Седьмой год

К вечеру погода окончательно обезумела. Ветер выл в трубе так, что казалось, будто сама гостиница стонет от боли, а дождь хлестал по стёклам сплошной стеной, превращая вид из окна в мутное серое месиво. Гермиона сидела на кровати, закутавшись в два одеяла, и смотрела, как пламя единственной свечи мечется от сквозняка, проникающего сквозь щели в старой раме. Магические светильники погасли больше часа назад, и администратор, пожилой волшебник с трясущимися руками, обошёл номера, разнося огарки и бормоча извинения. Генератор не запускался, резервные чары сбоили, и единственным утешением было обещание, что к утру всё починят. В номере стоял промозглый холод. Камин, который она безуспешно пыталась разжечь ещё днём, теперь окончательно погас, распространяя запах сырости и гари. Она натянула одеяла до самого подбородка, но это почти не помогало — пальцы ног в шерстяных носках онемели, а дыхание вырывалось облачками пара. Она думала о том, что завтра, как только разрешение Причарда окажется у неё в руках, она аппарирует отсюда без оглядки и больше никогда не вернётся в этот проклятый Уэльс. В дверь постучали — коротко, два удара. Она узнала эту манеру сразу и, не спрашивая, поднялась, кутаясь в одеяло, и открыла. Драко стоял на пороге с охапкой пледов, перекинутых через плечо, и папкой под мышкой. В одной руке он держал свечу в жестяном подсвечнике, пламя которой металось на сквозняке. На нём был толстый свитер с высоким горлом, а на ногах, кажется, две пары носков — она заметила это по тому, как смешно топорщилась ткань на щиколотках. Волосы, обычно зачёсанные назад, сейчас падали на лоб влажными прядями — видимо, он выходил на улицу и попал под дождь. Шрам на скуле, который она впервые заметила несколько дней назад, в свете свечи казался тонкой серебряной нитью, рассекающей бледную кожу. — У тебя тут ледник, — сообщил он, заглядывая через её плечо. — У меня камин работает. Окна на подветренную сторону, не дует. Перебирайся, если хочешь дожить до утра. — Я не замёрзну, — автоматически ответила она, хотя зубы уже выбивали дробь. — Замёрзнешь. — Он не спорил, просто констатировал факт. — И мне нужно проверить сметы по Корнуоллу. Одному скучно. Идём. Это не было приглашением. Это была логистика. Гермиона ценила такой подход. Она молча собрала свои папки, накинула пальто поверх свитера и пошла за ним по тёмному коридору, ориентируясь на колеблющийся огонёк его свечи. Его номер действительно оказался островком жизни. Камин гудел ровно, выбрасывая снопы искр, и от него шло такое тепло, что Гермиона сразу сбросила пальто и потянулась к огню, как замёрзший зверёк. Драко запер дверь, расстелил на полу перед камином один из принесённых пледов и сел, прислонившись спиной к кровати. Она устроилась напротив, на безопасном расстоянии, поджав ноги и разложив вокруг себя пергаменты. Работали молча. Ветер выл в трубе, дождь сек по стёклам, но здесь, в круге света от камина и трёх свечей, расставленных по комнате, было почти уютно. Гермиона проверяла цифры, делала пометки, изредка задавала вопросы — сухо, по делу. Он отвечал, не поднимая головы. В какой-то момент она заметила, что он снял свитер и остался в одной рубашке с закатанными рукавами — жар от огня сделал своё дело. Она отвела взгляд, но успела заметить, как тени играют на его предплечьях, обрисовывая рельеф мышц. Она одёрнула себя. Работа. Только работа. Прошло около часа. Гермиона закончила со сметами и отложила перо. Драко всё ещё что-то писал, склонившись над пергаментом. Она смотрела на его макушку, на то, как свет камина золотит влажные волосы, на то, как двигается его рука с пером — быстро, уверенно. Потом перевела взгляд на его пальцы: длинные, с аккуратными ногтями и выступающими костяшками, они сжимали перо с той же точностью, с какой он, наверное, держал палочку или пробирку. Она вспомнила, как эти пальцы касались её тогда, в Хогвартсе, — легко, почти невесомо, но оставляя после себя жар. Вспомнила, как они сжимали её талию, скользили по