Седьмой год

Отъезд на каникулы выдался суматошным, как всегда. С самого утра студенты таскали чемоданы по лестницам, цепляясь углами за перила и оставляя длинные царапины на камне, которые домовики будут затирать ещё несколько дней. Первокурсники, раскрасневшиеся и взволнованные, путали платформы и направления, носились туда-сюда с криками «А где наш вагон?» и «Я потерял жабу!». Старшекурсники снисходительно указывали им путь, хотя сами не всегда помнили, где выход к поезду. Филч носился по коридорам с миссис Норрис на руках, выкрикивая проклятия в адрес тех, кто посмел оставить вещи без присмотра или, упаси Мерлин, протащить в замок навозную бомбу. Его голос эхом разносился под сводами, и даже Пивз, который обычно только радовался хаосу, сегодня куда-то запропастился — то ли испугался гнева завхоза, то ли замышлял что-то особенно грандиозное на платформе. Портреты, обычно дремавшие в своих рамах, сегодня оживились и перекрикивались через стены, обсуждая, кто куда едет, кто с кем сидит в поезде и кто, по их мнению, «совершенно не подходит друг другу, вы только посмотрите на них». Рыцари в доспехах бряцали железом, дамы в пышных платьях обмахивались веерами, а один особенно болтливый волшебник в остроконечной шляпе громогласно объявлял прогноз погоды на ближайшие дни, хотя никто его не просил. Гермиона спустилась в Большой зал, когда завтрак уже подходил к концу. Она хотела зайти ненадолго, просто выпить чаю перед дорогой, но стоило ей переступить порог, как она снова почувствовала на себе десятки взглядов. Это было не так, как в первый раз, когда всё только раскрылось. Тогда в глазах смотревших были шок и любопытство. Теперь — нечто другое. Привыкание? Принятие? Или просто усталость от сенсации, которая перестала быть сенсацией? Она не знала, да и не хотела знать. Ей просто хотелось, чтобы этот день закончился, и она наконец оказалась в Норе, где никто не смотрит на неё как на диковинного зверя. За гриффиндорским столом сидели Джинни, Гарри и Рон. Рон, как и последние несколько дней, не поднимал головы, когда она вошла. Но она заметила, как его пальцы сжались на кружке — побелели костяшки, выдавая напряжение, которое он так старался скрыть. Он всё ещё злился. Или не злился, а не знал, как подойти. Гермиона вздохнула про себя и села между Джинни и Гарри. Взяла кружку с чаем и сделала глоток. Чай был крепким, с корицей — таким, как она любила. Джинни, не спрашивая, пододвинула к ней тарелку с тостами. — Ты не ела вчера, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Ела, — ответила Гермиона, но тост взяла. Откусила, чувствуя, как тёплый хлеб с маслом тает во рту. Она и правда не помнила, ела ли вчера. Последние дни слились в один бесконечный вихрь: экзамены, подготовка к отъезду, попытки поймать взгляд Рона и расшифровать, что творится у него в голове, и мысли о Драко, которые не отпускали ни на минуту. Она подняла глаза и посмотрела на слизеринский стол. Драко сидел на своём обычном месте, между Блейзом и Тео. На нём была тёмно-серая дорожная мантия, и её шарф — тот самый, неровный, с кривой серебряной звездой — был аккуратно завязан на шее. Он пил кофе и делал вид, что читает «Ежедневный пророк». Но когда она вошла, он поднял глаза. Их взгляды встретились. Он чуть кивнул — коротко, почти незаметно, но она заметила. Она всегда замечала. Она кивнула в ответ, чувствуя, как сердце пропускает удар, а потом бьётся быстрее, словно пытаясь наверстать упущенное. За соседним столом, за преподавательской кафедрой, профессор Макгонагалл разговаривала с Флитвиком. Она заметила взгляд Гермионы, проследила за ним и ничего не сказала. Только чуть приподняла бровь — жест, который у неё означал всё и ничего одновременно. Флитвик, заметив это, улыбнулся и покачал головой, что-то прошептав декану Гриффиндора. — Профессор Макгонагалл смотрит на тебя, — шепнула