Седьмой год

Ночь прошла в тяжёлом, рваном сне. Гермиона просыпалась несколько раз — от ветра, который бил в окно, от собственного дыхания, которое казалось слишком громким в тишине комнаты, от снов, которые она не могла вспомнить, но которые оставляли после себя липкое, тревожное чувство. Ей снилось что-то тёмное, бесконечное, где она бежала по пустому коридору, а стены сужались, и чей-то голос звал её по имени, но она не могла понять, откуда он доносится. В шестом часу она сдалась, села на кровати и уставилась в серое утреннее небо за окном. Снег перестал, но тучи висели низко, тяжело, и казалось, что они давят на замок, пригибая его башни к земле. Джинни спала на своей кровати, свернувшись калачиком, и её рыжие волосы разметались по подушке. Гермиона смотрела на неё и завидовала этой способности — спать, когда внутри всё кипит, когда каждая клетка тела кричит от напряжения. Она тихо встала и вышла в коридор. В башне было тихо, только портреты на стенах изредка перешёптывались, и их голоса казались приглушёнными, как будто замок тоже ждал. Ждал чего-то. Чего-то, что должно было случиться. Чего-то, что она не могла предвидеть, но что уже висело в воздухе, как затишье перед бурей. Она спустилась в Большой зал раньше всех. Эльфы уже накрыли столы, и от них поднимался пар — яичница, бекон, тосты, круассаны, кувшины с тыквенным соком и кофе. Запахи смешивались в тот особенный утренний коктейль, который она обычно любила. Сегодня они казались ей тошнотворными. Гермиона села на своё обычное место, взяла кружку с кофе и просто сжимала её в руках, не делая глотка. Она смотрела на дверь, надеясь, что он войдёт. Что дверь откроется, и он появится на пороге — усталый после дороги, но всё же здесь. Что она увидит его светлую голову, его серые глаза, его ленивую усмешку. Что всё будет хорошо. Студенты начали подтягиваться постепенно. Сначала несколько когтевранцев, потом пуффендуйцы, потом гриффиндорцы. Джинни появилась через полчаса, ещё сонная, с заспанными глазами. Она села рядом, ничего не сказала, только взяла кружку и налила себе чаю. Гарри пришёл с Чжоу — они вошли вместе, и Чжоу села за гриффиндорский стол, рядом с Гарри. Она выглядела счастливой, и Гарри, глядя на неё, улыбался той редкой, спокойной улыбкой, которая появлялась у него только в последнее время. Рон пришёл с Лавандой, которая тут же начала рассказывать о том, как они будут готовиться к экзаменам, и Рон слушал, кивая, хотя по его лицу было видно, что он думает о чём-то другом. Гермиона смотрела на дверь. За слизеринским столом собирались свои. Блейз и Тео пришли вместе, сели на свои места, о чём-то тихо говорили. Пэнси появилась позже, поправляя причёску, и села рядом с Тео. Она бросила быстрый взгляд на гриффиндорский стол, встретилась глазами с Гермионой, но ничего не сказала. В её взгляде было что-то, чего Гермиона не могла прочитать — может быть, беспокойство, может быть, что-то ещё. Драко не было. Гермиона чувствовала, как тревога, которая была просто предчувствием вчера вечером, теперь превратилась в нечто осязаемое. Она сидела в груди, тяжёлым комком, и не давала дышать. Она не могла есть. Она смотрела на дверь, и каждый раз, когда кто-то входил, сердце пропускало удар — сначала в груди становилось пусто, а потом оно начинало биться с удвоенной силой, как будто пыталось наверстать упущенное. — Он приедет, — сказала Джинни, как будто прочитав её мысли. — Сегодня обязательно. — Надеюсь, — ответила Гермиона. В этот момент на гриффиндорский стол упала газета. Тяжёлый, плотный «Ежедневный пророк» шлёпнулся рядом с её кружкой, и Гермиона машинально взяла его, чтобы отодвинуть. Она не хотела читать новости. Не хотела знать, что происходит в мире. Она хотела только одного — чтобы он вошёл в эту дверь. Но взгляд упал на первую