Седьмой год

Музыка давно закончилась. В комнате остались только потрескивание камина, их дыхание и тишина - тёплая, живая, наполненная тем, что не требовало слов. Свет от огня падал на стены оранжевыми бликами, и тени плясали на потолке, как нетерпеливые мотыльки. В воздухе пахло чем то особенным, запахом, который был только его, и который она теперь узнавала везде. Они лежали на кровати, сплетённые, и его губы скользили по её шее, медленно, лениво, как будто у них была вечность. Гермиона чувствовала, как её дыхание сбивается, как сердце колотится где-то в горле, как его пальцы перебирают пряди её волос, распутывая узлы, которые она сама не заметила. - Драко, - прошептала она. - Что? - он поднял голову, и в его глазах, подсвеченных огнём, горел тот самый огонь, который она видела в Выручай-комнате. Но сейчас в нём не было спешки. Только она. - Я… - она запнулась, не зная, как сказать. Он ждал. - У меня никогда… - она не договорила, но он понял. Он понял всё. По тому, как она сжимала его руку, как дрожали её пальцы, когда они касались его груди, как она отводила взгляд, когда он смотрел на неё слишком пристально. - Я знаю, - сказал он тихо. Он провёл большим пальцем по её щеке, заправил выбившуюся прядь за ухо, и в его прикосновении не было нетерпения. Только что-то тёплое, почти благоговейное. - Мы не будем торопиться, - сказал он. - Никуда не спешим. Она кивнула, чувствуя, как напряжение, которое она носила в себе весь вечер, начинает медленно отпускать. Он снова поцеловал её. Медленно, нежно, как будто пробовал на вкус. Его язык скользнул по её губам, и она открылась ему, чувствуя, как внутри разливается тепло. Его руки скользнули по её спине, сжимая ткань платья, притягивая ближе, и она выдохнула ему в губы, когда его пальцы коснулись открытой кожи на пояснице. - Ты дрожишь, - сказал он, отстраняясь. - Немного, - призналась она. - От холода? - От тебя, - ответила она, и он усмехнулся - той редкой, настоящей улыбкой, которую она видела всего несколько раз. - Тогда я согрею, - сказал он. Его пальцы скользнули к застёжке её платья - маленькой, серебряной, на спине. Он расстегнул её медленно, одну за другой, и каждая расстёгнутая пуговица отзывалась в её теле дрожью. Ткань стала свободнее, сползла с плеч, и он помог ей снять платье, не торопясь, как будто это был ритуал. Она осталась в тонкой шёлковой комбинации, которую надела под платье, не зная зачем - просто захотелось. Теперь она была рада, что сделала это. Комбинация была бледно-голубой, почти прозрачной, и она чувствовала, как его взгляд скользит по её плечам, ключицам, груди, и от этого взгляда ей становилось жарко. - Боже, какая ты красивая, - сказал он, и в его голосе не было насмешки. - Самая красивая. Она хотела ответить, но он наклонился и поцеловал её плечо, ключицу, и слова застряли в горле. Его губы были горячими, и каждый поцелуй оставлял след, который она чувствовала всем телом. Он спустился ниже, к вырезу комбинации, и она замерла, когда его язык коснулся её кожи между ключицами. - Драко, прошептала она. - Да? -он поднял голову, и в его глазах, тёмных в полумраке, она увидела вопрос. Она ничего не ответила. Он улыбнулся и снова поцеловал её, на этот раз жёстче, требовательнее, и она ответила тем же, забыв о страхе, забыв о том, что это первый раз. Его руки скользили по её спине, по бёдрам, по ногам, и она чувствовала, как её тело откликается на каждое прикосновение, как внутри нарастает что-то огромное, тёплое, почти болезненное. Он приподнялся, снимая рубашку, и она увидела его - всего, без защиты. Его тело было бледным, с тёмными шрамами, которые она хотела изучить позже, с напряжёнными мышцами, с дрожью, которую он не мог скрыть. Он был красивым - не той холодной, отстранённой красотой, которую она знала раньше, а