Джинни, наклоняясь ближе. — Знаю, — ответила Гермиона, откусывая тост. — И Стебль тоже. Гермиона подняла глаза. Профессор Стебль, сидевшая в конце стола, действительно смотрела на неё — не осуждающе, а скорее задумчиво, как будто решала какую-то сложную ботаническую задачу. Поймав взгляд Гермионы, она улыбнулась — едва заметно — и кивнула. Гермиона кивнула в ответ, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. Поддержка приходила оттуда, откуда она не ждала. Самый неожиданный взгляд был от Хагрида. Он сидел на своём обычном месте, в самом конце стола, и когда Гермиона посмотрела в его сторону, он подмигнул ей — так, что его огромное лицо расплылось в улыбке, и он поднял кружку, как будто пил за её здоровье. — Хагрид тебе подмигнул, — сказал Гарри, и в его голосе было удивление. — Я заметила, — Гермиона невольно улыбнулась. — Он, наверное, единственный, кто не удивился, — заметила Джинни. — Он всегда говорил, что ты умная девочка и сама разберёшься. — Он говорил? — Ещё в прошлом году. Сказал, что Малфой не такой, каким кажется, и что ты это увидишь. Гермиона посмотрела на Хагрида. Он уже вернулся к своей кружке, но всё ещё улыбался. Она вспомнила, как впервые пришла в его хижину, как он рассказывал о драконах и о том, как важно давать шанс тем, кого все боятся. Тогда она не понимала, о ком он говорит. Теперь — понимала. *** После завтрака началась настоящая суматоха. Гермиона поднялась в башню Гриффиндора за чемоданом и, пробираясь сквозь толпу спешащих студентов, чувствовала себя щепкой в бурном потоке. Кто-то наступил ей на ногу, кто-то облил мантию тыквенным соком, а один первокурсник, пробегая мимо, чуть не сбил её с ног, бормоча извинения и прижимая к груди клетку с перепуганной совой. В коридоре у выхода из башни она столкнулась с Драко. Случайно — или не совсем. Он стоял у окна, делая вид, что поправляет шарф, но она знала: он ждал её. Вокруг сновали студенты, и никто не обращал на них внимания — все были слишком заняты своими чемоданами и планами на каникулы. Она подошла и встала рядом, глядя в окно на заснеженный двор. Снег всё ещё падал, укрывая Хогвартс белым саваном, и в этом была какая-то тихая, торжественная красота. — Ты готова? — спросил он, не глядя на неё. — Почти, — ответила она. — Чемодан собран, книги упакованы. Только попрощаться с тобой. Он повернул голову. В его глазах, серых, как зимнее небо, она увидела то же, что и всегда в последние дни: смесь нежности, тревоги и чего-то ещё, что он не умел выражать словами. — Я буду скучать, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я тоже, — её голос дрогнул. Он взял её за руку — быстро, украдкой, чтобы никто не заметил. Его пальцы сжали её ладонь, тёплые и сильные, и она почувствовала, как внутри разливается тепло. — Я напишу, — пообещал он. — Каждый день. — Я буду ждать. . Драко отступил на шаг, возвращая на лицо привычную маску холодной вежливости, но глаза его всё ещё смотрели на неё с той теплотой, которую он прятал от всех. — До встречи, Грейнджер, — сказал он громче, для случайных свидетелей. — До встречи, Малфой, — ответила она, и уголки её губ дрогнули в улыбке. Он развернулся и пошёл по коридору, а она смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Разлука будет недолгой — всего несколько недель, — но сейчас, когда его спина исчезала за поворотом, эти недели казались вечностью. *** Поезд до Лондона тянулся долго. Гермиона сидела у окна, смотрела, как проплывают заснеженные поля и голые леса, и думала о том, что Хогвартс остаётся позади. Не навсегда — ещё будут экзамены, выпускной, последние дни в замке. Но что-то уже закончилось. Какая-то глава, которая длилась семь лет, медленно переворачивалась. Джинни сидела напротив, листая журнал «Ведьмополитен» и иногда зачитывая вслух особенно нелепые советы по уходу за волосами. Гарри читал книгу