страницу — и мир остановился. Крупная фотография занимала половину разворота. Гермиона узнала его раньше, чем успела подумать. Раньше, чем её мозг обработал увиденное. Её сердце — глупое, предательское сердце — сделало радостный скачок: вот он, она нашла его, он здесь, на фотографии, значит, он существует, значит, он вернулся. А потом пришла боль. Драко был в чёрном костюме, с идеально уложенными волосами, без привычной небрежности. Он выглядел чужим — не тем, кто поправлял её шарф в теплице, не тем, кто смеялся с ней у озера, не тем, кто шептал её имя в темноте Выручай-комнаты. Рядом с ним стояла девушка. Светловолосая, с правильными, почти кукольными чертами лица, с голубыми глазами, которые смотрели с фотографии с холодным, выверенным спокойствием. Она улыбалась — той улыбкой, которая бывает на официальных мероприятиях, когда нужно показать, что всё хорошо, хотя на самом деле ничего не чувствуешь. На ней было светлое платье, почти белое, из тонкого шёлка, который струился при каждом движении. На шее сверкало ожерелье — крупные бриллианты, которые ловили свет и отбрасывали его на её бледную кожу, и в ушах — серьги с сапфирами, такими глубокими, что они казались чёрными. Её рука лежала на руке Драко. Он не убирал её. На его лице не было улыбки. Он смотрел прямо в камеру, и его лицо было непроницаемым — таким же, как в первые годы в Хогвартсе, когда он смотрел на неё с ненавистью. Но сейчас в его глазах не было ненависти. Только пустота. Та самая пустота, которую она видела в его глазах, когда он стоял на платформе и смотрел на неё, как будто запоминал. Тогда она не поняла. Теперь — поняла. Он запоминал. Потому что знал, что больше не увидит. Под фотографией была подпись: «Драко Малфой и Софи Дюбуа на благотворительном вечере в Ницце, где, по слухам, и состоялось официальное объявление о помолвке». Гермиона перевела взгляд на заголовок. Крупный, жирный, буквы прыгали перед глазами, не желая складываться в слова. Она читала их раз за разом, но смысл ускользал, как вода сквозь пальцы. «ПОМОЛВЛЕН! ДРАКО МАЛФОЙ И ДОЧЬ ФРАНЦУЗСКОГО МИНИСТРА МАГИИ: СОЮЗ, КОТОРЫЙ СПАСЁТ ДВЕ СЕМЬИ». Помолвлен. Она знала это слово. Знала его значение. Но сейчас оно не укладывалось в голове. Оно было чужим, неправильным, как заклинание, произнесённое с ошибкой. Помолвлен. Он помолвлен. С другой. Не с ней. С той, кто стояла рядом на фотографии, положив руку на его руку, с той, кто улыбалась так, будто выиграла главный приз в лотерее. Гермиона смотрела на фотографию, и её глаза наполнялись слезами. Она не плакала — она не могла, не здесь, не сейчас. Но слёзы подступали сами, и она моргала, чтобы удержать их, и от этого фотография перед глазами расплывалась и снова становилась чёткой. Она вспомнила, как он стоял на платформе. Как смотрел на неё. Как будто запоминал. Тогда она подумала, что он просто скучает. Что две недели — это не так много, что он вернётся, и они снова будут вместе, и всё будет хорошо. А он знал. Знал, что не вернётся. Знал, что уезжает навсегда. И смотрел на неё в последний раз. Она вспомнила, как он поправлял её шарф. Как его пальцы задержались на её шее дольше, чем требовалось. Как он наклонился, чтобы поцеловать её. Короткий, быстрый поцелуй — ничего особенного. Она думала, что это просто прощание на две недели. А это было прощание навсегда. Она вспомнила, как он сказал: «Ты мне дорога». Как он сказал: «Я не отпущу». Как он сказал: «Теперь ты моя». И она поверила. Она поверила каждому слову. А он уехал и женился на другой. Девушка на фотографии была красивой. Белокурой, стройной, с идеальной осанкой и той самой аристократической грацией, которая всегда была у Малфоев. Они смотрелись рядом. Правильно. Как будто всегда были вместе. Как будто она, Гермиона, была ошибкой. Временным увлечением. Дешёвой