настоящей, живой, с каждым шрамом, с каждой неровностью. Она провела пальцами по его груди, по животу, по шраму на ребре, который она знала - от проклятия, которое он получил в битве. Он замер, когда её пальцы коснулись его, и закрыл глаза. - Ты тоже красивый, - сказала она. Он открыл глаза и посмотрел на неё. В его взгляде было что-то, что заставило её сердце сжаться. Не похоть, не страсть. Что-то более глубокое, более настоящее. - Гермиона, - сказал он, и её имя прозвучало как молитва. Он наклонился и поцеловал её, и на этот раз поцелуй был медленным, почти нежным, как будто у них была вечность. Его руки скользнули под комбинацию, и она выгнулась, когда его пальцы коснулись её живота, рёбер, груди. Он гладил её, изучал, запоминал, и каждый его вздох отзывался в её теле дрожью. - Можно? - спросил он, касаясь края комбинации. Она кивнула. Он снял белье медленно, открывая её кожу свету камина. Она чувствовала, как его взгляд скользит по её телу, и вместо стыда - только тепло, только желание, чтобы он не останавливался. - Ты совершенна, - сказал он. Она хотела ответить, сказать что-то важное, но он снова поцеловал её, и слова исчезли. Растаяли, как снег на тёплой ладони. Его губы были настойчивыми, но не грубыми — он целовал её так, словно у них было всё время мира, словно за стенами этой комнаты не существовало ни войны, ни факультетов, ни прошлого. Его ладони скользнули по её плечам, спуская бретельки платья. Ткань мягко соскользнула вниз, обнажая ключицы, грудь, и она вздрогнула — не от холода, а от того, как он смотрел. Его взгляд был тяжёлым, потемневшим, полным чего-то, от чего у неё перехватывало дыхание. Он смотрел на неё так, словно она была произведением искусства, которое он боялся повредить неосторожным прикосновением. — Ты дрожишь, — прошептал он, и его дыхание коснулось её кожи. — Не от холода, — ответила она, и её голос прозвучал хрипло, незнакомо. Он усмехнулся уголком губ — той самой усмешкой, от которой у неё всегда что-то переворачивалось внутри, — и наклонился, прижимаясь губами к её шее. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но она почувствовала его всем телом — как разряд магии, пробежавший по позвоночнику. Он целовал её шею, задерживаясь в тех местах, где пульс бился особенно сильно, и она закрыла глаза, отдаваясь этим ощущениям. Его губы спустились ниже — к ключицам, к ямочке между ними, и она выгнулась, вцепляясь пальцами в его плечи. Когда его губы коснулись её груди, она замерла. Он целовал медленно, почти благоговейно, обводя языком сосок, и она застонала — негромко, почти неслышно, но он услышал. Его глаза поднялись к её лицу, и в них она увидела тот самый огонь, который горел в Выручай-комнате, — только теперь в нём не было отчаяния. Только желание. Только она. — Тебе нравится? — спросил он, и его голос был низким, хриплым, словно он сам едва сдерживался. — Да, — выдохнула она, не узнавая собственного голоса. Он улыбнулся — не насмешливо, а почти нежно, — и снова склонил голову, продолжая ласкать её грудь губами и языком. Его рука тем временем скользнула по её животу, по боку, по бедру, сминая ткань задравшегося платья. Она чувствовала его пальцы — горячие, уверенные, — и её тело отзывалось на каждое прикосновение, словно он знал её лучше, чем она сама. Он стянул с неё платье окончательно, и она осталась лежать перед ним — обнажённая, уязвимая, дрожащая. На секунду ей стало страшно. Не его — себя. Того, что она чувствовала. Того, как сильно она хотела этого, хотела его. Но он смотрел на неё так, словно она была самым драгоценным, что он когда-либо видел, и страх отступил. — Ты прекрасна, — сказал он, и в его голосе не было ни капли фальши. Он снова поцеловал её, и на этот раз поцелуй был глубоким, требовательным. Его язык скользнул по