спине. Воспоминание было острым, неожиданным, и она тут же попыталась его отогнать. Он пошевелился, меняя позу, и рубашка натянулась на его спине, обрисовывая широкие плечи и узкую талию. Гермиона невольно задержала взгляд. В школе он был худым, но жилистым, а за эти годы раздался в плечах, обзавёлся мышцами, которые сейчас, в свете камина, казались высеченными из тёплого камня. Лопатки двигались под тканью, когда он склонялся над пергаментом, и она поймала себя на том, что не может отвести глаз. Что я делаю? — спросила она себя, но не нашла ответа. Вместо этого продолжала смотреть — на его затылок, на то, как вьются влажные волосы у шеи, на то, как напрягаются мышцы предплечья, когда он переворачивает страницу. В комнате было тепло, тихо, только треск дров и шорох бумаги. И в этой тишине, в этом тепле, в этом замкнутом пространстве, отрезанном от мира штормом, что-то медленно менялось. Она чувствовала это кожей — как нарастает напряжение, как воздух становится гуще, как её собственное дыхание замедляется, подстраиваясь под ритм его. Он поднял голову и встретил её взгляд. Ничего не сказал. Просто смотрел — без вопроса, без ожидания, без вызова. В его серых глазах, подсвеченных оранжевым пламенем, она не увидела ни насмешки, ни холода. Только её собственное отражение — маленькое, потерянное. И ещё что-то, чему она не знала названия. Что-то тёплое, живое, от чего у неё перехватило дыхание. Она хотела его поцеловать. Мысль возникла внезапно, ярко, и она не стала её прогонять. Впервые за долгое время она позволила себе просто чувствовать, не анализируя, не взвешивая. Она встала, сделала два шага, сократив расстояние до нуля, и опустилась перед ним на колени. Он не двинулся, не сказал ни слова — только смотрел, как она приближается, и в его глазах разгорался тот самый огонь, который она так хорошо помнила. Она положила ладони на его плечи, чувствуя, как напряжены мышцы под тканью рубашки, и медленно, словно давая себе время передумать, наклонилась и поцеловала его. Губы у него были тёплыми, чуть сухими от жара камина. Она прижалась к ним осторожно, почти робко, но он не ответил — замер, давая ей вести. Она провела языком по его нижней губе, пробуя на вкус — соль, виски, что-то тёплое, только его, — и только тогда он ожил. Его руки легли на её талию, сжали, притягивая ближе, и поцелуй стал глубже, жёстче. Она почувствовала его зубы на своей губе — лёгкий укус, от которого по телу пробежала дрожь, и ответила тем же, кусая в ответ, слыша его тихий, хриплый смех. — Ты всегда была такой кусачей, Грейнджер? — прошептал он ей в губы, и в его голосе был азарт. — Заткнись, Малфой, — выдохнула она, но в голосе не было злости. Только желание. И вызов. — Заставь меня, — ответил он, и его глаза, потемневшие, расширенные, блестели. Она снова поцеловала его, на этот раз без осторожности. Её язык проник в его рот, и он встретил его, отвечая с той же жадностью. Его руки скользнули под её свитер, ладони легли на голую кожу спины — горячие, требовательные. Она вздрогнула, но не от холода, а от того, как мучительно хорошо было это прикосновение. Он провёл пальцами вверх, по позвоночнику, медленно, изучающе, задерживаясь на каждом позвонке, и она выгнулась, прижимаясь к нему теснее. — Свитер мешает, — пробормотала она. — Так сними его, — в его голосе был тот же вызов. Она отстранилась, стянула свитер через голову и бросила в темноту. Под ним была тонкая майка, и он, не теряя времени, потянул её вверх. Ткань зацепилась за заколку в волосах, и он, помог ей освободиться — его пальцы запутались в её локонах, вынимая заколку, и волосы рассыпались по плечам. Он замер, глядя на неё, и провёл ладонью по прядям, пропуская их сквозь пальцы. — Я скучал по этому, — сказал он тихо, почти неслышно. Когда майка полетела вслед за свитером, он снова замер, глядя на неё — на ключицы, на грудь в простом хлопковом бюстгальтере, на то, как вздымается и опускается её живот от частого дыхания. Его взгляд был тяжёлым, голодным, и она