по Защите, которую взял с собой на каникулы, и его губы беззвучно шевелились, повторяя заклинания. Рон сидел у окна, сжав губы, и смотрел вдаль. Он не разговаривал с Гермионой со вчерашнего вечера. Не кричал, не спорил, не бросал обвинений. Просто молчал. И это молчание было тяжелее любых слов. Гарри пытался заговорить с ним несколько раз, но Рон отвечал односложно, и вскоре все оставили его в покое. Гермиона знала, что он злится. Знала, что ему нужно время. Но она смотрела на его спину, на то, как он сжимает подлокотник, и думала о том, что, возможно, когда они вернутся, всё будет по-другому. А может быть, и нет. — Ты хочешь повторить латынь? — спросила Джинни, доставая из сумки учебник. — У нас будет экзамен через неделю. — Давай, — Гермиона взяла книгу, радуясь, что можно отвлечься. Они сидели, склонившись над страницами, и повторяли спряжения, пока поезд медленно полз к Лондону. «Amo, amas, amat…» — шептали они, и слова древнего языка смешивались с перестуком колёс. За окном мелькали поля, леса, маленькие станции, и где-то там, впереди, была Нора. Не просто дом, а место, где пахло пирогами и дымом, где Молли Уизли ждала их с распростёртыми объятиями, а Артур уже наверняка придумал новую историю про магловские штучки. Но в Норе теперь было и что-то ещё. Тишина там, где раньше был смех. Пустота, которую никто не мог заполнить. *** Платформа 9¾ встретила их привычной суетой. Родители обнимали детей, носильщики таскали чемоданы, а над головами кружились совы, которых забыли отправить вперёд. Пахло углём, паром от поезда и чем-то сладким — кажется, шоколадными лягушками, которые кто-то рассыпал прямо на перроне. Молли Уизли стояла у выхода, высматривая их в толпе, и когда увидела, замахала руками так энергично, что её шляпа съехала набок. — Дети мои! — закричала она, бросаясь к ним. — Как я по вам скучала! Она обняла Гарри — крепко, как родного сына. Потом Джинни, потом Гермиону — так сильно, что та охнула. Рону достался короткий кивок и строгое: «А ты, я смотрю, опять худеешь?» — хотя все знали, что Рон не худел никогда. — Мама, — Джинни закатила глаза. — Мы только приехали. — Я знаю, знаю, — Молли поправила шляпу и оглядела их всех. — Но вы такие бледные, вас совсем не кормят в этой школе! — Кормят, — сказал Гарри. — Очень даже кормят. — Тогда почему ты такой худой? — Молли взяла его за подбородок, поворачивая к свету. — И Гермиона! Глаза впали, щёки… Нет, вы поедете домой, и я вас откормлю. — Молли, оставь детей, — раздался голос Артура, который подошёл сзади. Он улыбался, и в его глазах было тепло, которое Гермиона помнила с первого дня знакомства. — Они только что с дороги. Дай им отдышаться. — Отдышатся они дома, — отрезала Молли, но всё же отпустила Гарри и взяла его за руку. — Пойдёмте, пойдёмте. Я приготовила ужин, и вы всё съедите, всё до крошки. Они вышли на улицу, и Гермиона глубоко вдохнула лондонский воздух — сырой, пахнущий дождём и бензином, но такой знакомый, такой домашний. Артур уже успел заколдовать несколько чемоданов, и они летели за ними, как воздушные шары, покачиваясь в такт шагам. — Гермиона, — Артур поравнялся с ней. — Как твои дела? Как учёба? — Хорошо, — ответила она. — Спасибо. — Я слышал, ты получила стажировку в Министерстве? — он улыбнулся. — Поздравляю. Мы с Молли очень гордимся. — Спасибо, — повторила она, чувствуя, как к щекам приливает кровь. — А как там… — Артур замялся, подбирая слова. — Как у тебя с друзьями? Всё в порядке? Гермиона поняла, что он спрашивает не об учёбе. Слухи дошли и до них. Она посмотрела на Артура, и в его глазах не было осуждения — только забота. — Всё хорошо, — сказала она. — Правда. — Тогда хорошо, — он кивнул и похлопал её по плечу. — Мы с Молли всегда рады тебя видеть. Что бы ни случилось. Она хотела ответить, но в этот момент Молли обернулась и крикнула: — Гермиона, ты идёшь? Не