылочку сошла на нет — кто-то снова включил музыку, кто-то пошёл танцевать, кто-то просто развалился на диванах и пуфах, лениво переговариваясь. Гермиона поднялась с ковра, чувствуя, как затекли ноги, и отошла к окну. За стеклом падал снег. Крупные белые хлопья кружились в свете луны, оседая на подоконниках, на башнях замка, на замёрзшем Чёрном озере. Мир за окном был тихим, безмолвным, укутанным в белое одеяло. А здесь, внутри, было тепло, шумно, пьяно и так странно хорошо, что у неё щипало в глазах. Она стояла, прислонившись лбом к холодному стеклу, и чувствовала, как внутри всё ещё дрожит что-то от его слов. «Девушка, которая мне дорога». Она снова и снова прокручивала этот момент в голове: его пальцы на шарфе, его взгляд, его голос. И каждый раз сердце сжималось. Она не услышала шагов. Только почувствовала тепло, когда он встал рядом. Его пальцы нашли её ладонь — сначала легко, почти нерешительно, а потом сжали крепко, уверенно, как будто он не собирался отпускать. Никогда. Она обернулась. Драко стоял рядом, и в его глазах, подсвеченных светом камина и луны, было что-то, что заставило её забыть, как дышать. Он был чуть пьян — она видела это по расширенным зрачкам, по ленивой полуулыбке, по тому, как он держал её за руку, не стесняясь никого вокруг. Его рубашка была расстёгнута на две пуговицы, и в вырезе виднелась бледная кожа, острые линии ключиц, тень, уходящая вниз. От него пахло можжевельником, дымом и чем-то ещё — тем самым запахом, который она запомнила с той ночи на башне. Он был красив. Опасен. Невыносим. — Пойдём, — сказал он. Его голос был низким, чуть хриплым — то ли от выпитого, то ли от чего-то ещё. — Куда? — Ко мне, — ответил он. — В подземелья. Она смотрела на него, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. В его глазах не было ни насмешки, ни вызова. Только что-то тёмное, глубокое, почти отчаянное. И она поняла, что не может отказать. Не хочет. — Хорошо, — сказала она. *** Они выскользнули из гостиной, пока никто не смотрел. Драко по-прежнему держал её за руку, и его пальцы были тёплыми, сухими, сильными. Они шли по пустым коридорам Хогвартса, и их шаги эхом отдавались в тишине. Луна светила в высокие окна, отбрасывая на каменный пол серебристые прямоугольники, и снег за стёклами всё падал и падал, беззвучный и неумолимый. Где-то вдалеке всё ещё играла музыка — тихая, едва слышная, та самая джазовая мелодия, которая, казалось, преследовала их, обволакивая теплом и грустью. Гермиона чувствовала, как его большой палец поглаживает её костяшки — медленно, рассеянно, словно он сам не замечал этого. И от этого простого, почти бессознательного жеста внутри разливалось тепло, растапливая лёд, который она так долго строила вокруг себя. — Ты сегодня красивая, — сказал он вдруг, не глядя на неё. Его голос прозвучал тихо, почти буднично, как если бы он говорил о погоде. Но Гермиона услышала в нём что-то ещё — что-то, от чего её щёки снова вспыхнули. — Спасибо, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я хотел сказать это ещё днём, — добавил он. — На стадионе. Но там было слишком много людей. Она повернула голову и посмотрела на его профиль — острый, словно высеченный из мрамора, подсвеченный лунным светом. Он смотрел прямо перед собой, но его челюсть была напряжена, а на скулах играли желваки. Он нервничал. Драко Малфой нервничал. — Ты боишься людей? — спросила она, и в её голосе проскользнула улыбка. Он хмыкнул. — Порой я боюсь их мнения, — ответил он и наконец повернулся к ней. Их взгляды встретились, и в его глазах она увидела что-то, от чего у неё перехватило дыхание. Уязвимость. Настоящую, обнажённую, которую он так редко кому показывал. — Но сегодня мне было всё равно. Она улыбнулась, чувствуя, как внутри расцветает что-то огромное, тёплое, невыразимое. — Почему? — Потому что мы выиграли, — ответил он, и она рассмеялась. Смех вырвался