игрушкой, которую можно выбросить, когда надоест. На шее Софи — бриллианты, в ушах — сапфиры. Семейные украшения Малфоев. А у неё, у Гермионы, были серьги — тонкие золотые веточки с бриллиантами, которые он подарил ей на Рождество. Она носила их каждый день, не снимая. Она думала, что это знак. Что он выбрал её. Что он серьёзно. Она провела пальцами по мочке уха. Серьги были на месте. Тёплые, почти живые. Она сжала их, и металл впился в кожу, но она не чувствовала боли. Только пустоту. Гермиона перевела взгляд на статью. Строчки прыгали перед глазами, но она заставила себя читать. Каждое слово врезалось в сознание, как заклинание, как проклятие, как нож. «Наша редакция получила эксклюзивные снимки с закрытого мероприятия в Ницце, где 19-летний наследник древнего рода Малфоев появился в сопровождении Софи Дюбуа, 18-летней дочери Жан-Люка Дюбуа, министра магии Франции. По информации из близких к семье источников, помолвка была официально объявлена в узком семейном кругу ещё неделю назад, однако до сих пор держалась в секрете». Неделю назад. Неделю назад он уже был помолвлен. А она сидела в Норе, писала ему письма, которые не отправляла, и ждала. Ждала, когда он вернётся. Ждала, когда он объяснит. Ждала, когда он скажет, что всё это ошибка. «Для Драко Малфоя этот брак — не только личное событие, но и важный шаг в его карьере. Напомним, что молодой волшебник экстерном сдал экзамены ЖАБА с высшими баллами, не дожидаясь окончания учебного года в Хогвартсе, и планирует открытие собственной компании по производству зелий. По словам представителей компании, в планах — сотрудничество с целительскими центрами по всей Европе. Среди инвесторов проекта называют не только семью Малфоев, но и ближайшее окружение французского министра магии, что ставит бизнес молодого зельевара на прочную финансовую основу». Он сдал экзамены. Он открыл компанию. Он сделал всё это, не сказав ей ни слова. Не спросив, что она думает. Не попросив совета. Он просто исчез и построил новую жизнь. Без неё. Гермиона перелистнула страницу. Там была ещё одна фотография. Драко и Софи на террасе, с видом на море. На нём был светлый костюм, она — в длинном платье цвета слоновой кости, и ветер играл её волосами. Он смотрел в сторону, она — на него, и на её лице была та же идеальная, выверенная улыбка. На заднем плане — другие гости, бокалы, огни, море в сумерках. Всё выглядело как кадр из фильма о богатых и знаменитых. О счастливой жизни. О той жизни, в которой у Гермионы не было места. Рядом с фотографией — интервью, взятое Ритой Скитер. Гермиона узнала её стиль сразу — этот слащаво-ядовитый язык, который умел превращать любую новость в скандал, а любой скандал — в романтическую историю. «Софи, вы давно знакомы с Драко?» — спросила Рита, и на лице девушки появилась загадочная улыбка. — Мы встретились этим летом во Франции, — ответила Софи, и в её голосе (даже в печатном виде) слышалась мягкая, бархатистая нотка. — Нас познакомила тётя Драко, которая давно дружит с моей семьёй. Мы сразу нашли общий язык. Драко очень талантливый, целеустремлённый. Я восхищаюсь тем, как он строит свою карьеру. Прошлым летом. Они встретились прошлым летом. «— А вы, Драко? Что вы можете сказать о вашей невесте?» Гермиона задержала дыхание. В горле пересохло. Она смотрела на строчки, и каждая буква жгла глаза. «— Софи умна, образованна, — цитировали Драко. — Она понимает важность семейных традиций и поддержки. В мире, где всё так нестабильно, важно иметь рядом человека, на которого можно положиться». Сухо. Официально. Как будто он говорил о деловом партнёре, а не о женщине, с которой собирается провести жизнь. Гермиона перечитала эти слова трижды, пытаясь найти в них намёк на чувства. Не нашла. Только холод. Только расчёт. И от этого было ещё больнее. Потому что