отставай! Гермиона ускорила шаг, и они вышли на улицу, где их ждал старый «Форд-Англия», который Артур всё ещё не мог починить до конца, но который исправно летал, когда его никто не видел. *** Нора стояла на холме, как и всегда. Покосившаяся, кривая, с пристроенными кое-как этажами и трубой, из которой валил дым, она казалась живым существом, которое дышало, скрипело и помнило всё. Гермиона смотрела на неё из окна машины, и сердце её сжималось — не от боли, а от чего-то большего. От того, что этот дом видел её счастливой, испуганной, потерянной, а теперь — другой. Они вышли из машины, и сразу запахло пирогами. Молли уже открыла дверь, и тепло хлынуло наружу, смешиваясь с холодным вечерним воздухом. — Заходите, заходите! — кричала она. — Я всё приготовила! Гермиона переступила порог, и её накрыло. Запах корицы, яблок, свежего хлеба и дыма. Дом, который всегда был полон жизни, теперь казался чуть тише. На кухне что-то шипело на плите, часы с именами всех членов семьи тикали на стене, а на подоконнике стояла фотография Фреда и Джорджа. Гермиона задержала на ней взгляд. Фред улыбался, живой, настоящий, и рядом с ним Джордж тоже улыбался, но теперь в его улыбке было что-то, чего раньше не было. Гермиона перевела взгляд на часы. Стрелка Джорджа показывала «в пути», как и всегда после того дня. А стрелка Фреда застыла навсегда. — Иди грейся, — сказала Молли, подходя к ней. — Я сейчас поставлю чайник. Гермиона кивнула и прошла в гостиную. Здесь всё было как всегда: старый диван, на котором они сидели в сочельник, камин, в котором трещали дрова, полки с книгами и безделушками, которые собирал Артур. Но было и что-то новое. На каминной полке, рядом с фотографией Билла и Флёр, стояла ещё одна рамка. Гермиона подошла ближе. Фред и Джордж, совсем молодые, сжимают в руках свои первые мётлы. Им, наверное, лет семь или восемь. Они смеются, и у них нет ни одной морщинки. — Это мама поставила, — сказала Джинни, подходя сзади. — Она говорит, что хочет помнить их такими. — Это правильно, — тихо ответила Гермиона. Они стояли молча, глядя на фотографию, и в этой тишине было всё — и память, и боль, и любовь, которая не проходит. — Дети! — крикнула Молли с кухни. — Идите ужинать! *** Ужин прошёл шумно, как всегда в Норе, но шум этот был другим. Молли наставила на стол столько еды, что хватило бы на армию, и всё время подкладывала Гермионе добавки, приговаривая: «Ты худая, худая, совсем себя не бережёшь». Гарри рассказывал о квиддиче, Джинни — о последних сплетнях в школе, а Артур завёл долгий разговор о магловских пылесосах, которые он недавно разобрал и не смог собрать обратно. — Ты же обещал, что не будешь их разбирать, — сказала Молли, ставя на стол пирог с мясом. — Я только посмотрел, — ответил Артур с невинным видом. — Они такие сложные, эти магловские механизмы. В них нет магии, но они работают. Как вы думаете, Гермиона? — Я думаю, — сказала она, пряча улыбку в кружку, — что иногда лучше не знать, как это работает. — Вот! — воскликнула Молли. — Умный человек. Слушай её. Гермиона смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло. Здесь, за этим столом, среди этих людей, она была не Грейнджер, которая встречается с Малфоем, не тайная девушка, о которой судачат в Хогвартсе. Она была просто Гермионой, которую любят, которую ждут, для которой всегда есть место. После ужина Молли отправила девушек в сад. — Наберите яблок, — сказала она, протягивая им корзины. — И посмотрите, не поспела ли ежевика. Я хочу испечь пирог на завтрак. — Но, мама, темно уже, — возразила Джинни. — Темно, — согласилась Молли. — Зато воздух свежий. Идите, идите. Мальчики пусть пока учат свои заклинания. Они вышли в сад, и холодный ветер ударил в лицо. Ночь была звёздной, и луна висела низко над холмами, заливая землю серебристым светом. Ветки яблонь тянулись к небу, и на некоторых