Седьмой год

Слухи в Хогвартсе всегда жили своей собственной жизнью. Они зарождались где-то в глубине подземелий или на верхних этажах башен, обрастали подробностями, меняли форму, как оборотни в полнолуние, и расползались по замку с той же неумолимостью, с какой весенние ручьи пробивают себе путь сквозь талый снег. Портреты перешёптывались, привидения переглядывались, а студенты пересылали друг другу записки с совиной почтой, хотя могли бы просто сказать вслух. Но до сегодняшнего дня это были только слухи. Догадки, теории, домыслы. Кто-то клялся, что видел, как Драко и Гермиона вместе выходили из пустого класса на третьем этаже. Кто-то утверждал, что шарф, который Малфой носил всё это время, связан руками Грейнджер — об этом говорила каждая неровная петля, каждая кривая серебряная звезда. Кто-то обращал внимание на серьги — фамильные украшения Малфоев, которые вдруг появились у той, кого раньше называли грязнокровкой. Но доказательств не было. Никто ничего не знал наверняка. До сегодняшнего дня. Всё случилось в среду, за два дня до весенних каникул. День выдался на удивление тёплым для февраля - солнце стояло высоко, снег на крышах подтаял, и с карнизов то и дело срывались капли, разбиваясь о каменные ступени с хрустальным звоном. Воздух пах талой водой, прелой листвой и чем-то ещё - тем неуловимым, обещающим запахом, который бывает только в самом конце зимы, когда природа замирает в ожидании. После обеда многие студенты высыпали на улицу, пользуясь последними днями перед каникулами, когда можно было не думать об экзаменах и просто наслаждаться солнцем. Гермиона и Драко решили прогуляться к теплицам - профессор Стебль разрешила посмотреть на первые весенние цветы до того, как их закроют на каникулы. Дорога от замка до теплиц была хорошо знакома: через двор, мимо старого дуба, чьи ветви уже набухали почками, потом по гравийной дорожке, которая хрустела под ногами, к трём стеклянным зданиям, где всегда было тепло и пахло землёй. Они шли медленно, не торопясь, и Драко, который всю дорогу ворчал, что «цветы - это не повод тащиться на другой конец замка», вдруг остановился. - Подожди, - сказал он. Она обернулась. Он стоял в двух шагах, и солнце светило ему прямо в лицо, делая светлые волосы почти белыми, а тени под глазами - более глубокими. Он смотрел на неё с выражением, которое она научилась распознавать: в нём были и лень, и что-то ещё - более тёплое, более настоящее. Он подошёл ближе, поправил шарф на её шее - тот самый, который она связала ему на Рождество, но сегодня надела сама, потому что утром было холодно, а потом так и не сняла. - Ты завязала криво, - сказал он, поправляя узел. Его пальцы были холодными, но прикосновение было осторожным, почти нежным. - Ты заботишься о моём внешнем виде? - спросила она, чувствуя, как уголки губ сами собой поднимаются. - Я забочусь о том, чтобы ты не выглядела как первокурсница, которая не умеет завязывать шарф, - ответил он, но его пальцы задержались на её шее дольше, чем требовалось, и она почувствовала, как его дыхание касается её щеки. Она улыбнулась, и он наклонился, чтобы поцеловать её. Это был короткий, быстрый поцелуй - ничего особенного, просто прощание перед тем, как они войдут в теплицу, где могут быть другие студенты. Его губы коснулись её губ на секунду, не больше, и он уже отстранился, поправляя свою мантию. Но они не заметили, что за ними наблюдают. На скамейке у входа в третью теплицу, под старой яблоней, которая ещё не цвела, сидела четверокурсница из Слизерина по имени Элеонора Бёрк. Она пришла сюда, чтобы почитать в тишине, подальше от шумной компании, которая собиралась в гостиной. Книга - старый фолиант по истории магии, который она взяла в библиотеке для доклада, - лежала у неё на коленях, но она не читала. Она смотрела на дорожку, по