если бы он написал, что любит Софи, она бы поняла. Если бы он сказал, что встретил кого-то, кто ему ближе, она бы отпустила. Но эта пустота в его глазах, эта сухость в словах — они говорили о том, что он делает это не по любви. А значит, он жертвовал собой. Или — жертвовал ею. «— Поговаривают, что ваш отец, Люциус Малфой, недавно вышел на свободу, — продолжала Рита. — И этот брак — часть плана по восстановлению влияния рода?» «— Мой отец, — ответил Драко, и Гермиона почувствовала в этих словах сталь, — возвращается к нормальной жизни. Что касается моего брака — это личное решение, которое я принимал самостоятельно. Софи и её семья не имеют отношения к обстоятельствам, связанным с прошлым моей семьи». «— Однако некоторые эксперты утверждают, что освобождение Люциуса Малфоя стало возможным благодаря личному ходатайству министра Дюбуа перед Визенгамотом…» «— Я не комментирую слухи, — отрезал Драко». Гермиона смотрела на эти слова, и в голове медленно складывалась картина. Освобождение Люциуса. Помолвка с дочерью министра. Бизнес, который поддерживает семья невесты. Всё было связано. Всё было частью одной большой сделки. И она, Гермиона, была в этой сделке разменной монетой. Тем, кого можно использовать, а потом выбросить. Дальше шла ещё одна фотография: они с Софи в окружении гостей, Драко держит бокал, она смеётся, откинув голову. На заднем плане Гермиона узнала Нарциссу Малфой — та стояла в стороне, в тёмно-синем платье, и на её лице было то же самое непроницаемое выражение, что и у сына. Рядом с ней — мужчина в дорогом костюме, с седыми висками и властным лицом. Подпись гласила: «Жан-Люк Дюбуа, министр магии Франции, с будущими родственниками». Гермиона смотрела на фотографию, и перед глазами всё плыло. Она чувствовала, как внутри всё рушится. Не громко, не с треском — а тихо, как стена, которая сначала покрывается трещинами, а потом оседает, не выдержав тяжести. Сначала рухнула надежда. Потом — вера. Потом — любовь. И осталась только пустота. Холодная, зияющая, бесконечная. Она вдруг поняла, что всё это время — все эти недели, пока она ждала, пока надеялась, пока верила — он уже знал. Знал, что не вернётся. Знал, что у него есть другая. Знал, что она, Гермиона, останется здесь, в Хогвартсе, с его серьгами в ушах и с его шарфом, который она связала ему на Рождество, и будет ждать. Ждать того, что никогда не случится. Она сжала край стола так, что побелели костяшки. В груди было пусто. В голове — тоже. Только одно слово билось, как птица в клетке: «Помолвлен. Помолвлен. Помолвлен». — Гермиона! — голос Джинни вырвал её из оцепенения. Она подняла голову. Джинни смотрела на неё, потом перевела взгляд на газету. И замерла. Её лицо, обычно живое и подвижное, стало белым, как пергамент. Гарри, сидевший рядом, тоже посмотрел. Его зелёные глаза расширились, и он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не произнёс ни звука. Рон перестал жевать. Лаванда замерла с вилкой в руке. Парвати прижала руку к груди. Все, кто был за столом, поворачивали головы, и тишина расползалась от гриффиндорского стола, как круги по воде. — Что там? — спросил кто-то с другого конца стола. Голос был испуганным, любопытным, жадным. — Это же Малфой… — Он помолвлен? Гермиона не слышала. Она смотрела на фотографию, и её глаза наполнялись слезами. Она не плакала — она не могла, не здесь, не сейчас. Но слёзы подступали сами, и она моргала, чтобы удержать их, и от этого фотография перед глазами расплывалась и снова становилась чёткой. Она видела его лицо — пустое, безжизненное, чужое. Она не узнавала его. Или не хотела узнавать. — Гермиона, — Джинни взяла её за руку, но Гермиона не чувствовала. Она смотрела на фотографию, и внутри неё что-то умирало. Что-то, что жило там три года. Что-то, что она пыталась сохранить. Что-то, что