почувствовала, как внутри разливается жар. — Что, Малфой, передумал? — спросила она, и в её голосе был вызов. Вместо ответа он подался вперёд и поцеловал её в шею — туда, где бился пульс. Его губы были горячими, язык оставлял влажный след, и она запрокинула голову, вцепившись пальцами в его плечи. Он целовал её шею, ключицы, спустился ниже, к краю бюстгальтера, и она почувствовала, как его пальцы нашаривают застёжку на спине. Движения были неловкими, торопливыми — он явно нервничал. — Не разучился? — усмехнулась она, помогая ему. — Помолчи, — буркнул он, но без злости. Застёжка поддалась, и ткань соскользнула с её плеч. Он отбросил бюстгальтер и замер, глядя на неё. Его глаза потемнели, зрачки расширились. Он медленно, словно боясь спугнуть, накрыл её грудь ладонями. Его пальцы были горячими, чуть шершавыми от чернил, и она закусила губу, сдерживая стон. Его большие пальцы обвели соски, и она почувствовала, как они твердеют. — Красивая, — сказал он как факт. Он наклонился и поцеловал сначала одну грудь, потом другую, медленно, смакуя. Его язык обводил сосок, губы втягивали его, и она запустила пальцы в его волосы, притягивая ближе. Он целовал её грудь, живот, спускаясь всё ниже, и каждое прикосновение отзывалось дрожью. Она смотрела на его макушку, на то, как двигаются его плечи, на то, как играют мышцы на его спине, и чувствовала, как внутри нарастает голод. — Ты в одежде, — напомнила она. — Это нечестно. Он усмехнулся, отстранился и одним движением стянул рубашку через голову. В свете камина его кожа казалась золотистой, и она видела каждый мускул на его животе, каждую тень. Шрам на скуле, шрам на ребре и ещё несколько мелких, которых она раньше не замечала. Она провела пальцами по его груди, чувствуя, как вздрагивают мышцы, как он задерживает дыхание. Его кожа была горячей, гладкой, и она провела ладонями по его плечам, по рукам, чувствуя, как перекатываются бицепсы. Его костяшки были сжаты в кулаки — он сдерживался. — Боже, — сказала она, не ожидая, что произнесёт это вслух. Он ничего не ответил, только глаза потемнели ещё больше. Он притянул её к себе и поцеловал — глубоко, жадно, и она почувствовала, как его руки ложатся на её бёдра, как пальцы поддевают край её брюк. Она помогла ему, и через минуту брюки вместе с бельём оказались на полу. Он стянул с неё носки и поцеловал каждую ступню — быстро, почти невесомо. Она дёрнулась от неожиданности, но он уже укладывал её на расстеленный плед перед камином. Она лежала обнажённая, чувствуя, как жар от огня ласкает кожу, и смотрела на него. Он стоял на коленях рядом, всё ещё в брюках, и его взгляд скользил по её телу — медленно, изучающе, словно он запоминал каждую чёрточку. Потом он наклонился и поцеловал её в губы — нежно, почти благоговейно, — и она ответила, запуская пальцы в его волосы. Его губы снова нашли её шею, ключицы, грудь. Он целовал её рёбра, впадинку пупка, внутреннюю сторону бёдер — медленно, мучительно, и она выгибалась, впиваясь пальцами в плед. Его язык касался её кожи, оставляя влажные дорожки, которые тут же высыхали от жара камина. Она чувствовала, как внутри нарастает напряжение, как каждый поцелуй, каждое прикосновение приближает её к краю. Когда его губы наконец коснулись её там, где она хотела больше всего, она застонала — громко, не сдерживаясь. Его язык двигался медленно, изучающе, и она чувствовала, как его пальцы сжимаются на её бёдрах, удерживая её. Он поднял голову и посмотрел на неё — его губы блестели, глаза горели, — и в этом взгляде был чистый голод. — Не останавливайся, — выдохнула она, и он усмехнулся, прежде чем снова склонить голову. Он довёл её до грани, но не позволил сорваться — отстранился, тяжело дыша, и посмотрел на неё снизу вверх. Она, не выдержав, потянула его на себя, чувствуя, как его тело накрывает её, как его эрекция прижимается к её бедру сквозь ткань брюк. — Хватит, — прошептала она, расстёгивая его ремень дрожащими пальцами. — Я только начал, — ответил он, помогая ей. Она стянула с него брюки вместе