Седьмой год

Две недели до открытия шотландского центра превратились для Гермионы в один бесконечный, монотонный марафон. Она просыпалась в шесть, когда за окном ещё было темно, выпивала кофе стоя, потому что сидеть было некогда, и к половине восьмого уже сидела в своём кабинете, разбирая горы корреспонденции. Проект «Феникс» на финишной прямой требовал внимания к каждой мелочи: нужно было проверить, все ли разрешения подписаны, все ли поставщики подтвердили сроки, все ли гости получили приглашения и не прислали ли они в ответ какие-нибудь особые пожелания. Особые пожелания были у всех. Член Визенгамота Марчбэнкс требовала отдельную комнату для отдыха, потому что «в её возрасте путешествия утомительны». Представитель французского министерства (к счастью, не Дюбуа, а его заместитель) интересовался, будет ли на открытии подаваться шампанское из определённого региона, и если нет, то он, пожалуй, предпочтёт минеральную воду. А целитель из Св. Мунго прислал список из двенадцати пунктов с требованиями к температуре в помещении, влажности и освещению, потому что «некоторые зелья крайне чувствительны к окружающей среде». Гермиона отвечала на каждое письмо с той спокойной, ледяной вежливостью, которую выработала за годы работы в Министерстве, а про себя думала, что проще было бы устроить открытие в чистом поле, без гостей и без шампанского. Мириам, её секретарша, только вздыхала, принося очередную кружку чая и унося пустую. Гермиона пила чай механически, не чувствуя вкуса, и снова погружалась в цифры, сметы, графики поставок. Всё должно было пройти идеально. Крауч не прощал ошибок, а она не прощала их себе. Драко появлялся в её кабинете с регулярностью, которую она невольно начала отмечать про себя. Раз в два дня, обычно во второй половине, когда она уже была достаточно измотана, чтобы не реагировать на его присутствие слишком остро. Он приносил документы — спецификации, акты проверок, подтверждения от подрядчиков, — и они сверяли их с её записями. Иногда спорили. Чаще всего по мелочам: он считал, что вентиляционные шахты нужно расположить на три дюйма левее, она настаивала, что на два. Оба знали, что это не имеет принципиального значения, но сам процесс спора помогал им держаться в рамках чисто рабочих отношений. Так было безопаснее. Так было понятнее. Однажды, когда до открытия оставалось пять дней, он задержался у её стола дольше обычного. Папка с документами была уже закрыта, все вопросы решены, но он не уходил. Стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел в окно, за которым моросил мелкий ноябрьский дождь. Гермиона тоже смотрела в окно, потому что смотреть на него было почему-то труднее. — Ты нервничаешь? — спросил он наконец. — Крауч обещал рекомендовать меня в Визенгамот, если открытие пройдёт успешно. Так что да, наверное, нервничаю. — Ты справишься, — сказал он просто, без попытки подбодрить или польстить. Как будто констатировал факт, не подлежащий сомнению. Гермиона перевела взгляд на него. Он стоял, засунув руки в карманы, и выражение его лица было спокойным, почти умиротворённым. Без того напряжения, которое она привыкла видеть в его глазах последние недели. Словно он тоже наконец принял правила этой игры — игры, в которой они были просто коллегами, просто партнёрами по проекту, и ничего больше. — Ты тоже, — ответила она. — С поставками всё чётко, подрядчики довольны. Даже те, кто вечно ноет. Он чуть усмехнулся уголком губ. — Я старался. Повисла пауза — не неловкая, а какая-то задумчивая, словно оба пытались подобрать правильные слова и не находили их. Или находили, но не решались произнести вслух. — Мои документы по разводу будут готовы на следующей неделе, — сказал он, глядя куда-то в угол. Гермиона кивнула. Она не знала, что должна чувствовать в этот момент. Облегчение? Радость за него? Или, может быть, лёгкую, едва уловимую надежду, которую она тут же задавила в зародыше. — Это хорошо, — сказала она. — Для вас обоих. — Да, — согласился он. — Хорошо. Она не стала спрашивать, счастлив ли он сам. Это было не её дело. И всё же где-то глубоко внутри, в том месте, которое она старательно игнорировала уже много лет, она надеялась, что когда-нибудь он сможет ответить на этот вопрос утвердительно. Даже если не с ней. Даже если их пути больше никогда не пересекутся за пределами этого проекта. — Увидимся на открытии, — сказал он, выпрямляясь. — Я приеду поездом, утром. Ты как добираешься? — Аппарирую, — ответила она. — Мне так привычнее. Он кивнул, принимая это как данность, как принимал уже много раз. — Тогда до