он убил одним своим молчанием. В этот момент по залу разнёсся звук шагов. Кто-то бежал — быстро, отчаянно, не обращая внимания на взгляды. Гермиона подняла голову и увидела Пэнси. Та пересекала Большой зал быстрым шагом, почти бегом, и её лицо было бледным, глаза расширены. Она не смотрела ни на кого, только на Гермиону. В её глазах был страх. Настоящий, неподдельный страх. — Вставай, — сказала Пэнси, подходя к ней. — Вставай. Гермиона не двигалась. Она не могла. Ноги приросли к полу, руки не слушались, тело стало чужим, тяжёлым, как камень. — Вставай, Грейнджер, — Пэнси схватила её за руку и потянула вверх. Её пальцы были горячими, почти обжигающими. — Пэнси… — начала Джинни. — Не сейчас, — отрезала Пэнси. Она смотрела на Гермиону, и в её глазах было что-то, чего Гермиона не видела раньше. Страх. И ярость. — Идём. Гермиона встала. Ноги не слушались, но она встала. Пэнси повела её к выходу, не отпуская руки. За спиной Гермиона слышала, как зашумели голоса, как кто-то вскрикнул, как загремели скамьи. Кто-то звал её по имени, но она не оборачивалась. — Я с ней, — сказала Джинни, идя следом. — И мы, — голос Блейза прозвучал рядом. Он шёл за ними, и Тео шёл за ним, и Пэнси сжимала её руку так, что было больно. Они вышли в коридор. Там было тихо и прохладно, и этот холод ударил в лицо, заставил Гермиону сделать первый глубокий вдох. Она остановилась, прислонилась к стене, и только тогда поняла, что её руки дрожат. Всё тело дрожало. Крупная, мелкая дрожь, которую нельзя было остановить. — Что это? — спросила она. Голос был чужим, хриплым, как будто она не пила несколько дней. — Что это было? Пэнси смотрела на неё. Её лицо было напряжённым, но в глазах горел тот самый огонь, который всегда был её защитой. — Мы не знали, — сказала она. — Мы ничего не знали. Клянусь, Грейнджер. Он ничего нам не говорил. — Он не писал, — добавил Тео, стоя позади. — Ни одного письма. Мы думали, он с тобой. — Я с ним не была, — голос Гермионы дрогнул. — Он сказал, что едет во Францию с матерью. Что Мэнор на ремонте. Что они поедут к тёте. — Во Францию, — повторил Блейз. — К тёте. А оказалось… к дочери французского министра. — Что это значит? — спросила Джинни. — Эта газета… это правда? Он правда помолвлен? Никто не ответил. Блейз смотрел в сторону, сжав челюсти. Тео стоял, прислонившись к стене, и его лицо было бледным. Пэнси сжимала газету, которую выхватила у Гермионы, и её пальцы дрожали. — Он сдал экзамены экстерном, — сказала Пэнси, глядя в статью. — Он открыл компанию. И ни слова нам. Ни слова. — А мы? — тихо спросила Гермиона. — Для нас у него тоже не было слов? Она закрыла глаза. Перед ней стояла фотография. Его лицо, её рука на его руке. Белое платье, бриллианты, сапфиры. Заголовок, который кричал о том, чего не могло быть. Или могло. Всё могло. Она вспомнила, как он стоял на платформе и смотрел на неё. Как будто запоминал. Как будто прощался. Она открыла глаза и посмотрела на Пэнси. В её глазах не было слёз. Только пустота. Та самая пустота, которую она видела в его глазах на фотографии. — Я иду в спальню, — сказала она. — Мне нужно побыть одной. — Гермиона… — начала Джинни. — Пожалуйста, — она открыла глаза. — Пожалуйста, оставьте меня. Они смотрели на неё. Пэнси хотела что-то сказать, но Тео взял её за руку и покачал головой. — Мы здесь, — сказала Джинни. — Если понадоблюсь. Гермиона кивнула и пошла к лестнице. Ноги были тяжёлыми, как будто она шла по воде. Каждый шаг давался с трудом, и она чувствовала, как стены коридора сужаются, давят, не дают дышать. Она не знала, плачет она или нет. Она не знала, что чувствует. Только одно: она хотела, чтобы он был здесь. Чтобы он сказал, что это ошибка. Чтобы он посмотрел на неё своими серыми глазами и сказал: это неправда. Но его не было. И она шла одна.