её губам, и она открылась ему, чувствуя его вкус — можжевельник, огневиски, что-то тёплое и пряное. Его руки блуждали по её телу, изучая, запоминая, и каждое прикосновение отзывалось в ней волной жара. Он оторвался от её губ и снова спустился ниже, прокладывая дорожку из поцелуев по её животу. Она чувствовала его дыхание на своей коже, его губы, его язык, и всё внутри сжималось в тугой узел предвкушения. Когда его пальцы коснулись внутренней стороны её бедра, она вздрогнула и инстинктивно сжала ноги. — Тихо, — прошептал он, поднимая голову. Его глаза встретились с её, и в них была та самая уверенность, которая всегда её бесила и завораживала. — Доверься мне. Она кивнула, расслабляясь, и его пальцы скользнули выше, туда, где она уже была влажной, готовой. Он коснулся её — сначала легко, почти невесомо, — и она замерла, забыв, как дышать. Его прикосновение было осторожным, изучающим, словно он спрашивал разрешения. Она выдохнула, подаваясь навстречу, и он понял. Его пальцы начали медленное, мучительное движение. Он знал, куда нажимать, когда ускоряться, когда замедляться, и это было невыносимо — что он понимал её тело лучше, чем она сама. Она сжимала его плечи, выгибалась ему навстречу, шептала его имя, и каждое его прикосновение посылало по телу волны удовольствия, которые нарастали, накапливались, грозя вот-вот прорваться. Он смотрел на неё всё это время — не отрываясь, ловя каждое выражение её лица, каждую дрожь, каждый стон. И когда волна наконец накрыла её — сильная, ослепляющая, — она почувствовала, как он прижимает её к себе, не отпуская, как его губы касаются её виска, щеки, уголка губ. Она дрожала в его руках, разбитая на тысячу осколков, и он собирал их обратно своими поцелуями. Она лежала, тяжело дыша, чувствуя, как колотится сердце, как дрожат колени, как всё тело наполнено теплом и истомой. Он целовал её веки, щёки, уголки губ — медленно, нежно, почти благодарно. Его пальцы гладили её волосы, распутывая пряди, и она чувствовала, как напряжение уходит, сменяясь чем-то глубоким, спокойным, правильным. — Ты готова? — спросил он, и его голос был хриплым, низким, полным того же напряжения, которое она чувствовала в его теле. Он всё ещё был в брюках, но она ощущала его возбуждение — твёрдое, горячее, прижатое к её бедру. Её сердце снова забилось быстрее. Она посмотрела в его глаза — серые, как зимнее небо, с расширенными зрачками, полные желания и чего-то ещё, что она не могла назвать, но что заставляло её чувствовать себя в безопасности. — Наверное, — ответила она, и её голос дрогнул. Он провёл пальцами по её щеке, и в этом жесте было столько нежности, что у неё защипало в глазах. Его тело было напряжённым, она чувствовала, как он дрожит, как сдерживает себя из последних сил. Он боялся причинить ей боль. Боялся испортить этот момент. Боялся, что она пожалеет. — Я не сделаю тебе больно, — сказал он, и это прозвучало как клятва. — Обещаю. — Я знаю, — ответила она. И она действительно знала. Знала с того самого момента, как он впервые поцеловал её на башне и сказал, что это ничего не значит. Знала, когда он смотрел на неё через Большой зал, когда оставлял книги у её кровати, когда надел её шарф и не снимал весь день. Знала, что, несмотря на всё — на войну, на факультеты, на его фамилию и её кровь, — он никогда не сделает ей больно намеренно. Он освободился от остатков одежды и вернулся к ней, нависая, опираясь на локти. Их тела соприкоснулись — кожа к коже, тепло к теплу, — и она почувствовала его всего: горячего, напряжённого, дрожащего. Он был красив — она всегда это знала, но сейчас, в полумраке комнаты, с растрёпанными волосами и потемневшими глазами, он был не просто красив. Он был настоящим. Живым. Её. Он поцеловал её — глубоко, медленно, и она почувствовала, как его язык скользит по её губам, успокаивая, отвлекая. Его рука скользнула между их телами, и она вздрогнула, когда его пальцы снова коснулись её — проверяя, готова ли она. Она была готова. Более чем. — Смотри на меня, — сказал он, и его голос прозвучал тихо, но твёрдо. Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Дрожь пробрала её тело — не от страха, а от интенсивности этого момента. От того, что он просил её не отводить взгляд. От того, что хотел, чтобы она видела его — настоящего, без масок, — в самый уязвимый момент. Он вошёл в неё медленно. Так медленно, что она чувствовала каждый миллиметр, каждое движение, каждую секунду, когда он останавливался, давая ей время привыкнуть. Она чувствовала, как её тело растягивается, наполняется, как боль — острая, короткая — вспыхивает и сразу начинает таять, сменяясь чем-то другим: глубоким, полным, почти невыносимым. Она зажмурилась на мгновение, но тут же вспомнила его просьбу и снова открыла глаза. Он смотрел на неё. Его лицо было напряжённым, челюсть сжата, на лбу выступила испарина. Он сдерживался — она видела это по тому, как дрожали его руки, как тяжело он дышал, как мышцы на его плечах были сведены судорогой. Он ждал. Ждал её. — Дыши, — сказал он, и она выдохнула, расслабляя мышцы, которые невольно сжались. Он замер, полностью внутри неё, и она чувствовала, как он дрожит, как сжимает челюсть, как сдерживает себя, чтобы не двигаться. Она чувствовала его каждой клеточкой своего тела — его тепло, его напряжение, его сердце, бьющееся где-то над ней. Это было странно, ново, немного больно, но в то же время правильно. Так правильно, как никогда в жизни. — Как ты? — спросил он, и его голос был низким, хриплым, почти неузнаваемым. — Больно, — честно ответила она. — Но… хорошо. Не останавливайся. Он начал двигаться. Постепенно. Сначала медленно, плавно, как волны, набегающие на берег. Каждое его движение было выверенным, осторожным, и она чувствовала, как её тело постепенно открывается ему, как боль уходит, сменяясь чем-то другим — теплом, наполненностью, желанием. Она обхватила его ногами, притягивая ближе, и он выдохнул ей в губы, когда она подалась навстречу. Его движения стали более уверенными, ритмичными. Она чувствовала его внутри себя — глубоко, полно, — и каждое движение отзывалось в ней волной удовольствия, которая нарастала, скручивалась в тугой узел где-то внизу живота. Её пальцы вцепились в его плечи, царапая кожу, и он застонал — низко, гортанно, — когда она выгнулась ему навстречу. — Грейнджер, — прошептал он, и её фамилия прозвучала как заклинание. Как признание. Как обещание. Он двигался быстрее, глубже, и она чувствовала каждое его движение, каждую дрожь, каждое слово, которое он не произносил. Его дыхание сбилось, он шептал что-то неразборчивое — её имя, кажется, снова и снова, — и она не понимала слов, но чувствовала их смысл. Она чувствовала его всего — его тело, его душу, его страх и его надежду. Она притянула его голову к себе и поцеловала — жадно, глубоко, вкладывая в поцелуй всё, что не могла сказать. Всю свою боль, всю свою нежность, всю свою любовь. Он ответил тем же, и их поцелуй стал таким же рваным, как их дыхание, как их движения. Волна накрыла её внезапно — сильнее, чем в первый раз, — снося все мысли, все слова, всё, кроме ощущения его внутри и вокруг. Она выгнулась, вцепилась в него, закричала — тихо, почти беззвучно, потому что голоса не было. Мир разлетелся на тысячу осколков, и она летела вместе с ними, не чувствуя ничего, кроме него. Он замер на секунду, а потом рассыпался вместе с ней. Она почувствовала, как его тело напряглось, как он выдохнул ей в шею — горячо, прерывисто, — как его руки сжали её почти до боли, а потом расслабились. Он упал на неё, придавливая своим весом, и она обняла его, прижимая к