неожиданно, звонко, эхом отражаясь от каменных стен. — Вы проиграли, Малфой. Гриффиндор разгромил Слизерин. — Я играл хорошо, — он усмехнулся, и в этой усмешке была та самая мальчишеская гордость, которую она так редко видела. — Это главное. Они спустились в подземелья. Здесь было прохладнее, чем в башнях, и стены из тёмного, грубо отёсанного камня мерцали в свете факелов, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Воздух пах сыростью, старым деревом и чем-то ещё — тем самым запахом, который Гермиона теперь неразрывно связывала с ним. Можжевельник, дым, что-то тёплое и пряное. Картины на стенах спали — рыцари в доспехах похрапывали, дамы в пышных платьях уютно устроились в своих рамах, и только изредка какой-нибудь портрет приоткрывал глаз, чтобы посмотреть на проходящих, и тут же закрывал его обратно, словно решив, что это не его дело. Драко провёл её к комнате, которую делил с Блейзом, и, достав палочку, коснулся дверной ручки. Замок тихо щёлкнул, и дверь отворилась. — Твой сосед? — спросила Гермиона, заглядывая внутрь. — У Блейза сегодня свидание с твоей подругой, — ответил Драко, и в его голосе проскользнула усмешка. — Он не вернётся. Гермиона подумала о Джинни, о том, как та покраснела после поцелуя с Блейзом, и улыбнулась про себя. Кажется, этот вечер был полон сюрпризов для всех. Она вошла. Комната была просторной, но не холодной — совсем не такой, какой она представляла слизеринские подземелья. Камин, сложенный из тёмного камня, горел ярко, отбрасывая на стены живые оранжевые блики, и в воздухе витал тот самый запах — можжевельник и дым, его запах. У одной стены стояла широкая кровать, застеленная тёмно-зелёным покрывалом с серебряной вышивкой — змеи, переплетённые с буквой «М». У другой — массивный письменный стол тёмного дерева, заваленный книгами, свитками пергамента и какими-то диаграммами, в которых она с первого взгляда узнала расчёты для зелий. Рядом с чернильницей стояла серебряная рамка с фотографией: Нарцисса Малфой, молодая, с мягкой улыбкой, держала на руках маленького мальчика с белыми волосами, который смеялся, глядя в объектив. Гермиона задержала взгляд на этом снимке, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Она никогда не видела Драко смеющимся вот так — открыто, беззаботно, по-детски. — Уютно, — сказала она, отводя глаза от фотографии. — Не сравнится с твоей башней, — ответил он, но в его голосе не было насмешки. Только констатация факта. Он подошёл к столу, где стоял небольшой патефон — старый, с блестящей медной трубой, — и, покопавшись в стопке пластинок, выбрал одну. Игла опустилась на чёрный диск, и комната наполнилась тихой, тягучей музыкой. Джаз — медленный, с хриплым женским вокалом, который, казалось, плыл над ними, окутывая теплом и полумраком, как второе одеяло. — Ты слушаешь джаз? — удивилась она, поворачиваясь к нему. Он пожал плечами, подходя ближе. — Я слушаю всё, — ответил он. — Но джаз — особенно. В нём есть… честность. Она хотела спросить, что он имеет в виду, но не успела. Он взял её за руки — осторожно, почти нерешительно, словно давая ей возможность отстраниться. Она не отстранилась. И они начали танцевать. Медленно, почти не двигаясь с места, просто покачиваясь в такт музыке. Его руки легли на её талию — легко, едва касаясь, но она чувствовала их тепло сквозь ткань платья. Её ладони скользнули по его плечам, по шее, зарылись в светлые волосы на затылке. Они были мягкими, чуть влажными после улицы, и когда она провела по ним пальцами, он закрыл глаза. Его ресницы дрогнули, и он выдохнул — медленно, словно отпуская что-то, что держал внутри слишком долго. Она чувствовала его дыхание на своей щеке. Чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, неровно, совсем не так, как он хотел показать. Чувствовала запах можжевельника, дыма и чего-то ещё, что было только его. И в этот момент, в этой