которой шли двое, и видела всё. Как Малфой поправлял шарф Грейнджер. Как он смотрел на неё - не так, как смотрел на других, не с надменностью или презрением, а с чем-то, что Элеонора не могла назвать, но что заставило её замереть. Как он наклонился и поцеловал её. И как Грейнджер улыбнулась ему в ответ - той улыбкой, которая бывает только у тех, кто не ждёт ничего, кроме этого момента. Элеонора была тихой девочкой, которая не любила сплетни. Она не участвовала в травле, не перешёптывалась за спиной, не строила теории о чужих жизнях. Но это было слишком. Это было сенсацией. Она сжала книгу в руках, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и ждала, когда они уйдут. Они ушли в теплицу, и Элеонора сидела ещё несколько минут, переваривая увиденное. А потом медленно, всё ещё не веря, закрыла книгу, встала и пошла в замок. Первой, кому она рассказала, была её соседка по комнате, Миллисента Булстроуд. Миллисента, которая любила сплетни больше всего на свете, выслушала её, раскрыв рот, а потом побежала к подругам. К ужину знали уже все. *** Гермиона вошла в Большой зал в тот момент, когда свечи только начали зажигаться, и их мягкий золотистый свет разливался по стенам, заставляя серебряные подсвечники на столах сиять особенно ярко. Зачарованный потолок отражал сумерки за окнами - глубокое синее небо, усыпанное первыми, ещё робкими звёздами. В зале было шумно, как всегда перед ужином, но стоило ей переступить порог, как шум начал стихать. Сначала замолчал ближайший к ней конец гриффиндорского стола. Потом - пуффендуйский. Потом - когтевранский. И наконец - слизеринский. Гермиона замедлила шаг. Она чувствовала, как десятки глаз скользят по её лицу, по шарфу, по серьгам, по тому, как она держится. Слизеринский стол, который всегда гудел, сегодня был подозрительно тих. Когтевранцы перешёптывались, поглядывая на неё. Пуффендуйцы замерли с вилками в руках. Даже её однокурсники, с которыми она сидела за одним столом семь лет, смотрели на неё так, будто видели впервые. Она перевела взгляд на слизеринский стол и увидела Драко. Он сидел на своём обычном месте, между Блейзом и Тео. На нём была тёмно-серая мантия, и её шарф - тот самый, неровный, с кривой серебряной звездой - был аккуратно завязан на шее. Но его лицо было бледным, непроницаемым - таким же, как в первые годы, когда он смотрел на неё с ненавистью. Только сейчас в его глазах не было ненависти. Только холодная, сдерживаемая ярость, которая, казалось, вибрировала в воздухе вокруг него. Его пальцы сжимали кружку так, что побелели костяшки, и Блейз, сидевший рядом, что-то тихо говорил ему, положив руку на плечо, но Драко не отвечал. - Гермиона! Голос раздался с левой стороны, откуда-то из-за стола Пуффендуя. Она повернулась и увидела Захарию Смита, который смотрел на неё с выражением, в котором смешались любопытство, злорадство и что-то ещё - может быть, обида? Он всегда ревновал её к успехам, всегда искал способ уколоть. И сегодня, видимо, нашёл. - Это правда? - крикнул он, и в тишине зала его голос прозвучал как удар хлыста. - Ты и Малфой? Зал замер. Гермиона почувствовала, как кровь отливает от лица, как сердце пропускает удар. Её ладони стали влажными, но она не опустила головы. Она смотрела на Смита, на его самодовольное лицо, и чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, колючее. - Это правда? - повторил он, и теперь его голос звучал громче, увереннее. - Захария, - раздался голос профессора Макгонагалл с преподавательского стола, - это не место для допросов. Но Гермиона уже не слышала. Она сделала глубокий вдох, чувствуя, как воздух наполняет лёгкие, как холод проникает в каждую клетку тела. Она повернулась и пошла к гриффиндорскому столу. Каждый шаг давался с трудом - она чувствовала на себе сотни взглядов, каждый из которых