себе, чувствуя, как его сердце колотится где-то над её собственным. Они лежали так долго — обессиленные, влажные, дрожащие. Его дыхание постепенно выравнивалось, и она чувствовала, как он перебирает её волосы, как его губы касаются её лба. В комнате было тихо — только потрескивание дров в камине и их дыхание, сливающееся в одно. — Ты в порядке? — спросил он наконец, и его голос прозвучал хрипло, но мягко. — Да, — ответила она, не открывая глаз. — Более чем. Он приподнялся на локте и посмотрел на неё. В его глазах, всё ещё тёмных, но уже не таких напряжённых, она увидела что-то новое. Нежность. Уязвимость. И что-то ещё, от чего её сердце сжалось. — Я… — начал он, но осёкся. Отвёл взгляд, потом снова посмотрел на неё. — Это было… важно. Для меня. Она улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Для меня тоже. Он лёг рядом, притягивая её к себе, и она устроилась у него на груди, слушая биение его сердца. Оно было ровным, сильным, успокаивающим. Его пальцы рисовали круги на её спине, и она чувствовала, как её веки тяжелеют, как сон накрывает её мягкой волной. — Останься, — прошептал он, и она не поняла, просит он её не уходить сейчас или не уходить никогда. — Я никуда не уйду, — ответила она, повторяя его же слова. Он поцеловал её в макушку, и она закрыла глаза, чувствуя, как его руки обнимают её крепче. За окнами подземелий падал снег, и звёзды светили в чёрном небе. А в маленькой комнате с зелёным покрывалом двое людей держались друг за друга, словно это было единственное, что имело значение. И, возможно, так оно и было. *** Они лежали молча, и тишина была не пустой, а наполненной — дыханием, теплом, биением двух сердец, которые постепенно выравнивали свой ритм. Гермиона чувствовала, как его пальцы лениво перебирают её волосы, распутывая спутавшиеся пряди, как его грудь поднимается и опускается под её щекой, как его кожа всё ещё горячая, влажная от испарины. В камине догорали последние поленья, и оранжевые блики плясали на стенах, на тёмно-зелёном покрывале, на его лице — расслабленном, умиротворённом, непривычно открытом. Она вдруг почувствовала что-то влажное под собой. Приподнялась на локте, отрываясь от его тепла, и опустила взгляд. На бледной простыне, там, где только что лежало её тело, темнели несколько маленьких пятен. Кровь. Её кровь. На секунду её захлестнуло странное чувство — не стыд, не сожаление, а скорее осознание необратимости. Что-то закончилось, что-то началось. Она смотрела на эти пятна, и в голове проносились обрывки мыслей: «Вот так. Теперь я другая. Теперь мы другие». — Драко, — сказала она, и её голос прозвучал тише, чем она хотела. Он проследил за её взглядом. Она увидела, как его лицо на мгновение застыло, как в серых глазах мелькнуло понимание — не брезгливость, не неловкость, а что-то тёплое, почти благодарное. Он не отвёл взгляд, не сделал вид, что не заметил. Вместо этого его рука скользнула с её плеча, потянулась к тумбочке, где лежала его палочка. — Подожди, — сказал он, и его голос был мягким, но уверенным. Она смотрела, как его длинные пальцы сжимают древко, как он направляет палочку на простыню. Его движение было точным, почти церемониальным, словно он делал что-то гораздо более важное, чем простое очищающее заклинание. — Tergeo, — произнёс он тихо. Пятна исчезли мгновенно, будто их и не было. Простыня снова стала безупречно чистой, бледной, как его кожа в лунном свете. Он отложил палочку обратно на тумбочку и повернулся к ней. Его рука легла на её талию, притягивая обратно, в тепло его тела. Она позволила себе снова устроиться у него на груди, чувствуя, как его сердце бьётся ровно, сильно, успокаивающе. Его пальцы вернулись к её волосам, и она закрыла глаза, отдаваясь этому простому, но такому нужному сейчас прикосновению. Они лежали в тишине. Камин