субботы, Гермиона. — До субботы. Он вышел, и в кабинете снова стало тихо. Гермиона посмотрела на закрытую дверь, потом на стопку бумаг, которую ещё предстояло разобрать, и вздохнула. Три дня до субботы. Три дня до момента, который определит её будущее. И, возможно, не только её. Она вернулась к работе. Но мысли её то и дело возвращались к его словам: «Ты справляешься. Ты всегда справляешься». Она знала, что он прав. Она всегда справлялась — с войной, с потерей родителей, с предательством, с одиночеством. Справлялась, потому что у неё не было другого выхода. Но впервые за долгое время ей показалось, что справляться одной — не единственный возможный путь. Что можно позволить кому-то быть рядом. Не для того, чтобы он решал её проблемы, а просто… чтобы был. Она тряхнула головой, отгоняя ненужные мысли. До открытия ещё три дня. Нужно сосредоточиться. На следующий день случилось то, что Гермиона про себя окрестила «маленькой катастрофой». Она разбирала утреннюю почту, когда наткнулась на письмо от шотландских подрядчиков. В нём сообщалось, что партия стабилизирующего зелья для процедурного кабинета была доставлена с нарушением температурного режима. Зелье, вероятно, испорчено, и использовать его нельзя. Подпись — тот самый подрядчик, который вечно жаловался на всё подряд. Гермиона перечитала письмо трижды, с каждым разом чувствуя, как внутри закипает холодная, знакомая ярость. До открытия оставалось совсем ничего. Найти и доставить новую партию за такой срок было почти невозможно. Она уже представляла, как Крауч смотрит на неё поверх очков и произносит своим сухим, бесстрастным голосом: «Я разочарован, мисс Грейнджер». Она отправила сову Драко с коротким, почти телеграфным сообщением: «Проблема с партией стабилизирующего зелья. Срочно. Г.Г.». Ответ пришёл через двадцать минут, но не совой — в дверь её кабинета постучали, и вошёл сам Драко. Без папки, без обычного приветствия. Только уставшее лицо и пальцы, испачканные чернилами. — Я уже отправил замену, — сказал он с порога. — Курьер аппарирует в Шотландию через полчаса. Ущерб беру на себя, в смету это не пойдёт. Гермиона откинулась на спинку кресла и выдохнула — кажется, впервые за последний час. — Спасибо. Ты спас меня от разговора с Краучем. — Это моя вина, — он пожал плечами. — Нужно было лично проверять отгрузку, а не доверять помощникам. Я исправлю. В следующий раз буду контролировать каждый этап. Он помолчал, глядя на неё. Она сидела, уронив руки на стол, и чувствовала, как напряжение медленно отпускает плечи. За окном уже смеркалось — ноябрьские дни коротки, — и в кабинете горел только один светильник, отбрасывая на стены длинные, причудливые тени. — Ты выглядишь уставшей, — заметил он. — Когда ты в последний раз ела? Гермиона попыталась вспомнить. Кажется, утром она собиралась съесть тост, но отвлеклась на письмо от французского министерства. Или это было вчера? Она уже не была уверена. — Не помню, — честно ответила она. Драко покачал головой и вышел, не сказав ни слова. Гермиона подумала, что он, вероятно, ушёл по своим делам — у него наверняка их было не меньше, чем у неё. Но через пятнадцать минут он вернулся. В руках у него был бумажный пакет, из которого пахло чем-то тёплым и съедобным. — Из министерской столовой, — сказал он, ставя пакет на край стола. — Там, конечно, не домашняя кухня, но для поддержания жизни сойдёт. Гермиона заглянула в пакет: сэндвич с индейкой, яблоко и маленький пакетик имбирного печенья. Она подняла на него глаза. — Откуда знаешь про печенье? Он отвёл взгляд к окну. — Ты ела его на каждом совещании в последние недели. Трудно не заметить. Она не стала спорить. За пять лет никто — никто — не приносил ей еду, когда она забывала пообедать. Даже Эдмунд, с которым она встречалась полгода, считал, что взрослая женщина сама в состоянии позаботиться о себе. Так и было, конечно. Но иногда приятно, когда кто-то заботится вместо тебя. Не потому, что ты не можешь сама, а просто… потому что он хочет. — Спасибо, — сказала она, доедая печенье и вытирая пальцы салфеткой. Он обернулся и чуть кивнул. — Не за что. Это меньшее, что я могу сделать. Она не стала уточнять, что он имел в виду. Вместо этого она вернулась к бумагам, а он ещё немного постоял у окна и тихо вышел, не прощаясь. Гермиона проводила его взглядом и поймала себя на мысли, что ей хочется, чтобы он вернулся. Не для разговора, не для того, чтобы решать очередную проблему, а просто… чтобы побыть рядом. Чтобы заполнить тишину кабинета своим присутствием, к которому она, кажется, начала привыкать. На следующий день, когда