был тяжелее предыдущего. Но она не ускорялась и не замедлялась. Она шла прямо, с поднятой головой, и её каблуки отбивали ровный, спокойный ритм на каменном полу. Она села на своё обычное место между Джинни и Гарри. За столом было тихо. Лаванда, которая всегда была готова обсуждать чужие секреты, смотрела на неё с округлившимися глазами, и её вилка замерла в сантиметре от тарелки. Парвати, сидевшая рядом, прижала руку к груди, как будто пыталась унять сердцебиение. Симус и Дин переглянулись, и в их взглядах было что-то, похожее на удивление, но не на осуждение. Невилл, сидевший напротив, выглядел так, будто не знал, что сказать, и только сжимал в руках стакан с тыквенным соком, глядя на неё с тревогой. Первой заговорила Лаванда. Её голос был тихим, неуверенным - совсем не таким, как обычно. - Гермиона, - сказала она. - Это правда? Ты… ты и Малфой? Ты та самая девушка? Та, которая подарила ему шарф? Гермиона посмотрела на неё. Лаванда не выглядела злой или осуждающей - скорее, растерянной. Как будто мир, в котором она была уверена, вдруг перевернулся, и она пыталась найти точку опоры. - Да, - сказала Гермиона. - Это правда. Лаванда открыла рот, закрыла, потом сказала: - Но… он же Малфой. Он… он всегда был… - Я знаю, кто он, - перебила Гермиона. - И я знаю, что делаю. За столом повисла тишина. Потом Рон отодвинул тарелку так резко, что вилка упала на пол с громким, звенящим звуком, который разнёсся по залу, как маленький взрыв. Все вздрогнули. - Ты с ума сошла? - спросил он, и голос его дрожал. Он смотрел на неё, и в его глазах было то, что она видела только раз - когда он вернулся в палатку после того, как ушёл, и не знал, простит ли она его. - Ты… ты и Малфой? После всего, что он сделал? После того, как он называл тебя… - Рон, - тихо сказала Гермиона. - Нет, ты послушай! - он встал, и его лицо стало красным - сначала щёки, потом лоб, потом шея. Его веснушки, обычно такие яркие, теперь почти исчезли на багровом фоне. - Он Пожиратель смерти! Его отец сидит в Азкабане! Он смотрел, как Беллатриса пытает тебя, и ничего не сделал! А ты теперь… - Рональд! - голос Джинни прозвучал резко, как удар хлыста, и в нём не было ни капли той мягкости, которую она обычно проявляла к брату. - Сядь. Рон обернулся к ней. Его лицо было багровым, кулаки сжаты. - Ты знала? - спросил он. - Ты знала и ничего не сказала? - Знала, - Джинни смотрела на него спокойно, не отводя взгляда. В её глазах, зелёных, как у всех Уизли, горел тот самый огонь, который всегда был её защитой. - И не сказала, потому что это не моё дело. И не твоё. - Не моё? - Рон повысил голос, и в зале стало ещё тише. - Она моя подруга! Мы прошли через всё вместе - через войну, через смерть, через всё! А она… - А она, - перебила Джинни, и её голос стал ледяным, как вода в озере зимой, - имеет право встречаться с тем, с кем хочет. И не обязана отчитываться перед тобой. Или ты думаешь, что она принадлежит тебе? Рон замер. Его лицо медленно меняло цвет - от красного к багровому, потом к бледному, почти белому. Он смотрел на сестру, и в его глазах было что-то, чего Гермиона не могла разобрать: гнев, обида, страх? - Ты… ты защищаешь его? - спросил он. - Малфоя? - Я защищаю её, - ответила Джинни, и её голос стал тише, но от этого не менее твёрдым. - Потому что она моя подруга. Потому что я ей доверяю. Потому что она всегда была рядом, когда мне было нужно. И потому, - она сделала паузу, и её взгляд скользнул в сторону Лаванды, которая тут же покраснела и уставилась в тарелку, - что я не та, кто бежит рассказывать чужие секреты при первой возможности. Лаванда вздрогнула, и её щёки залились краской. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но Парвати сжала её руку под столом, и она замолчала. Рон смотрел на Джинни, на Гермиону, на Гарри, который всё это время молчал, но сидел так, будто готов был встать между ними, если понадобится. Его лицо было бледным, и в глазах появилась растерянность. - Гарри? - спросил он. - Ты тоже знал? Гарри медленно поднял голову. Его лицо было спокойным, но Гермиона знала его достаточно хорошо, чтобы увидеть напряжение в челюсти, в том, как он сжал вилку. - Догадывался, - сказал он. - Но это не моё дело. - Не ваше дело? - Рон обвёл взглядом Джинни, Гарри, Гермиону. - Вы что, все сошли с ума? Это же Малфой! Малфой, который… - Рон, - Гермиона встала. Она чувствовала, как её колени дрожат, но голос держала ровно. - Я понимаю, что ты злишься. Я понимаю, что это для тебя неожиданно. Но это мой выбор. Я не прошу тебя его одобрять. Я прошу тебя уважать его. - Уважать? - Рон усмехнулся, но усмешка вышла кривой, почти болезненной. - Ты встречаешься с человеком, который называл тебя грязнокровкой, и хочешь, чтобы я это уважал? Гермиона почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, колючее. Она знала, что он не прав. Она знала, что он говорит от страха, от обиды, от того, что не понимает. Но слова всё равно обожгли. - А ты, - раздался голос Джинни, и в нём было столько стали, что даже Рон замер. - Помнишь, как ты называл её в пятом курсе? Когда она стала старостой, а ты - нет? Помнишь, что ты говорил о ней за спиной? Рон побледнел. - Это было другое… - Это было то же самое, - отрезала Джинни. - Люди меняются. Или ты думаешь, что ты такой же, как в одиннадцать лет? Или что ты не делал ошибок? Рон открыл рот, закрыл, потом сказал: - Это нечестно. - Это честно, - ответила Джинни. - Ты требуешь от других того, чего не можешь дать сам. За столом стало тихо. Лаванда смотрела на Рона с каким-то новым выражением - не влюблённым, а скорее испуганным. Она встала. - Рон, - сказала она тихо. - Может, не надо… - Не лезь! - рявкнул он, и Лаванда села, прикусив губу. Её глаза заблестели, но она не заплакала. Гермиона смотрела на Рона. Своего друга. Человека, который прошёл с ней через войну, через потери, через всё. Она знала, что он не злой. Просто испуганный. Просто не понимающий. И она знала, что он всё равно останется её другом - когда пройдёт эта вспышка, когда он перестанет бояться. - Рон, - сказала она, и голос её был мягче, чем она ожидала. - Я не прошу тебя дружить с ним. Я не прошу тебя его любить. Я прошу тебя верить мне. Я знаю, что делаю. И я никогда не делала ничего, что могло бы навредить нам. Рон посмотрел на неё. В его глазах всё ещё горела обида, но в них появилось что-то ещё - сомнение. Он перевёл взгляд на Джинни, на Гарри, потом снова на неё. - Почему ты нам не сказала? - спросил он, и в его голосе уже не было злости. Только усталость и боль. - Потому что боялась, - честно ответила Гермиона. - Боялась, что вы не поймёте. Боялась, что это встанет между нами. И, кажется, я была права. Рон опустил глаза. Его уши, которые всегда выдавали его чувства, горели ярко-красным. Он смотрел на свои руки, на скатерть, на упавшую вилку, которая всё ещё лежала на полу, но никто не поднял. - Я… - начал он и замолчал. - Я знаю, - сказала Гермиона. - Тебе нужно время. Я подожду. Она встала. Джинни встала следом. - Пойдём, - сказала Джинни, беря её за руку. - Прогуляемся. Гермиона кивнула. Она взяла свою сумку, и они вышли из Большого зала. За спиной она слышала, как зашумели голоса, как зазвучали вопросы, как кто-то что-то крикнул, но она не обернулась. *** Они вышли в сад, который только начинал оживать после зимы. Солнце уже село, и последние лучи угасали за горизонтом, окрашивая небо в глубокие оттенки фиолетового и розового. Дорожки были мокрыми после дневной оттепели, и в воздухе пахло сырой землёй, прелыми листьями и чем-то ещё- тем особенным запахом, который бывает только весной, когда природа просыпается после