догорал, отбрасывая на стены последние оранжевые блики, которые становились всё более тусклыми, словно засыпали вместе с ними. Его пальцы всё ещё перебирали её волосы, иногда спускаясь ниже — к шее, к плечу, к груди, где темнел красноватый след, который он оставил губами и запретил убирать. Она чувствовала, как её тело расслабляется, как веки тяжелеют, как сон мягко накрывает её, словно второе одеяло. Но одна мысль не давала покоя. Она крутилась в голове, как назойливая муха, и сколько бы Гермиона ни пыталась её отогнать, она возвращалась. Наконец она решилась. — Драко, — сказала она тихо, почти шёпотом. — М? — он не открыл глаз, но его пальцы на мгновение замерли, давая понять, что он слушает. — Что теперь между нами? Он замер. Полностью. Его пальцы остановились на её спине, и она почувствовала, как напряглись мышцы под её щекой. Тишина вдруг стала другой — не уютной, а звенящей, наполненной ожиданием. Её сердце забилось быстрее, и она уже пожалела, что спросила. Может, не стоило? Может, лучше было оставить всё как есть, наслаждаться моментом, не требуя определений? Он открыл глаза. Перекатился на бок, заставляя её тоже повернуться, чтобы видеть его лицо. Их глаза встретились, и в его взгляде, подсвеченном последними углями камина, не было ни холода, ни насмешки, ни привычной маски. Только что-то тёплое, живое, почти пугающее своей прямотой. Он смотрел на неё так, словно видел насквозь — все её страхи, все её надежды, все её сомнения. А потом он усмехнулся. Не лениво, не надменно, а как-то по-новому — почти смущённо, словно сам не до конца верил в то, что собирался сказать. Уголок его губ дрогнул, и в этой усмешке было что-то мальчишеское, чего она никогда раньше не видела. — Теперь ты от меня никуда не денешься, Грейнджер, — сказал он. Его голос прозвучал легко, почти игриво, но она услышала под этой лёгкостью сталь. Он не шутил. Он ставил якорь. — Это угроза? — спросила она, чувствуя, как губы сами складываются в улыбку. — Это предупреждение, — он провёл пальцем по её щеке — медленно, словно запоминая каждую чёрточку. Его прикосновение было нежным, но в нём чувствовалась собственническая уверенность. Палец скользнул по её губам, задержался на нижней, чуть надавил, и она инстинктивно приоткрыла рот. Он усмехнулся, но не стал углублять жест — вместо этого его палец двинулся дальше, остановился на подбородке, приподнимая его, чтобы она смотрела прямо на него. — Я не из тех, кто отпускает. Её сердце пропустило удар. В его глазах горел тот самый огонь, который она видела сегодня на квиддичном поле, когда он нёсся к воротам, не замечая никого вокруг. Азарт. Решимость. И что-то ещё, более глубокое, что она боялась назвать. — И надолго? — спросила она, и в её голосе появилась та самая игривая нотка, которая возникала только с ним. — Навсегда, — ответил он, и в этом слове не было шутки. Она смотрела на него, и в груди разливалось что-то огромное, тёплое, почти болезненное. Он говорил это так просто, так уверенно, как будто это было самым очевидным фактом в мире. Как будто он знал это всегда — с того самого дня, как впервые увидел её в поезде, с того самого момента, как она ударила его на третьем курсе, с той самой ночи на башне, когда он поцеловал её и сказал, что это ничего не значит. Он знал. И теперь она тоже знала. — А если я захочу сбежать? — спросила она, просто чтобы проверить, что он скажет. Он наклонился. Его губы коснулись уголка её губ — легко, почти невесомо. Потом другого уголка. Потом он опустился ниже, к шее, и поцеловал ямочку над ключицей — ту самую, о существовании которой она сама не подозревала, пока его губы не нашли её сегодня ночью. — Не дам, — сказал он, не поднимая головы. Его голос был приглушённым, вибрирующим у её кожи. — Буду следить. Это я умею. — Ты