Седьмой год

Драко стоял у окна, глядя на холмы, залитые закатным светом, и молчал так долго, что Гермиона уже начала думать, не передумал ли он. Она не торопила. Стояла в нескольких шагах позади, скрестив руки на груди, и ждала. Не потому, что ей было интересно. Просто она согласилась выслушать, а свои обещания она привыкла выполнять. Не более того. — Это началось за месяц до каникул, — заговорил он наконец. Голос его был ровным, почти безэмоциональным, словно он рассказывал чужую историю. — Мой отец сидел в Азкабане. Мать была на грани нервного срыва. Мэнор опечатали, счета заморозили. У нас не было ничего, кроме фамилии, да и та стала проклятием. Он повернулся к ней, но смотрел не в глаза, а куда-то в сторону, на старые строительные леса за окном. — Жан-Люк Дюбуа вышел на мою мать через общих знакомых. Предложил сделку. Он использует свои связи, чтобы добиться досрочного освобождения отца и разморозки части активов. Взамен я должен жениться на его дочери Софи. Гермиона слушала молча. Её лицо оставалось непроницаемым. Она смотрела не на него, а на тёмный проём двери, за которой уже сгущались сумерки, и думала о том, что ей ещё нужно проверить сметы по Уэльсу до отъезда. — Я отказался, — продолжил Драко. — Сказал матери, что найду другой способ. Что сам заработаю, сам вытащу отца. Я был молод и глуп. Думал, что смогу всё исправить, если буду достаточно стараться. Он замолчал, провёл рукой по волосам — знакомый жест, который она помнила ещё со школы, но сейчас он не вызвал в ней ничего, кроме лёгкого раздражения. — Дюбуа не принял отказа. Он прислал матери письмо с угрозами. В нём говорилось, что если я не соглашусь на брак, он не только не поможет с освобождением отца, но и добьётся пересмотра дела с отягчающими обстоятельствами. Пожизненное. Без права на пересмотр. И не только для отца — он угрожал приплести к делу мать, обвинить её в пособничестве. Он сделал паузу, словно собираясь с силами. — Я согласился через два дня после того как прибыл во Францию. Гермиона перевела дыхание. В висках чуть стучало — скорее от усталости, чем от волнения, — но она заставила себя говорить ровно. — Зачем ты мне это рассказываешь? Он вздрогнул, услышав это «ты» — не тёплое, а скорее усталое, равнодушное, — но быстро взял себя в руки. — Я думал, ты должна знать. — Я ничего тебе не должна, — ответила она, и голос её прозвучал холодно, как она и хотела. — Как и ты мне. То, что произошло пять лет назад, осталось в прошлом. У тебя своя жизнь, у меня своя. Я согласилась выслушать тебя только потому, что не вижу смысла запрещать человеку говорить. Это было бы… невежливо. Драко медленно кивнул, принимая её слова. — Твой брак, твои сделки, твои письма, которые ты не отправил, — продолжала она, и каждое слово падало, как камень в холодную воду. — Это твоя жизнь. Я в ней не участвую. И не собираюсь участвовать. Мы работаем вместе над проектом «Феникс», и это единственное, что нас связывает. Всё остальное — история, которую я закрыла много лет назад. Он долго молчал, глядя в пол. Потом поднял глаза, и в них она увидела странную смесь: боль, но не отчаянную, а скорее застарелую, с которой он уже свыкся, и что-то похожее на облегчение — будто он наконец выговорился и теперь может перестать нести этот груз в одиночку. — Я понимаю, — сказал он наконец. — И не жду ничего другого. Я просто хотел, чтобы ты знала правду. Не для того, чтобы ты меня простила или вернулась. Просто чтобы знала. Мне казалось, что ты заслуживаешь хотя бы этого. Гермиона пожала плечами. — Что ж, теперь я знаю. Легче от этого не стало ни тебе, ни мне. — Возможно, — согласился он. — Но я хотя бы перестал врать. Тебе и себе. Она не нашлась, что ответить. В комнате повисла тишина — плотная, но не враждебная. Скорее, как воздух после грозы, когда молнии уже отгремели, а дождь ещё не начался. — Ты сказал, что писал письма, — произнесла она вдруг, сама не зная зачем. — Десятки писем. О чём? Драко чуть усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Обо всём. О том, как прошёл день. О том, что видел в лаборатории. О том, что нашёл старую книгу по зельям, которую мы когда-то обсуждали. О том, что скучаю. О том, что ненавижу себя за то, что сделал. О том, что каждое утро просыпаюсь и думаю: а что, если бы я рассказал тебе тогда? Может, мы бы что-то придумали вместе. Гермиона смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то болезненно сжимается, но тут же заставляла себя расслабиться. Это не её боль. Не её вина. — Ты сам выбрал этот путь, — сказала она. — И я выбрала свой. Мы оба жили с последствиями своих выборов. Ты — со своим браком, я — со своей обидой. Теперь ты разводишься, а я… я просто живу дальше. Он кивнул. — Да. Ты права. — Он помолчал. — Спасибо, что выслушала. Это больше, чем я заслуживаю. Он развернулся и пошёл к выходу. У двери остановился, но не обернулся. — Завтра я уезжаю в Лондон. У меня встреча с юристом по поводу развода. Это не имеет отношения к тебе, но я счёл нужным поставить тебя в известность как руководителя проекта. Если всё пройдёт успешно, моё личное положение изменится, и, возможно, это снимет некоторые репутационные риски для «Феникса». — Благодарю за информацию, — ответила она сухо. — Удачной поездки. Дверь закрылась за ним, и Гермиона осталась одна в пустой лаборатории, залитой последними отблесками заката. Она стояла неподвижно, глядя в темнеющее небо, и ждала, когда придёт облегчение. Она сказала то, что должна была сказать. Поставила точку. Напомнила ему — и себе, — что прошлое осталось в прошлом. Облегчение не приходило. Вместо него внутри разливалась странная, тягучая пустота — не боль, не сожаление, а просто отсутствие чего-либо. Она списала это на усталость. Гермиона ещё несколько минут стояла у окна, глядя, как последние лучи солнца исчезают за холмами. Потом тряхнула головой, отгоняя ненужные мысли, и вышла из лаборатории. У неё был проект, работа, перспектива Визенгамота. Всё остальное — лишнее. Она вернулась в гостиницу, собрала вещи и легла спать. Завтра она уедет в Лондон первым же поездом. И чем быстрее это произойдёт, тем лучше.