долгого сна. Джинни вела её по дорожке, мимо кустов, которые только начинали набухать почками, к старой скамейке под яблоней. Здесь, в этом саду, они сидели много раз - в хорошую погоду, когда нужно было поговорить о чём-то важном, или когда просто хотелось побыть в тишине. - Ты как? - спросила Джинни, когда они сели. Гермиона посмотрела на неё. В свете уходящего дня лицо Джинни казалось мягче, моложе, и только глаза - зелёные, живые - горели тем же огнём, что и всегда. - Не знаю, - честно ответила Гермиона. - Наверное, хорошо. Или плохо. Я не поняла. - Пройдёт, - Джинни сжала её руку. - Рон просто… он Рон. Ему нужно время, чтобы переварить. Он боится, что ты уйдёшь. Что вы больше не будете друзьями. Что он тебя потеряет. - Я никуда не ухожу, - сказала Гермиона. - Я знаю, - Джинни улыбнулась. - И он тоже знает. Просто ему нужно время, чтобы это осознать. Они помолчали. В саду было тихо - только где-то вдалеке, у замка, слышались голоса, и иногда ветер доносил обрывки смеха. На ветке яблони, над их головами, чирикнула птица, и этот звук был таким обычным, таким мирным, что Гермиона почувствовала, как напряжение начинает отпускать. - Джинни, - сказала она. - А ты? Ты не боишься? Когда все узнают про вас с Блейзом? - Боюсь, - сказала она. - Но я не буду прятаться. Не после того, как ты показала, как это делается. Гермиона улыбнулась. - Мы с Блейзом уже всё решили, продолжила Джинни. - После школы. Он едет в Лондон. Будет работать в Министерстве - у него связи, отец помогает, и он знает, что хочет делать. А я… - А ты? - спросила Гермиона. - Я хочу окунуться в спорт, - Джинни улыбнулась, и в её голосе появилась та самая уверенность, которая всегда была у неё на поле. - Спортивный директор. Или что-то вроде того. Я уже говорила с Гвеног Джонс из «Харпий», она сказала, что если я хорошо сдам экзамены, у меня есть шанс. - Это же здорово! - Гермиона почувствовала, как внутри разливается тепло. - Ты будешь жить в Лондоне? - Да, - Джинни кивнула. - У нас с Блейзом будет квартира в центре. Но мы будем часто летать в Италию - у его семьи там дом, и он хочет показывать мне свои места. Говорит, что там море и солнце, и что я должна увидеть лимоны, которые растут прямо на улицах. - Это звучит как сказка, - сказала Гермиона. - Это звучит как жизнь, - поправила Джинни. - Наша жизнь. Не та, которую нам навязывали. А та, которую мы выбираем сами. Гермиона смотрела на неё, и в груди разливалось что-то огромное, тёплое. Джинни - её подруга, которая прошла через войну, через потери, через всё, - сидела рядом и говорила о будущем, как о чём-то реальном, осязаемом. И в этом будущем были любовь, работа, Лондон, Италия, лимоны на улицах. И это было прекрасно. - Я рада за тебя, - сказала Гермиона. - Я тоже рада за тебя, - ответила Джинни. - Мы справимся. Обе. Они сидели на скамейке, и небо темнело, и первые звёзды проступали на нём одна за другой, как капли росы на паутине. Вдалеке, в окнах замка, зажигались огни, и оттуда доносился приглушённый гул голосов - студенты расходились по гостиным, обсуждая сегодняшние новости. - Джинни, - сказала Гермиона. - М? - Спасибо. За то, что заступилась. За то, что была рядом. Джинни усмехнулась. - Ты бы сделала то же самое, - сказала она. - Ты всегда делаешь. Гермиона улыбнулась и посмотрела на замок. В одном из окон, на верхнем этаже, она знала, сидит Драко. Может быть, он смотрит на звёзды. Может быть, ждёт её. Может быть, думает о том же, о чём думает она: что это только начало. Что завтра будет новый день, и они снова увидятся, и всё будет хорошо. Не сразу, не гладко, но хорошо. - Пойдём, - сказала Джинни, вставая. - Завтра новый день. Гермиона встала, и они пошли к замку, оставляя за спиной сад, который ждал весны, и вечер, который обещал, что всё будет хорошо. Не сейчас, но скоро.