ещё висели прошлогодние плоды — тёмные, сморщенные, но всё ещё сладкие. Вдалеке, у старой стены, чернел куст ежевики, и на нём кое-где ещё виднелись ягоды. — Держи, — Джинни протянула ей корзину. — Я полезу наверх, там, кажется, есть хорошие яблоки. — Осторожнее, — сказала Гермиона, глядя, как Джинни ловко взбирается на дерево. Они собирали яблоки молча, и тишина была такой густой, что казалось, её можно потрогать. Только ветер шумел в ветвях, да где-то вдалеке кричала птица. — Джинни, — сказала Гермиона. — М? — Ты думаешь, Рон когда-нибудь перестанет злиться? Джинни замерла на ветке, держась одной рукой за ствол, а другой — за яблоко. — Перестанет, — сказала она. — Он не умеет долго злиться. Особенно на тех, кого любит. Просто… ему нужно время. — Я знаю, — Гермиона вздохнула, и её дыхание вырвалось облачком пара, которое тут же растаяло в холодном воздухе. — Но это тяжело. Когда он молчит. — Он боится, — Джинни спрыгнула с дерева и отряхнула платье. — Боится, что вы отдалитесь. Что он тебя потеряет. — Я никуда не ухожу. — Я знаю. И он знает. Просто ему нужно это пережить. Они собрали яблоки, нашли немного ежевики у старой стены, где ветки были такими колючими, что Гермиона поцарапала палец. Джинни зачем-то дунула на ранку, хотя магии в этом не было, и Гермиона улыбнулась. Потом они пошли обратно. В окнах Норы горел свет, и оттуда доносились голоса — Артур рассказывал очередную историю, Гарри смеялся, Рон что-то буркнул, и этот звук был таким обычным, таким домашним, что у Гермионы защипало глаза. — Гермиона, — Джинни остановилась у порога. — Что? — Ты скучаешь по нему? Гермиона не спросила, о ком речь. Она знала. — Да, — сказала она. — Скучаю. Джинни улыбнулась и открыла дверь. *** Следующие дни пролетели в учёбе. Преподаватели задали столько, что, казалось, они решили, будто каникулы — это время для подвигов, а не для отдыха. Макгонагалл дала три трактата по трансфигурации, Флитвик — двадцать заданий по чарам, Слизнорт потребовал реферат по зельям, а Илиеску — эссе о невербальных щитах. И это не считая латыни, которую они учили для экзамена по древним рунам, и астрономии, где нужно было выучить все звёздные карты за последние три года. Гермиона вставала в семь, когда дом только просыпался. Она спускалась на кухню, где Молли уже хлопотала у плиты, и пила чай, глядя в окно на холмы, покрытые утренним туманом. Потом она садилась за книги в гостиной, где было тепло и светло, и где никто ей не мешал — только Косой, старый филин, иногда залетал в окно и смотрел на неё с укоризной, когда она слишком долго не поднимала головы. — Ты бы отдохнула, — говорила Молли, ставя перед ней кружку с чаем и тарелку с печеньем. — Экзамены не завтра. — Через пять дней, — поправляла Гермиона, не поднимая глаз. — Ну и что? Ты и так всё знаешь. — Мало ли, — отвечала Гермиона и снова утыкалась в учебник. Молли вздыхала, качала головой, но ничего не говорила. Она знала, что спорить с Гермионой, когда та взялась за учёбу, бесполезно. Вечером они собирались в гостиной все вместе. Джинни и Гермиона повторяли латынь, склонившись над тетрадями, и их голоса сливались в монотонный ритм склонений и спряжений. «Amo, amas, amat…» — шептали они, и слова древнего языка наполняли комнату, смешиваясь с треском камина. Гарри сидел на диване с учебником по Защите, водя пальцем по строчкам, и иногда поднимал голову, чтобы спросить у Гермионы, как правильно произносится то или иное заклинание. Он учил с таким упорством, какого Гермиона не видела в нём раньше. Экзамены приближались, и он хотел сдать их достойно. — Протего Максима, — читал он. — Ударение на втором слоге? — На третьем, — поправляла Гермиона. — Протего Максима. И не кричи, это заклинание не требует громкости. — А что требует? — Концентрация, — она подняла голову. — И уверенность. Гарри кивнул и повторил