она просматривала утреннюю почту, среди вороха официальных конвертов ей попался маленький свёрток из крафтовой бумаги, перевязанный простой бечёвкой. Она развернула его и нашла внутри короткую записку без подписи и пакетик того самого имбирного печенья. Почерк она узнала сразу — острый, аккуратный, с нажимом. «Проверил замену лично. Зелье в порядке. Не переживай. Д.» Она перечитала записку дважды, потом в третий раз. Потом аккуратно сложила её и убрала в ящик стола, где уже лежали другие его послания — книга по редким проклятиям, первый флакон с зельем от мигрени, вторая записка с извинениями. Она не анализировала, зачем это делает. Просто делала — и всё. Вечером накануне открытия, когда все дела были наконец завершены, Гермиона вернулась в свою квартиру. Она сняла туфли у порога, повесила мантию на крючок и прошла на кухню. Налила себе стакан воды, выпила, глядя в тёмное окно. За стеклом моросил дождь, и капли стекали по стеклу, оставляя извилистые дорожки. В квартире было тихо — только холодильник гудел да где-то у соседей играла приглушённая музыка. Она собиралась лечь пораньше, чтобы утром выглядеть свежей и отдохнувшей. Всё-таки важный день. Визенгамот, Крауч, журналисты, гости. Всё должно пройти идеально. Она как раз собиралась идти в душ, когда в дверь постучали. Гермиона замерла, не донеся руку до выключателя. Посмотрела на часы на стене — половина двенадцатого. Кто мог прийти в такое время? Она никого не ждала. Соседи? Нет, они бы предупредили. Джинни или Пэнси прислали бы сову. Взяв палочку на всякий случай, она подошла к двери и заглянула в глазок. На пороге стоял Драко. Она открыла дверь и замерла. Он был без пальто, в одной белой рубашке, расстёгнутой у ворота, и от него за версту разило огневиски. Волосы растрёпаны, щёки раскраснелись — то ли от холода, то ли от выпитого, то ли от того и другого сразу. Глаза блестели тем опасным, неконтролируемым блеском, который бывает только у очень пьяных людей. Он покачнулся, ухватившись за дверной косяк, и посмотрел на неё мутным, но странно сосредоточенным взглядом. — Гермиона, — выдохнул он, и в этом единственном слове было столько всего — боль, тоска, отчаяние, — что у неё перехватило дыхание. Она скрестила руки на груди, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты пьян? Что ты здесь делаешь? —Пьян, — согласился он, кивая с преувеличенной серьёзностью. — Должен быть в Шотландии. Проверять вентиляцию. Очень важная вентиляция. Без неё все задохнутся. И гости, и целители, и даже этот противный француз с его шампанским. — Малфой, ты несёшь чушь. — Я знаю, — он снова кивнул, и его повело в сторону. — Я всегда несу чушь. Особенно когда напиваюсь. А я напился, Гермиона. Сильно напился. Потому что… Он замолчал, словно потеряв мысль, и уставился куда-то в стену за её плечом. Гермиона ждала. Ветер с улицы задувал в прихожую, и она почувствовала, как холод пробирается под тонкую домашнюю кофту. — Потому что что? — спросила она, уже понимая, что выпроводить его сейчас не получится. — Потому что я не могу, — выпалил он, и в его голосе прорвалось что-то рваное, почти истерическое. — Не могу больше. Пять лет. Что этот брак — просто сделка, и меня это не трогает. А сегодня… сегодня я подписал последние бумаги. Всё. Конец. Я свободен. И знаешь, что я почувствовал? Гермиона молчала. — Ничего, — сказал он, и его голос упал до шёпота. — Абсолютно ничего. Потому что свобода без тебя — это не свобода. Это просто… пустота. Я думал, что когда это закончится, я приду к тебе и скажу: смотри, я всё исправил, дай мне шанс. Но я не могу. Потому что я не заслуживаю. Я трус. Я пять лет писал тебе письма и не отправлял. Я смотрел на тебя в Министерстве и делал вид, что мы просто коллеги. Я врал себе, врал тебе, врал всем. И сегодня я напился, потому что понял: я никогда не наберусь смелости сказать тебе правду, если не напьюсь. Он замолчал, тяжело дыша, и уставился на неё с такой смесью надежды и обречённости, что у Гермионы защемило в груди. Она смотрела на него — пьяного, жалкого, потерянного, — и не знала, что чувствовать. Злость? Жалость? Что-то ещё, чему она не могла подобрать названия? Она думала, что за пять лет выстроила стену, через которую ничто не пробьётся. Но вот он стоит, промокший, пьяный, и крушит эту стену одними своими словами. Не потому, что он так силён, а потому что стена, оказывается, была не такой уж прочной. — Заходи, — сказала она наконец, отступая в сторону. — Ты не в том состоянии, чтобы аппарировать. И на улице холодно. Он моргнул, словно не веря своим ушам. — Ты… ты