тишине, нарушаемой только музыкой и потрескиванием дров в камине, она поняла, что совершенно, безнадёжно, безоговорочно пропала. — Ты сегодня сказал, — прошептала она, не поднимая головы с его плеча. — Что девушка, которая подарила тебе шарф, тебе дорога. — Да, — ответил он. Его голос прозвучал тихо, почти хрипло. — И кто она? Он остановился. Перестал покачиваться и чуть отстранился, чтобы посмотреть на неё. В его глазах, серых, как зимнее небо перед снегопадом, в свете камина плясали оранжевые искры. Он смотрел на неё долго, очень долго, и на его губах медленно расцвела улыбка — не насмешливая, не ленивая, а настоящая. Тёплая, чуть растерянная, как будто он сам не до конца верил в то, что собирался сказать. — Ты, — сказал он. И поцеловал её. Его губы были прохладными в первый миг — наверное, от долгой прогулки по холодным коридорам, — но быстро стали горячими, требовательными, живыми. Она ответила сразу, без раздумий, потому что ждала этого — ждала с той самой ночи на башне, ждала каждый раз, когда ловила его взгляд в Большом зале, ждала, даже когда злилась на него, даже когда убеждала себя, что это безумие. Его язык коснулся её губ — прося, не требуя, — и она открылась ему, чувствуя, как внутри разливается тепло, растапливая последние остатки льда. Её пальцы запутались в его волосах, притягивая ближе, и он выдохнул ей в губы — тепло, прерывисто, словно этот поцелуй забрал у него весь воздух. Она чувствовала его вкус — огневиски, мята, что-то горьковатое, можжевеловое, — и не могла насытиться. Его руки скользнули по её спине, прижимая ближе, ближе, пока между ними не осталось ни сантиметра, и она почувствовала, как быстро бьётся его сердце — в унисон с её собственным. Они целовались, и музыка всё играла, и комната кружилась, и время остановилось. Она не знала, сколько прошло — минуты, часы, вечность. Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, её губы были влажными, припухшими, а в его глазах горело что-то дикое, голодное, что заставляло её забыть обо всём на свете. Она рассмеялась. Просто не смогла сдержаться — смех вырвался сам, лёгкий, счастливый, и он, глядя на неё, тоже усмехнулся, и вот они уже оба смеялись, как дураки, кружась по комнате и натыкаясь на стулья и стопки книг. Она скинула туфли и встала босиком на тёплый ковёр, и он подхватил её, закружил, и она засмеялась так, что у неё заболел живот. — Драко, поставь меня! — Не поставлю! — Поставь! — Ни за что! Она ударила его подушкой, которую схватила с кровати, и началась битва. Подушки летали по комнате, книги падали с полок, и они смеялись, и падали на кровать, и снова смеялись, задыхаясь и хватая ртом воздух. Её волосы рассыпались по тёмно-зелёному покрывалу, и он навис над ней, опираясь на локти, чтобы не раздавить. Его лицо было так близко, что она могла сосчитать каждую ресничку, каждую веснушку, которую обычно не замечала. — Ты ужасна, — сказал он, но в его голосе не было ни капли осуждения. — Я знаю, — ответила она, улыбаясь. Он провёл пальцами по её щеке — медленно, словно запоминая каждую чёрточку. Коснулся губ, едва ощутимо, и она вздрогнула. Спустился ниже — по подбородку, по шее, по ключице, — и там, где проходили его пальцы, кожа вспыхивала, как от прикосновения пламени. Он смотрел на неё, и в его глазах, потемневших, расширенных, не было ни масок, ни защиты. Только она. — Ты красивая, — сказал он. — Когда смеёшься. Когда танцуешь. Когда смотришь на меня так. — Как? — спросила она, и её голос прозвучал хрипло, чужим. — Почти влюблённо. Она потянулась к нему и поцеловала его снова. На этот раз — медленно, нежно, вкладывая в поцелуй всё, что не могла сказать словами. Он ответил тем же, и его руки скользнули по её спине, по плечам, по рукам, изучая, запоминая. Каждое прикосновение отзывалось в ней дрожью, и она чувствовала, как внутри что-то растёт, ширится, становится невыносимо огромным.