с бельём, и он наконец оказался полностью обнажённым. Она провела ладонями по его груди, животу, ниже, обхватывая его, чувствуя, какой он горячий, твёрдый, как он вздрагивает от её прикосновений. Он замер, закрыв глаза, и она видела, как напряжены его мышцы, как он сдерживается из последних сил. — Смотри на меня, — сказал он, входя в неё. Она смотрела. В его глазах — ни насмешки, ни холода. Только она. Только они. Он двигался медленно, давая ей привыкнуть, и она чувствовала, как её тело растягивается, наполняется, как каждое его движение отзывается волной жара. Его лоб прижимался к её лбу, дыхание смешивалось, и она слышала его тихие, хриплые стоны. Он начал двигаться быстрее, и она подстроилась под его ритм, вскидывая бёдра навстречу. Его руки сжимали её талию, притягивая ближе с каждым толчком, и она впивалась ногтями в его плечи, оставляя следы. Он шептал её имя — снова и снова, как молитву, — и она отвечала, сбивчиво, хрипло. Камин потрескивал, тени плясали на стенах, и мир сузился до этого пледа, до этого жара, до этого мужчины, который двигался в ней, заполняя её всю. Финал наступил резко, почти болезненно. Она выгнулась, вцепившись в него, и волна удовольствия прокатилась по телу, смывая всё — мысли, страхи, прошлое. Он рухнул рядом, тяжело дыша, и они оба замерли, глядя в потолок и слушая, как шторм снаружи начинает стихать. Гермиона лежала, чувствуя, как остывает кожа, и в голове было странно пусто. Она не жалела — это было бы глупо. Но и радости не было. Только тихое, глубокое удовлетворение и покой. Она повернула голову и посмотрела на него. Он лежал, закинув руку за голову, и тоже смотрел в потолок. Его грудь всё ещё вздымалась, на коже блестели капли пота. Шрам на скуле в свете угасающего камина казался серебряным. С ним был самый лучший секс в жизни. Мысль возникла сама собой, спокойная, как констатация факта. Она вспомнила Эдмунда — коллегу из Отдела тайн, с которым встречалась полгода. Он был внимательным, старательным, но всё, что происходило между ними в постели, было пресным, механическим. Она никогда не теряла голову, не забывала дышать. И до него был ещё один — короткая связь с маглом, с которым познакомилась в баре. Он был милым, но неумелым, и она часто ловила себя на том, что думает о посторонних вещах, пока он двигался в ней. С Драко всё было иначе. Не потому, что он был искуснее — хотя, возможно, и так. А потому что с ним она чувствовала себя живой. Каждое прикосновение отзывалось в каждой клетке тела, каждый взгляд заставлял сердце биться быстрее. Она не думала о том, как выглядит, не контролировала себя. Просто отдавалась моменту. И это было… освобождающе. Она не стала вставать и собирать одежду. Впервые за долгое время ей не хотелось убегать. Она осталась лежать рядом с ним, чувствуя, как тепло его тела постепенно согревает её остывающую кожу. Драко повернулся на бок и посмотрел на неё. В его глазах, всё ещё тёмных, но уже не голодных, было что-то, чего она не видела раньше. Нежность? Нет, скорее, решимость. — Я хочу, чтобы ты была моей, — сказал он. Голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Не на одну ночь. Не пока мы работаем над этим чёртовым проектом. По-настоящему. Я устал от полумер, Гермиона. Я хочу просыпаться с тобой, пить с тобой кофе, ссориться из-за ерунды и мириться. Я хочу, чтобы ты была со мной. Вся. Без остатка. Она молчала, глядя на него. Внутри неё боролись страх и желание. Страх, что он снова исчезнет, что всё это окажется очередной игрой. И желание — острое, почти болезненное — поверить ему, позволить себе быть счастливой. — Я не готова дать ответ прямо сейчас, — сказала она наконец. — Но я не уйду. Он кивнул, принимая её слова. Потом протянул руку и притянул её к себе. Она положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Его пальцы медленно перебирали её волосы, и она чувствовала, как последнее напряжение уходит из тела. За окном стихал шторм, а в камине догорали угли. Она засыпала, и впервые за долгие годы ей было спокойно.