снова, тише, сосредоточеннее. Рон занимался отдельно. Он уходил в свою комнату и сидел там, закрыв дверь. Иногда Гермиона слышала, как он ворчит, переворачивая страницы, и хотела подойти, сказать что-то, но Джинни качала головой: «Не сейчас». Они шутили, конечно. Гарри, который к пятому вечеру уже выучил наизусть все щитовые чары, начал показывать их в лицах, и Джинни смеялась так, что слёзы текли по щекам. Симус, который остался в школе, прислал сову с анекдотами, и они читали их вслух, передавая друг другу пергамент. — Слушай, слушай, — Джинни вытирала глаза. — «Почему Малфой не любит весну? Потому что даже снег тает, а он всё ещё холодный!» Гарри засмеялся, и Гермиона улыбнулась — невольно, потому что шутка была глупой, но смешной. Рон, сидевший в кресле у камина, ничего не сказал, но она заметила, как уголок его губ дрогнул. — Ещё, — сказал Гарри. — Давай ещё. — «Как Малфой признаётся в любви? — Джинни прочитала и захихикала. — Он говорит: „Ты мне не безразлична. В смысле, я мог бы найти кого-то получше, но ты пока подходишь“». — Это жестоко, — сказала Гермиона, но тоже улыбнулась. — Это смешно, — парировала Джинни. Рон встал и вышел из комнаты, не сказав ни слова. Гермиона проводила его взглядом, и улыбка сошла с её лица. — Он просто… — начала Джинни. — Я знаю, — перебила Гермиона. — Ему нужно время. Но время шло, а Рон всё так же молчал. *** Однажды, на третий день каникул, Гермиона сидела в саду с книгой по трансфигурации, когда к ней подошёл Артур. Он держал в руках старую магнитолу, которую явно только что разобрал, и в его глазах горел тот самый огонь, который всегда появлялся, когда он говорил о магловских изобретениях. — Гермиона, — сказал он, садясь рядом на скамейку. — Ты не поможешь мне? Я пытаюсь понять, как это работает, но кажется, я потерял какую-то деталь. Она посмотрела на магнитолу. Внутри всё было перепутано, провода торчали в разные стороны, и некоторые детали явно были не на своих местах. — Артур, — сказала она. — Вы не потеряли деталь. Вы её выбросили. — Выбросил? — он удивился. — Зачем? — Я не знаю. Но её нет. — Ах, — он вздохнул. — Молли будет ругаться. — Не будет, — улыбнулась Гермиона. — Она привыкла. Артур рассмеялся, и она рассмеялась вместе с ним. Сидеть здесь, в саду, с Артуром Уизли, который уже тридцать лет изучает магловские штучки и до сих пор не может собрать ни одного работающего прибора, было странно успокаивающе. — Гермиона, — сказал он, помолчав. — Я хотел спросить. Ты в порядке? — Да, — ответила она, хотя знала, что он спрашивает не об учёбе. — Тот мальчик… Малфой. Он хорошо к тебе относится? Гермиона посмотрела на него. Артур смотрел серьёзно, без той привычной рассеянности, которая появлялась, когда он говорил о магловских вещах. — Да, — сказала она. — Хорошо. — Тогда всё в порядке, — он кивнул. — Я знаю, что у нас с его семьёй была… непростая история. Но это не значит, что он плохой человек. Люди меняются. Особенно после войны. — Вы не злитесь? — спросила Гермиона. — Злиться? — Артур удивился. — За что? За то, что вы выбрали друг друга? Это ваше дело, а не моё. Он встал, взял магнитолу и пошёл к дому. У двери он обернулся. — Молли тоже не злится, — сказал он. — Она переживает, конечно. Но не злится. Она всегда говорила, что ты умная девочка и сама разберёшься. Гермиона смотрела ему вслед, и в груди разливалось тепло. Здесь, в Норе, среди этих людей, она была в безопасности. И это было важнее всего. *** В пятницу, за день до возвращения в Хогвартс, Гермиона сидела в своей комнате и повторяла латынь, когда дверь тихо открылась. Она подняла голову и увидела Рона. Он стоял на пороге, сжимая в руках учебник по Защите, и выглядел так, будто хотел сказать что-то, но не знал, с чего начать. Его уши, которые всегда выдавали его чувства, были красными, а веснушки на бледном лице казались ещё ярче. — Можно? — спросил