пускаешь меня? — Я пускаю тебя, потому что ты пьян и можешь расщепиться при аппарации, — ответила она сухо, хотя внутри всё дрожало. — Это не значит, что я хочу слушать твои пьяные откровения. Но вышвырнуть тебя на улицу в таком виде я не могу. Заходи. Он вошёл, споткнувшись о порог, и Гермиона инстинктивно подхватила его под локоть, чтобы он не рухнул. От него пахло огневиски, дождём и чем-то ещё — тем самым запахом, который она помнила слишком хорошо. Смесь можжевельника, дыма и чего-то холодного, зимнего. Она довела его до дивана в гостиной, и он рухнул на него, как подкошенный. Ноги его свисали с подлокотника, рука безвольно упала на пол. — Ты самая удивительная женщина, которую я знаю, — пробормотал он, глядя в потолок. — Самая умная, самая красивая, самая… самая. И я всё испортил. Всё. А теперь ещё и припёрся к тебе пьяный, как последний идиот. — Ты идиот, — согласилась она, но в голосе не было злости. Только усталость. — Лежи, я принесу воды. Она ушла на кухню, налила стакан воды и вернулась. Драко уже закрыл глаза, но, услышав её шаги, снова открыл. — Пей, — сказала она, протягивая стакан. Он приподнялся на локте, взял стакан и сделал несколько глотков. Вода пролилась ему на рубашку, но он, кажется, не заметил. Поставил стакан на пол и снова упал на подушку. — Ты пахнешь, как дом, — пробормотал он. — Корицей и книгами. Я скучал по этому запаху. Пять лет скучал. Гермиона замерла. Она не знала, что ответить. Вместо этого она взяла с кресла плед — тот самый, который связала ей Молли Уизли ещё в школьные годы, — и накрыла его. Он был слишком длинным для дивана, ноги всё равно торчали, но это было лучше, чем ничего. — Спи, — сказала она. — Завтра ты об этом пожалеешь. — Я уже жалею, — ответил он, и его голос стал тише, словно сон уже накрывал его. — Я жалею каждый день. Каждую минуту. С той самой секунды, как уехал. Он замолчал, и через минуту его дыхание стало ровным и глубоким. Гермиона стояла над ним, глядя на его лицо. Во сне оно стало моложе и беззащитнее. Тени под глазами никуда не делись, но сейчас, когда он не контролировал своё выражение, она видела в нём того мальчишку, которого когда-то любила. И, возможно, никогда не переставала. Она поправила плед, подоткнув его с краёв. Выключила свет в гостиной, оставив только ночник в прихожей, и ушла в спальню. Закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и долго стояла так, прислушиваясь к его ровному дыханию за стеной. Спать не хотелось. Она легла в кровать, натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок. В голове крутились его слова, сказанные пьяным, сбивчивым голосом: «Свобода без тебя — это не свобода», «Ты самая смелая», «Я должен был бороться». Она вспомнила, как сама пять лет назад сидела в башне Гриффиндора, сжимая в руках газету с его помолвкой, и чувствовала, что её мир рухнул. Она тогда тоже думала, что он должен был бороться. Что он просто сдался. А теперь, слушая его пьяные признания, она впервые подумала: а что, если он действительно не мог? Что, если его загнали в угол так же, как когда-то загнали её саму? Утром, когда она проснулась, в квартире было тихо. Слишком тихо. Она встала, накинула халат и вышла в гостиную. Диван был пуст. Плед аккуратно сложен и лежал на подлокотнике. Подушка поправлена, стакан с водой унесён на кухню и вымыт — она нашла его на сушилке. На кухонном столе лежала записка, написанная знакомым острым почерком, но на этот раз — с заметной дрожью, словно рука, державшая перо, не до конца слушалась хозяина. «Прости за вчерашнее. Я не должен был приходить. Я не должен был говорить всё это. Я не должен был напиваться и вываливать на тебя то, что копилось годами. Но я не жалею, что сказал. Жалею только, что сказал это пьяным, а не трезвым, глядя тебе в глаза. Я уехал в Шотландию. Нужно проверить эту чёртову вентиляцию. Если после вчерашнего ты не захочешь меня видеть на открытии — я пойму. Просто дай знать. Я не буду подходить, не буду заговаривать, не буду даже смотреть в твою сторону. Д.М.» Гермиона перечитала записку дважды, потом в третий раз. Потом аккуратно сложила её и убрала в ящик, где уже лежали другие его послания. Она не стала отправлять ответ. Вместо этого она приняла душ, оделась в тщательно выбранное платье — черное — собрала волосы в низкий пучок и аппарировала в Шотландию. Открытие должно было пройти идеально. А всё остальное… она решит потом. Когда увидит его. Когда поймёт, что чувствует, глядя в эти серые глаза — уже трезвые, уже не затуманенные огневиски. А пока — работа. Только работа. Остальное подождёт.