будешь следить за мной? — она не смогла сдержать смешок. — Всю жизнь, — он поднял голову, и их глаза снова встретились. В его взгляде горел азарт, решимость и что-то ещё — глубже, теплее, опаснее. — Если потребуется. Она рассмеялась. Смех вырвался сам — лёгкий, счастливый, наполненный чем-то, что она не могла выразить словами. Он смотрел на неё, и его губы тоже растягивались в улыбке — не насмешливой, не ленивой, а настоящей, открытой, редкой. И вот они уже снова целовались, и их тела сплетались, и руки блуждали, и время снова остановилось, потому что в этом моменте не было ничего, кроме них двоих. Когда они наконец оторвались друг от друга, тяжело дыша, она положила голову ему на плечо и уставилась в потолок, где плясали последние отблески углей. — Драко, — прошептала она. — Что? Она помолчала, собираясь с мыслями. Потом усмехнулась — сама себе, своим мыслям, всей этой невероятной ситуации. — Если бы шесть лет назад мне кто-то сказал, что я потеряю девственность с Драко Малфоем, — она сделала паузу, чувствуя, как его тело напрягается в ожидании, — я бы посмеялась и сказала, что это бред. Причём бред воспалённого воображения. Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на усмешку. Но он молчал, ожидая продолжения. — А сейчас? — спросил он наконец, и его голос был тихим, но в нём слышался интерес. — Сейчас я думаю, что тот человек был провидцем, — ответила она, поворачивая голову, чтобы видеть его лицо. — И что я, наверное, немного сошла с ума. Он хмыкнул. Его пальцы снова нашли её волосы, заправили выбившуюся прядь за ухо, и в этом жесте было столько простой, бытовой нежности, что у неё защипало в глазах. — Сумасшествие нам к лицу, Грейнджер, — сказал он. — Посмотри, как хорошо получилось. Она фыркнула, но не стала спорить. Вместо этого она прижалась к нему теснее, чувствуя, как его рука ложится на её талию, притягивая ближе, как его губы касаются её лба — легко, почти благословляюще. Они лежали в темноте. Камин почти погас, и только слабое мерцание углей освещало комнату, превращая её в мир теней и полутонов. Его пальцы всё ещё перебирали её волосы, иногда спускаясь к шее, к плечу, к груди, где темнел красноватый след — его засос, который он запретил убирать. Она чувствовала этот след кожей, даже не прикасаясь к нему. Чувствовала как метку. Как обещание. Как начало чего-то, что она пока не могла осознать полностью. За окнами подземелий, где-то там, наверху, продолжал падать снег. Белые хлопья кружились в лунном свете, укрывая Хогвартс тихим саваном. Где-то в башнях ещё гудела вечеринка — доносились приглушённые звуки музыки, смех, звон бокалов. Но здесь, в этой маленькой комнате с тёмно-зелёным покрывалом и старой фотографией на столе, время текло по своим законам. Медленно. Тепло. Бесконечно. Гермиона закрыла глаза и позволила себе просто быть. Быть с ним. Быть в этом моменте, который она запомнит навсегда — каждую деталь, каждое прикосновение, каждое слово. Завтра будет завтра. Завтра они снова наденут маски, снова будут врагами на людях, снова будут играть свои роли в этой надвигающейся войне. Но сегодня — сегодня они были просто Драко и Гермионой. И этого было достаточно. Его дыхание стало ровным, глубоким. Она чувствовала, как его тело расслабляется под ней, как его пальцы замедляют своё движение, замирая в её волосах. Он засыпал. И она, впервые за долгое время, чувствовала себя в полной безопасности. Она поцеловала его в грудь — туда, где билось сердце, — и прошептала в темноту: — Навсегда, Малфой. Навсегда. Он не ответил — он уже спал. Но его рука, даже во сне, сжалась на её талии, притягивая ближе, словно он боялся, что она исчезнет. Она улыбнулась и закрыла глаза. Сон накрыл её мягкой волной, унося в мир, где были только они вдвоём, и ничего больше не имело значения.