он. — Конечно, — ответила Гермиона, чувствуя, как сердце замирает. Он вошёл, сел на край кровати, и несколько секунд они молчали. В комнате было тихо, только за окном ветер шумел в ветках яблони, да где-то внизу Молли гремела кастрюлями. — Я… — начал он и замолчал. — Я знаю, — сказала Гермиона. — Тебе не нужно ничего объяснять. — Нужно, — он поднял голову, и в его глазах, зелёных, она увидела то, чего не видела давно: раскаяние. — Я вёл себя как идиот. Я не должен был… Я просто испугался. — Я знаю, — повторила она. — Ты моя подруга, — Рон говорил быстро, слова вылетали, как заклинания, которые он пытался удержать, но они рвались наружу. — Ты всегда была моей подругой. Ты спасла меня столько раз, что я уже не считал. Ты была рядом, когда я уходил и когда вернулся. Ты простила меня, хотя я не заслуживал. И я не хочу тебя терять. Даже если ты встречаешься с Малфоем. — Не потеряешь, — сказала Гермиона. — Обещаешь? — Обещаю. Он посмотрел на неё, и в его глазах, наконец, появилось то тепло, которого ей так не хватало все эти дни. — Тогда, может, поможешь мне с Защитой? — спросил он, поднимая учебник. — Я никак не могу запомнить разницу между Протего и Протего Максима. Гарри объяснял, но он слишком быстро говорит. Гермиона рассмеялась. Смех её разнёсся по комнате, и в этом смехе было всё — облегчение, радость, страх, который ушёл. — Садись, — сказала она, отодвигая тетради. — Сейчас я тебе объясню. Он сел рядом, открыл учебник, и они склонились над страницами. За окном смеркалось, и в комнате стало темно, но никто не зажигал свечи. Они сидели и учили заклинания, как в старые добрые времена, когда всё было просто и понятно. — Протего, — говорила Гермиона. — Это базовый щит. Он отражает физические атаки. А Протего Максима создаёт барьер, который может выдержать несколько ударов. Но он требует больше концентрации. — И уверенности, — добавил Рон. — И уверенности, — согласилась она. Он улыбнулся, и она улыбнулась в ответ. В этот момент дверь открылась, и в комнату заглянула Джинни. — Ужин готов, — сказала она, и, увидев их вместе, улыбнулась. — Идите, а то мама будет ругаться. Они спустились вниз, и за ужином Рон, наконец, перестал молчать. Он шутил, спорил с Гарри о квиддиче, жаловался на Слизнорта, который задал слишком много. И Гермиона смотрела на него и чувствовала, как что-то встаёт на свои места. Мир возвращался в равновесие. *** На следующее утро они уезжали. Чемоданы были собраны, подарки упакованы, а Молли, как всегда, плакала у порога, махая им вслед. — Ты будешь есть? — спрашивала она, вытирая слёзы. — Вы там совсем себя не бережёте! — Будем, мама, — сказала Джинни, обнимая её. — Обязательно. — Гермиона, — Молли взяла её за руки. — Ты сдашь эти экзамены. Вы все сдадите. Я знаю. И всё будет хорошо. — Спасибо, — Гермиона обняла её, чувствуя, как пахнет её платье — корицей, мукой и домом. Артур стоял рядом, сжимая в руках очередную магнитолу, которую он, кажется, решил взять с собой для консультации. — Если что, — сказал он, — ты всегда можешь прислать сову. Я отвечу. Даже если не буду знать ответа, придумаю что-нибудь. Гермиона рассмеялась и обняла его. Они сели в машину, и когда она тронулась, Гермиона посмотрела в окно. Нора оставалась позади, маленькая, покосившаяся, но такая родная. Она смотрела, пока дом не исчез за поворотом, и чувствовала, как внутри разливается спокойствие. Там, в этом доме, её любили. И это было главное. В поезде они сидели все вместе — она, Гарри, Рон и Джинни. Рон сидел рядом с ней, и когда поезд тронулся, он толкнул её плечом. — Спасибо, — сказал он тихо. — За что? — За то, что не бросила. За то, что ждала. — Ты бы тоже ждал, — ответила она. Он улыбнулся и не стал спорить. Гермиона посмотрела в окно. За стеклом мелькали поля, леса, маленькие станции. А где-то там, впереди, был Хогвартс. И он ждал её. И она была готова.